Пролог

«…Грешить бесстыдно, непробудно, Счет потеряв ночам и дням, И, с головой от хмеля трудной, Прийти сторонкой в божий храм»      Александр Блок      Листы были истрепаны и грязны, и по ним можно было прочесть их историю. Триста с лишним страниц аккуратно кто-то обвязал клейкой лентой. Текст был расчленен, и каждая часть выброшена в мусорный ящик. Четыре мусорных ящика приняли на себя этот груз, но никакой трагедии за этим не стояло. Просто тот, кто перевязывал папку, очень не хотел, чтобы прочли русский текст.      Что делать, у каждого свой скелет в шкафу. У кого скелет, у кого дохлая кошка, а у кого – просто фарш, забытый в отключенном на лето холодильнике. И выбранный способ защиты, вероятно, соответствовал опасности.       *     *     *         Проснувшись, он первым делом открывал клапан своей турбины.      «Ну, вот, - думала за стенкой старуха, которая вообще думала куда больше, чем он полагал. – Ну, вот он уже и проснулся…»      Допустим теперь, что этому человеку надо уезжать. Но сначала он хочет зайти в интернет, чтобы, скажем, поздравить своих коллег с новым годом.      Вдруг звонок. Это дочь старухи-хозяйки квартиры, где он снимает комнату, звонит ей, чтобы сообщить, что в их магазине со скидкой продают, скажем, кур. Да, кур.      Несмотря на то, что он еще полчаса слышит из-за двери мерзкое старушечье вяканье, он не устает нажимать на connect, чтобы убедиться, что no dialing tone. С трудом дожидается конца разговора, а там – Line is busy! Line is busy! Try again later. Гроза сломала линию, а ремонтники бастуют. Между тем за окном уже почти светло, и он удивляется: сколько времени? И тут мы сполна познаем подлость этих новых электронных будильников. Минутная стрелка остановилась, зацепившись за указатель звонка, а потом снова пошла, как ни в чем не бывало. Таким образом, у него на полчаса меньше времени, чем он рассчитывал.      Человек начинает собираться. У него, безусловно, отработана технология сбора в его нехитрые командировки, но он торопится, а значит, выбит из колеи. Иначе просто не объяснить того, что он делает. Берет пачку только что отпечатанных листов… И, хотя вероятность того, что кто-то это прочтет, невелика, ему хочется еще больше подстраховаться. И вместо того, чтобы спрятать листочки в шкаф, он решает взять их с собой. А чтобы не забыть, кладет их на видном месте, на кровати. Картинкой вверх.      Дальнейшее вовсе не подразумевает злого умысла. Наш герой чувствует, что опаздывает, но тут хозяйка квартиры внезапно стучится в комнату: «Вас к телефону». Происходит, видимо, важный для него разговор, после которого он еще некоторое время корчит рожи перед телевизором в хозяйкиной комнате, где стоит телефон. И только потом уезжает.      Через семь или восемь автобусных остановок он вдруг испытывает пронзительное ощущение, что он голый. Выпрыгивает из автобуса и ловит первое же такси, но такси не может вернуть его обратно: район перекрыт, полиция обнаружила подозрительный предмет. Чья-то сумка или рюкзак.      Расплатившись с водителем, он бежит под дождем не ощущая усталости, пока не достигает конца километровой пробки, а дальше – все, дальше полиция не пускает даже пешеходов.      Пристраивается за спиной девочки-полицейского, выдувающей пузыри из жвачки, и с полчаса наблюдает, как к его остановке подъезжает синий микроавтобус, и люди в бронежилетах выкатывают из него какой-то аппарат. Затем звучит выстрел, и внезапно полиция снимает оцепление: предмет обезврежен. Человек подбегает, наконец, к воротам своего дома.      Закроем глаза. Откроем глаза.      Такое чувство, что он присутствует на месте собственного убийства.      В любом случае ясно, что, для него наступает теперь другая эпоха… Не то слово: новая эра! И первые признаки наступления этой новой эры – вот, каковы. У ворот лежит куча вещей: старые трусы, булочка, разорванная на две части, бутылка воды (совершенно целая) осколки плейера с наушниками, которыми он спасался от доносящихся из-за двери голосов. Но это же мой плейер! - доходит до него. Это же мой пиджак. Это мои грязные, скомканные носки. И все это смято, разорвано, свалено в кучу, и на этой куче топчется сатир - муж квартирной хозяйки в одних трусах, волосатый, как облепленный волосами обмылок в общественной бане. Топчется и танцует, топчется и танцует, а руками делает так: оп! Оп! Будто хочет вывинтить с потолка одновременно две лампочки:       - Тара-ра! Тара-ра!      