Сон первый

«Отца нашего звали Сека. Он работал бакенщиком на острове посередине реки. Всю неделю он отсутствовал, но когда в субботу вечером приезжал домой мы с моим младшим братом натягивали на себя по трое штанов и готовились к худшему...»           Я еще успел разглядеть краешек иллюстрации - голова девочки, лицо с напуганными глазами, косички, а пониже - еще чья-то макушка - должно быть, ее младшего брата. И все это выглядело очень заманчиво, особенно если учесть название повести, хоть и чудовищное, но тоже очень заманчивое: «Тоскуй, тоска, секи, Сека!» И надо же, надо же было проснуться в такой момент. Не дочитать такую повесть!      А ведь времени было достаточно, во сне, естественно. Только надо было следить, чтобы никто не подглядывал. Во сне за мной подглядывали! Это было странно. Все вокруг знали, о чем эта книга, но никто не видел в этом ничего предосудительного: ведь если человек в этом смысле «нормален», значит он в принципе не способен ни о чем не догадаться, и нет нужды скрывать от него свой интерес. А если догадывается, значит он - такой же, как я, и остерегаться его тем более, незачем! Во сне я это хорошо понимал, но все-таки продолжал следить.      А потом снаружи раздался шум, я буквально взвыл от досады, но, как оказалось, не проснулся, а плавно перешел в другой сон. Я был на приеме у терапевта. Врач - реально существующая женщина лет пятидесяти. Какие-то слабо эротические эмоции, связанные с необходимостью раздеваться. Потом на автобусной остановке вспоминаю, что забыл сказать доктору самое главное, ради чего приходил на прием. Звоню ей из автомата:      - Извините пожалуйста, а вы не могли бы мне дать направление к яйцеведу? А то мне все кажется, что у меня одно яичко больше другого.      Врач (кокетливо):      - Н-не-е-е-ет!      - Почему?      - Мне так не интере-е-е-есно!      - Сами хотите взглянуть?      - Да-а-а-а!      - Когда?      - Я сейчас не могу-у, у меня другая женщина.      - Хорошо, я приеду через час.      …Мы спускались с гор по шоссе. Вернее, я сам был – шоссе: ноги, согнутые в коленях – как горный серпантин, а внизу какая-то девушка или деревушка… Впрочем, наступил такой фонетический момент, когда все равно.      - Скажи!      - Что?      - А если…      - Если – что?      - Если бы вы хоть чуть-чуть?      - Что?      - Хоть самую малость!      - То, что?      - Что бы было порка, да? Порка?      Девушка раздвинула губы в улыбке, и я увидел деревню, и в деревне осень, и красные листья, и слякоть, а в слякоти – дугой вставший коротенький заборчик. Это были ее зубы. Мы боремся:      - Не желаю, чтобы ты до меня дотрагивалась. Вообще!      - Но я только хочу сделать тебе подарок!      - Вот как? Мы уже на ты?      - Но я только хочу…      Обычно меня выручает хозяйская собака. Она начинает лаять на почтальона, и я просыпаюсь. Но сейчас меня разбудила не собака, а что-то другое. Не лай, а какой-то другой звук, за который я ухватился, как за протянутое весло  в последнем судорожном усилии сбросить с себя ее руки, много рук, так что эта девушка под конец уже представлялась мне в виде какой-то вязанки хвороста, от которой я с болью пытаюсь отодрать свою задницу. До чего она, кстати, там дотрагивается? Это член, мой член. Она хочет приколоть к нему бриллиантовую сережку. Дернувшись, я сломал ее, а потом под пальцами обнаружил голубоватый ромбический кристаллик со звеньями золотой оправы. Когда я проснулся, то он исчез.       Я лежал с колотящимся сердцем и с легкой грустью, какая бывает от музыки, что писали для старых детских фильмов. Очень старых. Под эту музыку старший брат говорит Мальчишу-Кибальчишу: «Щи в котле, каравай на столе, вода в ключах, а голова - на плечах». Я, мысленно, добавляю: «Ремень на гвозде, там, где ему и полагается быть». Как символ благополучия и достатка в доме. Потому что отцы вовсе не ушли воевать с проклятыми буржуинами, а находятся дома. А буржуин – всего-навсего хозяин соседского сада - с длинным и гибким прутом в руке.      