А вот никогда вам теперь не подать на нас в суд. Чего это вы подадите на нас в суд? Что угодно мы с вами можем сделать теперь, и этого будет мало, потому что такие люди, как вы… Такие люди… Такие люди…      Перво-наперво на человека нападают, как зевота, какие-то волнообразные движения плечами – подкачка телом его бесшабашного настроения, так, что в конце концов это превращается в ужимку или гримасу:      Так, да? Так?          Он бы сел, но там мокро. А вообще-то – чего сидеть? C вещами на выход. С какими вещами? Чтобы забрать хоть что-нибудь из вещей, надо для начала сосредоточиться. Вскоре ему почти удается сфокусировать зрение в достаточной степени, чтобы различить в этом хаосе цветовых пятен свой компьютер. Он валяется рядом с подобранной стариком на свалке стиральной машиной. Монитор. Они оставили только монитор. Неграмотные, они посчитали, что компьютер – это монитор, а сам ящик с процессором всегда называли «дисковод»; вон видна прорезь на месте, где должен быть диск, но там нет ничего, и дождик накрапывает прямо вовнутрь.      Новая мысль: может ли компьютер работать со снятой крышкой под дождем, и можно ли потом, высушив его, восстановить его функции? Ответ: скорее всего, нет. Но если да, если есть хоть малейшая вероятность, что да… Следует немедленно, как можно быстрее вырвать дисковый разъем из слота, и самым варварским способом, каким только можно, загнуть стерженьки. Загнуть к чертовой матери, чтобы никто никогда не смог ничего туда подсоединить.      Какой-то сигнал или, наоборот, помеха возле правого уха. Это звук. Звук? Кто-то сверху залаял, он смотрит, а там дерущиеся голуби... нет, не то. Более монотонный: как «И-и-и-и-и!» или «А-а-а-а-а!» Через некоторое время ему удается определить, что звук этот издает хозяйка квартиры; такой звук можно с равным успехом издавать и на вдохе и на выдохе, так что ей даже не надо переводить дыхание; и еще машет пальцем перед его лицом столько времени, сколько нужно, чтобы он это заметил:      – Не хочу, чтобы вы у нас жили, не хочу, чтобы вы у нас жили…      Неадекватность. У них есть право на неадекватность. Возраст позволяет им не следовать логике и здравому смыслу. В самом деле. Причем здесь здравый смысл, у них три дочери и семь внуков. Кета-зубатка, вот они, кто. Мозг выработал ресурс и умер, а плоть распадается на куски. Живые рыбьи скелеты, объединились для совместного проживания и совместного медленного разрушения. И вдруг начинают бить по воде хвостом раз, другой, третий…      Но тут хозяйку посещает свежая идея. Она своим утиным шагом спешит к телефонному столику. Что она там ищет? Держу пари, что телефон матери и московский телефон бывшей жены нашего героя. Они где-то записаны, она просто не помнит, где.      О-о-о-о-ой! Это же надо? Вот, какой у них сын. Вот, какой у них папа. Вот он, чем занимается. Конечно, надо рассказать. А как же. А вы как думали.      Тут вся надежда не на его мольбы, а на то, что ей в голову придет какая-нибудь другая идея и она забудет о том, что хотела звонить. (Только бы это не была мысль вызвать полицию).      - Где этот телефон? Где этот телефон?        - А вот это что? – вдруг выкрикивает дед, вынимая откуда-то жесткий диск, а на нем список сайтов, которые наш герой посещал. Это дед уже точно не сам, кто-то надоумил. Нашлись люди (зятья?), которые, увидев оставленные им листы, сумели разглядеть рядом принтер. Включили компьютер. Но ведь он всегда вынимает шнур! Трудно что ли подобрать шнур? Это защита от любопытных, а не от догадливых. – Смело выбрасывайте, - сказали догадливые, - потому что с такими людьми, как он можно делать все, что угодно; такие картинки – это тюрьма, да еще по позорной статье, а значит, в самых тяжких условиях; если честно, с его соматикой – просто смерть, причем, смерть мучительная…      С лицом старика начинает что-то происходить, словно он наглотался наркотиков. Его можно понять. В первый раз перед ним стоит человек, который сейчас абсолютно и безоговорочно находится в его власти. То есть, с ним можно сделать все. Не «почти все», а все. И никто ничего не скажет. Как если бы его вдруг спросили: скажи, Яаков, а что бы ты стал делать, если бы вдруг выиграл миллион? А он и не знает.      Может быть, для начала взять его за нос и поводить два-три раза вперед-назад?      