На этот сад Кибальчиш совершил вчера набег, за что ему и попало. А потом буржуин нажаловался отцу, и дома Мальчишу всыпали дополнительно.      И все это называется «счастливое детство». Хотя, что такое счастье – это каждый понимал по-своему, - продолжал я сочинять, - не потому, что выходило очень умно, а потому, что вот так, лежа, еще не проснувшись, необыкновенно легко придумывать всякую чушь. Но каким же вовлеченным надо быть в сам процесс добывания информации об этом, если даже сниться начинает не порка, а книги о ней!      Мало того, что я наяву ночь за ночью скачиваю из интернета картинки, сотни мегабайт картинок, затем уничтожаю. Скачиваю - и снова уничтожаю, и все-таки через сутки опять скачиваю. Я еще и во сне – во сне! - продолжаю свои заходы в интернет. Во сне выстаиваю у входа в кинотеатр очередь за билетами на фильм, который не никогда не начнется. Во сне роюсь в библиотеке. В тот раз мне приснилась какая-то совершенно невероятная по богатству библиотека; один только зал новинок занимал несколько этажей. И я там работал, вернее, делал вид, что работал. На самом деле просто сидел, разговаривал сам с собой вслух, и меня тошнило от кислого запаха моих истлевших бумаг, которые надо было разобрать, проверяя текст на предмет подземных ходов и тайных неожиданных пещер; раз за разом читая, словно простукивая, чтобы с замиранием сердца подобраться наконец к сладкому, подозрительно гулкому кусочку…      Вчера на дне рождения у М***, от которых я возвращался на автобусе. Эта их гостья из Москвы, учительница, Регина.      Стоп. Это же был мой день рождения, а не их.      Мне вчера исполнилось сорок лет, вот оно что.      Я лежал. Музыка больше не звучала. События вчерашнего дня тоже явно нуждались в том, чтобы их разобрать.      Сорок лет. Время перехода от шуток по поводу своего возраста к неподдельному ужасу от него.      И надо было вчера по этому поводу хоть для приличия что-нибудь выпить, но я этого не сделал. И надо было, хоть для приличия, что-то написать. Но я этого тоже не сделал, а вот, что я сделал: отключил мобильный телефон, запер комнату и отправился на местные выборы - дежурить в качестве наблюдателя. И уже там решил: чего ради я буду зря сидеть восемь часов за столом? И вместо официальной статистики записывал имена, адреса и телефоны обратившихся ко мне красивых женщин. А потом долго не мог понять, зачем я это делаю. Воистину, перед тем как покинуть тебя, твой разум изменит тебе раз и другой. Но ты и это ему простишь.      С другой стороны, а что еще было делать в этот выходной? Лежать дома и слушать, как на кухне варится чужой суп? Или смотреть телевизор в большой комнате, вместе с хозяевами квартиры глотая протухшие куриные головы их сериалов и телевикторин? Или рыскать по центру города, битком набитому автобусными остановками, у которых люди невольно ускоряют шаг, – чтобы среди их минутной целеустремленности незаметен был мой темп ходьбы. Как будто мне там, в конце улицы что-то нужно. А на самом деле, ничего мне там было не нужно.      Сорок лет, и что мы имеем? Съемную комнату, дрянные котлеты в холодильнике, странные сны, и не менее странные желания, о которых никому нельзя рассказать. Но от которых невозможно избавиться, и которые с возрастом становятся только сильнее, и в итоге вся твоя жизнь – лишь малая добавка к тому, о чем нельзя рассказать. Но можно попытаться найти кого-то, кому можно приоткрыть занавес хоть чуть-чуть. Поэтому сделаем вот что.      Я вновь включил мобильный телефон и набрал номер супругов М***, с которыми был знаком еще по Москве, и у которых был накануне в гостях. Муж М*** взял трубку.      - Ответь, пожалуйста, на вопрос, - сходу огорошил я его. – Сколько времени длится беременность у собак?      - От четырех до шести месяцев.      - Может быть, еще успею сбежать, - сказал я. – Понимаешь, я забыл закрыть дверь в квартиру и нечаянно сделал беременной хозяйскую собачку.      М*** поперхнулся.      …Ужас не в том, что мне не с кем поговорить, - думал я. - Плохо, что я от недостатка общения схожу с ума и общаюсь с теми, с кем мне никак нельзя общаться, чья обволакивающая забота действует мне на душу, как мед на автомобильный карбюратор. Наверное, если мне суждено пережить эти странные времена, я потом буду гордиться тем, что не слишком часто бывал у них. А если нет?      Эти М*** - странные люди. Пригласив меня на такое дело, - не предложили мне выпить – это ладно. Но они мне не предложили даже поесть! Печенье, которое специально к моему приезду испекла их московская гостья, оказалось просто чудовищным. Приходилось запивать его чаем, который остыл уже в момент наливания, потому что, у них там, в горах, по вечерам жуткий холод. (Она, говорят, потом им кричала, что она на таком холоде просидела весь вечер в шелковой блузке, а я этого даже не заметил. Но я заметил. Заметил и оценил это как явный прогресс, потому что в мой первый приезд к ним она вообще была одета, как стол в президиуме).      Поскольку я был один и я был не против, и гостья была одна, если не считать того, что у нее трое детей от разных мужей, а супруги М***, типа, взяли надо мной шефство, оба они с нетерпением ждали, что у нас с ней получится. И когда в первый раз, ничего не получилось, жена М*** спросила:      - Может быть, вы все-таки останетесь?      - Не в таких носках, - ответил я и, когда уже шли к остановке, подумал, что, в принципе, все неловкие положения похожи одно на другое. От напряжения сводит скулы, и трудно выбраться из невероятно закрученных собственных фраз.      Во что-то я влип. В один из моментов нашего разговора с Региной, на одном из его поворотов, на котором, по причине отсутствия опасности, даже не был выставлен предупреждающий знак.      Мы говорили о Радзивиллах и антисемитизме, о странных традициях вербного воскресенья (уже теплее); о моей предстоящей поездке в Москву к бывшей жене (пока под вопросом), о путешествии в Прагу и в Гамбург (добрались-таки и до Гамбурга). Потом я вдохновенно вещал про дорожные столбики в виде полового члена и про Музей секса рядом с вокзалом в Амстердаме.      - И как, нашел там для себя что-то новое? – спросил М***.      - Да, расскажи, расскажи! – подхватила его супруга.      - В музее – н-нет, - выразительно произнес я, особо выделив слово «музей», и понял, что меня вновь уносит куда-то не туда. Из долго закрытого крана вначале капает ржавая вода.      Но и меня тоже можно понять. Когда тебе сорок лет и ты все время один и сутками молчишь, и вдруг появляется собеседник. Партнер! Набрасывает мне мячи ненужного разговора, и я не могу противиться: мое застывшее, затекшее, отсиженное мозговое тело требует делать что-то с этими мячами, и я начинаю говорить, говорить…      И, кажется, пропустил зевок? Это плохо. Рассказчику пропустить зевок – все равно, что вратарю зевнуть мяч от своего же защитника.      Наверное, тогда и надо было уйти. Но не хотелось оставлять не опробованной ни одну из возможностей этого вечера. Поэтому я лишь мысленно встал и пробежался взглядом вдоль стола, чтобы выбрать себе среди гостей М*** в соседки другую даму. Хоть так мне дано в этой жизни выбирать женщин!      И в этот момент шестилетний сынишка той дамы, к которой я собирался подсесть, попытался влезть к ней на колени и неосторожно ботинком испачкал ее платье. Дама демонстративно громко охнула и сказала:      - Ну, все. Илья, снимай штаны.      - Н-не-ет!      - Снимай штаны, я сказала!      Кряхтя от возмущения, ее сын стянул штаны и трусики и встал в позу. Я замер. Все вокруг продолжали говорить, но для меня звуки прекратились, я только ждал, что последует. Сын нагнулся, и мать, не вставая, дала ему легкий шлепок по одной ягодице, - чисто символический: «стрижа» или «ерша», уже стал забывать, как это по-русски… Леща! Это называется «дать леща». После чего сынишка, натянув штаны, побежал по своим делам, а мать продолжила разговор с той точки, на которой он прервался.      