Старик вдруг подбрасывает веером пачку листов, оставленную на кровати, и нашему герою кажется, что все бумаги сейчас взовьются в вихре и ударят ему в лицо, как вихрь осенних листьев, - настолько происходящее нереально. И в этом месте «компьютер» в его голове как бы вдруг зависает на несколько секунд, и ход его мыслей обрывается тишиной. Ничего, просто белый фон, пустота. Какой-то логический парадокс, катастрофа с падением электронов на атомные ядра и поглощением всем всего.      Вот только сейчас он начинает догадываться о природе сил, которые за него взялись. В принципе, этого следовало ожидать. А ведь эти силы (для проникновения которых Интернет предоставляет уйму возможностей), - им ничего не стоит разрушить чью-то отдельно взятую жизнь, да что там, - целую страну! Потому что страна, где законы диктуют люди, столь бесстыдно желающие остаться в плену у символов; страна, в которой действует мелочная домашняя тирания абстрактных понятий, тирания, боязливая до слепоты, тирания в тапочках, в принципе, такая страна…      Но тут звонит мобильный телефон. Надо же, а он и забыл про него! Это с работы:      «Вы, конечно, вернетесь?»      «Да! Да! Дайте мне только несколько дней…»      Первым делом человек подбирает, чтобы унести, компьютер, развороченный так, словно гигантские птицы пытались выклевать его железные кишки, да так и не смогли. Нет, сначала листы. Главное – листы. Палочкой разгребает кучу листов… кстати, что там? Какие-то «Сны на Тему». Каждый имеет право записывать свои сны, не так ли?      Но «Тема» уж очень своеобразна.      Правда, в лавках Старого Города, говорят, до сих пор продают чудные черные плетеные кнуты, сама Тема как таковая, - изъята из здешней жизни, вырезана, ампутирована, как желчный пузырь. Жить можно, но качество жизни, конечно, другое. Его не поймут.      Обматывает злополучную кипу листов скотчем и несет ее к группе мусорных контейнеров под рекламным щитом. Потом какое-то время стоит, уставившись на один из мусорных ящиков, у которого свалена куча свежих, только что срезанных веток. Сотни веток - глянцевых и блестящих, чуть еще влажных после дождя и от этой влаги - тяжелых и гибких, с колючками и без. И какая-то птичка на ногах – веточках роется в них эдак по-деловому. Так хозяйка грохочет ящиками письменного стола, пытаясь извлечь оттуда – что? Быть может, волшебный артефакт, способный унести нашего героя в другой мир или вернуть все, как было?      Секунду, - думает человек. - Я ведь так до конца и не осознал, что произошло. Я убил все, что строил тридцать лет – этот протез между мной и окружающим миром. И полоса стабильности и покоя, когда душа моя тихо сгрызала сама себя, - полоса эта в ближайшем обозримом будущем закончилась. С вещами на выход, говорите. Но где он, выход?      Вот мне в третьем классе казалось, что ничего невозможного нет в том, чтобы одним махом взбежать по отвесной стене девятиэтажного дома – как следует разогнавшись, для чего просто надо собрать всю волю в кулак. Жаль только, что вопрос - как именно собирают волю, я все откладывал на потом. Не понимая, что потом не будет.      Так может быть, пришло время еще раз попробовать?      Вот хоть эта пальма с бахромой, - ее пусть не будет. И слонового дерева с корой шипастой, как шкура динозавра, - наверное, так могут выглядеть яблони которые на Марсе будут цвести. И не будет этой вечной запутанности души, задушенной стыдом, как плод пуповиной. А будет улица знакомая и нездешняя. И на ней дом с обвалившейся штукатуркой, где воздух парной и съедобный, как внутри хозяйственной сумки с продуктами. И дверь в квартиру, где ты падал когда-то ничком на кровать, в свежесть только что постиранного белья.    Напрягись, ну?    Еще попытка. Которая по счету? И каким звуком выразить этот неслышимый миру крик, это удушье, попытку дышать сквозь зажатые нос и рот, когда никого в этом мире не беспокоят чужой крик и чужое дыхание:      «М-м-м-м-м!..» А может быть, лучше - «Н-н-н-н-н!..»       Почти получилось. Почти! Достаточно сделать шаг. Интересно, что мысль об этом вызывает у человека вовсе не страх. Нет, не страх, а скорее ощущение какого-то странного и болезненного застолья. Быть может, последнего застолья мирного времени, когда каждый боится опоздать на поезд, и украдкой глядит на часы, оттягивая минуту, когда надо будет встать и сделать шаг из нагретой комнаты в осеннюю ночь, прямо в бьющий по глазам дождь, в холод, в мрак, в неизвестность.      В следующую минуту человека на этом месте уже нет. Может быть, у него все получилось, как он хотел. А может, он просто сделал этот шаг, завернул за угол и исчез.      Листы остаются лежать.