Нет, это только мне одному показалось, что он прервался, и все смотрят на меня. Потому что еще в те наивные времена, когда я думал, что я один такой на многие миллионы квадратных километров, и ближе Достоевского и Руссо у меня никого нет, я твердо сказал себе: лучше пусть мои близкие увидят меня мертвым, чем узнают про мои наклонности. И всякий раз, когда глухая стена между явью и моими странными сновидениями начинает давать трещину, - мне это вовсе не в радость, нет. Для меня это как железом по стеклу. Как будто я тайком занимался чем-то постыдным, и вдруг оказалось, что плотная штора, за которой я укрылся от людей - всего лишь полупрозрачная занавеска, меня уже увидели, просто никто еще не разобрался, что я там делаю.      Почти никто. Я поймал на себе взгляд московской гостьи – долгий-долгий, пристальный, очень значительный, такой же, как и мой на нее:      «Ну, каков ты?»      И мысленно сказал: «Та-а-ак».      - Родители, которые бьют своих детей, - осторожно заговорил я.      - Ну и шли бы они к черту, - торопливо ответила Регина. Пожалуй, слишком торопливо, и мой внутренний голос предупредил: «Осторожно! Опасность!» Я был не в своей среде, вдыхая кислород человеческого общения с интенсивностью, превышающей ту, к которой привык.      Последовал очередной провал в памяти, а когда он закончился, диспозиция была вот какова. Гости разошлись, и мы с Региной сидели на диване: я – глубоко провалившись и глядя на нее снизу и сбоку, как менестрель. А она возвышалась на спинке дивана, и от одного нашего вида обоим М*** стало холодно. Они принесли одеяла и набросили на нас, но Регина выбралась, и я один оказался под одеялом.      И тут произошло, на мой взгляд, самое странное. М*** взобралась на колени к М*** и стала подпрыгивать, всем своим видом показывая, что для нас это - пример и взглядом заклиная меня проделать то же самое. Но сесть на колени к Регине я не решался, а если бы она села ко мне на колени, то просто опрокинула бы нас обоих. Она, хоть не толстая, но скроена монументально: широкое основание, а кверху все сужается, как по законам перспективы. И с ней вообще все странно. Например, целовались, а помада осталась, почему-то, у меня на ладонях. А в блокноте, в котором, по правде сказать, я давно уже ничего не пишу, кроме телефонных номеров, потом оказались подчеркнуты три загадочных слова: «Шакалы», «Конница» и «Чапаев». И еще я заметил у нее несколько продольных морщин на шее, похожих на складки на лбу, а руки были моложе, чем шея – с тонкими смуглыми пальцами. Я неожиданно взял ее руку в свою – она не сопротивлялась.      - В детстве училась музыке? – спросил я, резко меняя тему.      - А как же? Закончила музыкальную школу.      - Что играла на выпускном? – продолжал я выспрашивать, нащупывая в памяти лестницу слов «музыкалка – ремень», которая бы позволила мне аккуратно скользнув между Сциллой убивающего желание прагматизма и Харибдой естественного течения мыслей, вести разговор, наваливаясь на Тему, не давая себя с нее сбить. Результат был вовсе не так уж плох, если оценить ту легкость, с которой я нарушил собственный зарок и произнес те слова из моих снов, которые обычно не могу заставить себя выговорить в присутствии других людей. Вспомним только, каких трудов мне стоило в Гамбурге произнести слово – одно единственное заветное слово, и это в присутствии незнакомой женщины, которой я больше никогда не увижу, и которой специально за это заплатил.      - Уже и не помню.      - О! А я… - подхватил я. Палочка-выручалочка была брошена. Я все так же, словно нечаянно, поднес ее руку к губам, затем притянул ее всю к себе и обнял. Она не возражала, только мне показалось, что на губах ее застыла улыбка, такая же неловкая, как и у меня.      «Боже, во что только я ее втягиваю!» – ужаснулся я, чувствуя, как возникает и разрастается новая «виртуальная» ипостась моей личности, столь же несовместимая с моими страхами и мечтами, как и все прочие ипостаси. Ошарашенному мне оставалось лишь наблюдать ее странные телодвижения, производимые под воздействием логики разговора столь же неукоснительно, как тело подчиняется воле физических законов.      - Я так одичал.      - Я тоже.      - Мне сорок лет. Я сильнее.      - Тебе просто надо починить свое Эго.      - А тебе?      - И мне.      - Вот и давай.      - Давай – что?      - Мы с тобой два чернобыльских ежика. Зачем нам ссориться?      - Не поняла.      - Будто бы?      Я, наконец, решился поцеловать ее в губы, и мне, как всегда, не хватило их глубины. Некоторое время мы беспорядочно шарили друг у друга по телу руками, как бы пытаясь что-то расстегнуть. Совершенно не представляю, что бы я стал делать, если бы мне удалось что-нибудь расстегнуть. Не очень понятно было, что вообще можно успеть на этом диване, где нельзя было расстегнуть даже одну бретельку, потому что в любой момент мог войти кто-то из М***. Так что в-сущности, это было продолжением столько раз подводившей меня манеры, которую одна из моих женщин назвала «телячьей». Когда вместо того, чтобы взять инициативу в свои руки или уйти, я вдруг начинал тыкаться, как телок, в губы, теряясь, якобы от волнения, в каше невнятных возгласов: «Да ты… Ты даже не представляешь, как я к тебе… И вообще…» И так и оседал, останавливался в точке этого несуществующего короткого замыкания якобы перегретых чувств, наблюдая, как нечто неуловимо влекущее в лице женщины сменяется застывшей озадаченной улыбкой. И она вдруг говорила: «Смешной ты».      - Хотите, дам Вам на будущее один совет, - сказала Регина.      Мы вновь перешли на «вы». Как будто наш переход на «ты» произошел не сам по себе, а под тяжелыми взглядами неких невидимых подсказчиков, причем, в роли подсказчиков мы подозревали друг друга.      - В следующий раз прежде, чем поцеловать женщину - не спрашивайте у нее разрешения. И не надо пытаться возобновить свои действия после долгого монолога, ладно?      В памяти ничего не осело из той словесной трухи, с помощью которой я пытался выправить положение. Пока одевались, пока я ее провожал, пока ждали автобуса на остановке у магазина одежды с уродливыми манекенами, над которым колотился от ветра плакат, обещающий скидки на пятьдесят процентов.      «Ты хоть видишь, что я за тобой ухаживаю?» – мелькнули обрывки какой-то жалкой фразы из нашего разговора.      А ведь одного этого ей должно быть достаточно, чтобы понять, насколько я глуп. И она поняла. Она спросила:      - Хочешь со мной поиграть?      Безмолвно менялся огонек светофора, словно приводя один за другим доводы исчезнувшему от скуки собеседнику. В его свете лицо Регины смотрелось на запотевшем заднем стекле автобуса в окружении собственной тени, как зернышко граната. Ее взгляд спрашивал: все ли понятно? Все было понятно. И пока ненужная мне виртуальная личность осыпалась, с грохотом изничтожая сама себя, у реальной личности лишь ярче разгорались глаза.      - Я? О-о-о…      - Так прямо и говори, что хочешь поиграть. Будешь в Москве, позвони. Поиграем.      И надо было дать ей ответ. Срочно. Сегодня. Вот оно что.      Во что бы то ни стало надо было дать ей ответ, для чего требовалось встать, включить компьютер и зайти в Интернет. Но я по-прежнему лежал. Компьютер вновь перешел в режим ожидания, заработал скринсейвер, а я все медлил, проваливаясь в сон-не сон, а какое-то странное промежуточное состояние и продолжая смаковать тот сладкий кусочек моей памяти, который я, затаив дыхание, искал в библиотеке из моего сна. Сон казался сейчас важнее.      Мы спускались с гор по шоссе, это я помню, а потом? Что было потом?      Шершень был, вот что. Огромный черный шершень залетел в открытое, несмотря на работающий кондиционер, окно автобуса. Только раз я видел такого – в болотистых зарослях речки Ярмук, на Севере, когда еще там работал.      Но тот шершень знал свою территорию. А этот – не знал. И когда он исчез в задней части салона, раздался визг, и две девушки в панике бросились оттуда к дверям. Одна – та, что не знала, кричать ей или смеяться, была даже привлекательной. Впрочем, ничего особенного. Кисель, который в детском саду прилипает к столу вместе с манной кашей. Но, с другой стороны, можно, наверное, счесть за подарок судьбы уже то, что есть лишний повод ее разглядеть. Очень скромный подарок. Непонятно даже, в какой игре возможен такой утешительный приз. И вообще, прекрати поджимать лапки, для их женщин ты уже слишком стар.      В подтверждение этого, девушка несколько раз провела рукой перед своим лицом, словно разгоняя дым или обрывая невидимую паутину моего взгляда: не смотри на меня. Смотри на себя, кто я и кто ты.      Я, разумеется, воспринял этот жест на свой счет. А шершень – на свой. Говорят, если боишься пчелы, нельзя отмахиваться от нее руками, а не то она примет тебя за цветок и захочет на тебя сесть. Вот и шершень решил проверить – что это за огромный розовый блестящий цветок так странно заколыхался. И он полетел вперед, почти стоя от тяжести жала, - по проходу в сторону девушек, мимо меня, очень близко. И я не то, чтобы испугался, но ощутил в самую душу свою укус отвращения, который, как известно, неприятнее любого физического укуса. Во сне на меня так летят тараканы.      Кстати, вопрос: почему я так болезненно воспринимаю тараканов во сне? Таракан во сне для меня, как символ – чего? Распада, наверное. Когда не только социальная, но и физическая реальность начинает расслаиваться. И сейчас я наблюдал результат этого расслоения. Лежа на спине в той же позе, что и минуту назад, я зачем-то вообразил себе, что вижу двойные рамы окна, форточку, толстые стены, а за окном – небо, троллейбусные провода и снег.      И этого было достаточно, чтобы я вздрогнул и сердце заколотилось. Потому что там, где я сейчас живу, снега, троллейбусов и двойных рам не бывает. А это означало, по остаточной логике сна, которая действует еще несколько секунд после пробуждения, что я нахожусь в городе своего детства, и мне снова тринадцать лет.      Обычно от этой мысли меня начинает, словно бы, приподнимать в воздух, и секунду спустя, сон обрывается. Но одна секунда, одно единственное мгновение истинной веры, - она есть всегда. И ее можно растянуть. Тайная игра на грани бодрствования, когда сознаешь, что уже не спишь, но образы из забытого сновидения еще какое-то время продолжают жить в том же темпе, что и во сне. И за несколько секунд успеваешь прожить развернутый эпизод какой-то не твоей жизни.      А может, наоборот, моей. Которая по праву должна быть моей, а не та, что сейчас.      Я действительно ощутил себя в теле мальчика, который лежит под одеялом, и перед моим внутренним взором просто возникло то, чего я физически не должен был видеть: крыша дома на противоположной стороне улицы, в цокольном этаже которого располагался магазин со страшными манекенами (в детстве я их боялся), куда меня водили покупать одежду и обувь. Еще там продавали какие-то лепиздроли, а что это – я забыл.      И кажется, там была моя квартира и в ней какие-то люди, мои родители, сестры, соседи. Но я не узнавал ни одного лица. Потому что я был – не я. Тот, кто перенес меня сюда, не позаботился о том, чтобы снабдить меня памятью. Мне идти в школу, а я даже не знаю, в какой школе я учусь, как выглядят мои одноклассники. Черт возьми, я ведь даже не знаю, как я выгляжу в зеркале я сам, кто я и как меня зовут!      Эта мысль меня вовсе не радовала, но сейчас это не казалось чем-то важным, потому что я примерно догадывался, куда я попал, поминутно заглядывая в окно, чтобы проверить не исчез ли этот мир, - как машина во дворе, которую могут угнать.      Но мир и не думал исчезать. Значит, еще несколько секунд мои. Мои! Окна в квартире были огромные, как в студии художника. У одного из них стояла девушка и делала зарядку. Я смутно предполагал, что это моя старшая сестра, но и этот вопрос оставил на потом, - так велик был страх, что противоречия и несоответствия разрушат этот мир. О том, что девушка красива, я тоже, кстати, знал, не видя ее. А видел я ее со спины. На ней было такое легкое открытое платье, и загар, а под ним следы старого загара, как-то неровно, и это было очень мило. И я подумал, что и на мне, наверное, такой загар. И женский голос в моей голове будто бы пояснял:      - Они здесь вырастают по принципу «загар на загар». Кожа не успевает сойти с одного загара, как сразу другой. Потому что они не боятся солнца, но тянутся к солнцу.      И я отчего-то догадывался, что это не совсем про загар, вообще не про загар, а про совсем другое. И голоса. Как будто разговаривали две спокойные, уверенные в себе и уже немолодые женщины:      - А мои - да что же такое! Пока со старшими воевала, младший совсем перестал учиться. Представляете, прямо на уроке говорит: «А можно мне воды»?      ...Это я? Это про меня?      Другой женский голос:      - Ага! Деревянной воды ему.      И вновь я откуда-то очень хорошо понимал, что это не про воду, совсем не про воду. И там, куда я попал, все очень хорошо понимают значение слов «деревянная вода». И от этого внутри так немного тревожно и сладко все замирало. Например, я знал, что, если скосить глаза (но я этого не делаю, ибо это выведет меня из плоскости сна), то не исключено, что я увижу висящий на гвозде ремень. И меня это совершенно не смущает, хотя, когда проходишь мимо него, он как будто магнитит твое тело, отчего в некоторых местах возникают слабые, но отчетливые фантомные боли. И если скосить глаза к этим «намагниченным» местам (этого я, естественно, тоже не делаю) то можно, наверное, будет, найти след, который ни с чем не спутаешь, - чуть припухший, под плавками, наискосок. Но тому мальчику, который здесь я, совершенно нет дела до того, что кто-то может это увидеть.      На самом деле, я даже не знал, в ходу ли ремень в этом доме. Такое знание легло бы слишком тяжелым грузом на паутину сна, угрожая порвать ее. Скорее всего, нет. Важно, что мое отношение к этим голосам было таким безмятежным, что, если бы ремень и пускали в ход, это ничего бы не меняло. То есть, наоборот, легко было представить себе, как он себя ведет, этот мальчик, который начал уже привыкать к тому, что с ним разговаривают уважительно, как со взрослым, - когда дело реально доходит до «деревянной воды», каким возмущенным тоном он что-то говорит в свое оправдание. Как будто он смотрит хоккей, решающий матч, десять минут до конца игры, вот-вот забросят, так бы и залез в телевизор, телом своим ворота бы защитил. И тут входит женщина, у которой не забалуешь, и говорит строго:      «Ты мусор вынес, я тебе еще днем сказала? Ишь ты его, будет он тут мне еще. Десять мину-у-ут».      Можно представить, какое у мальчика выражение лица, когда он отрывается от телевизора, какой стон полный ярости и досады он издает, какие у него угловатые движения, будто он одновременно встает и идет за ведрами, а его руки хотят что-то схватить и швырнуть на пол. Вот такой у него вид, когда от иллюзии, что он уже на том берегу, где нет «деревянной воды», его отрывают, как от хоккейного матча.      «Регина спросила, хочу ли я поиграть, - одновременно продолжал я размышлять. – Значит, главное она поняла. Но понимает ли она, что для меня означает слово «игра»? Что я всего лишь хочу попасть вот в такой вот мир, где для мальчика столкнуться с этим у себя дома – привычное дело. Обидно, досадно, неловко. Но не унизительно. Тысячу раз не унизительно, - в том мире моих снов, следы которого я в юности искал по библиотекам. Хочу попасть в тот мир, где следы от ремня не притягивают взгляд. Эка невидаль, следы! Пятна на теле, не отличимые от тех, что в тринадцать лет можно заработать бесчисленным числом других способов, если ты мальчик. И там, в этом мире я стану самим собой. Потому что, если вдуматься, то слова «порка» и «ремень» по особому звучат только для меня и притягивают ко мне чужие взгляды лишь в моем воображении. Реальному миру мой тайный стыд, мои жажда и боязнь приобщиться к этому - до лампочки. Только как это объяснить? Можно ли ей это объяснить? Пожалуй, нет. Скорее всего, что нет. И даже так это лучше, чем ничего. Но если да? Есть хоть какая-то вероятность, что да?»      - Горчицу ты чинил?      …Отвлекся на свои мысли и пропустил, как меня окликнули по имени. Эх, а был ведь шанс узнать, как меня здесь зовут! Это моя здешняя мать. Мать? Она в соседней комнате, я ее не вижу. Кричит:      - Принеси чем писать!      Где-то тут должны быть ручки. И тут до меня доходит, что моих любимых гелевых ручек с керамическими шариками здесь нет. Их еще не изобрели. Что искать, что нести? А женщина продолжает кричать:      - И нож какой-нибудь захвати!      Лихорадочно ищу. На столе у окна, вроде бы, были какие-то ножи.      - Нужно делать лУрник. Понятно?      (Назидательно так)      - Да, да!      Хватаю что-то, не разобрав, и бегу в ту комнату с мыслью: вот сейчас, наконец, я все увижу и все разъяснится. Но останавливаюсь, внезапно осознав, что войти туда, означает выйти отсюда. А никто не знает, сколько шагов можно сделать, чтобы этот процесс оставался обратимым. Вот войду, а потом поскользнусь на мыльном полу и останусь, как инженер Щукин из «Двенадцати стульев», голый под запертой дверью в свое настоящее. Ключа-то нет! Ключ бывает только в сказках. Дверца в памяти захлопнется, и я окончательно вспомню себя там, в доме сталинской постройки, и забуду, кем я был здесь, где у меня взрослое тело, лаборатория, ученики, банковский счет, сын в Москве…      Найдешь ли ты дом свой, Иван?      И тут женщина-манекен в витрине дома напротив вдруг начала дышать, дергаться, двигаться, ходить взад-вперед и, наконец, вырвалась на свободу. Первым делом, согнувшись и выставив вперед когти, она набросилась на какую-то старуху со словами: «У-ух, как давно я не знала кровинки свеженькой, свежатинки человеческой!» - вонзила свои трубчатые когти старухе в печень и выпила через них всю кровь. А потом, так и не расцепившись со своей жертвой, заснула.      Я сначала испугался и в панике бросился вместе со всеми бежать, но потом вернулся и решил эту куклу убить тем ножом, который схватил со стола. Но оказалось, что я второпях схватил не нож, а моток медной проволоки. Я начал пилить ей горло этой проволокой, а она спала. Я завернул ей горло и увидел, что кадык весь иссечен, значит, я пилил не там. Я стал пилить «там», и вдруг она превратилась из манекена – просто в девушку, такую красивую, каких у меня никогда не было. А ведь у меня на руках сейчас ее кровь. Я почти рыдал от того, что чуть было не совершил, и от осознания бессмысленности всей моей жизни. А девушка, дрожа от возбуждения, обнимала меня сзади и шептала на ухо: - Опять ты мне изменил?      И голос мне глубже всего в душу проник, ее голос. Такой печальный и всепрощающий, как будто я просто уснул у нее на коленях. Как ребенок уснул. А она меня, сонного, ласкает, и говорит с пронзительной жалостью ко всем на свете мальчишкам, которые, независимо от их желания, подвержены стольким бессмысленным опасностям, и пытается при этом улыбнуться:      - Изменил, а?         - Как тебе сказать…      Она оглядела меня своим говорящим взглядом, словно спрашивая: что, Иван, все плохо? Начнем сначала?      Начинать сначала был смысл хотя бы потому, что все мои прежние начинания сорвались, и стоять на одной точке немыслимо: мне сорок лет, и надо решать. Я что-то начал говорить, голос был сиплый и рыдающий, я понял, что она сейчас меня прервет, она и прервала. Я спросил что-то другое, но она опять прервала меня своим звонким, но невыразительным, как твердое, сочное, но безвкусное яблоко голосом: «ну так как, Иван, начнем или нет?»      У магазина крутилось слишком много народу, и кроме того, меня полосовала острая обида на то, что начинать будем вместе, и она будет впереди. «Н-нет», - подумал я и закричал, пока она не успела отвернуться:      - Я согласен!