Часть 1

Пролог

Амилия Бьюкенен, шелковистая, сияющая и необузданная. Всегда умела носить маску: сдержанная улыбка, грациозное молчание, едва заметный подбородок, которые говорили миру, что она на своем месте. В шестнадцать лет она овладела искусством казаться спокойной, даже когда пульс ее подводил. Единственной формой свободы для нее был побег в мир музыки, написание текстов песен и бесконечные часы игры на рояле. Она всегда старалась, чтобы отец ею гордился, чтобы она была похожа на мать; грациозная и богатая в любое время суток, независимо от обстоятельств. Она привыкла к роскошным домам. Мраморные вестибюли, бесконечные залы для картин, струнные квартеты, отражающиеся от полированных полов. Она выросла в особняке из известняка на Золотом побережье Чикаго, в семье, где отец заключал многомиллионные сделки за бокалом односолодового виски, а мать демонстрировала элегантность, словно она была врожденной. Чарльз Бьюкенен III был корпоративным финансистом, связанным со старыми деньгами, а Беатрис Прескотт-Бьюкенен, когда-то сама бывшая концертной пианисткой, теперь проводила дни, устраивая гала-вечера для благотворительных организаций и поправляя осанку Амилии за ужином. А еще был Александр, ее одиннадцатилетний брат. Блестящий, саркастичный, слишком умный для своего возраста. Он был единственным человеком, которого Амилия позволяла видеть себя без маски. Однажды он сказал ей, что у нее «грустные глаза, даже когда она улыбается», и она не смогла этого отрицать. Она любила его безмерно; возможно, даже больше, чем должна любить сестра, особенно после прошлого года, когда все в ее жизни рухнуло, и она перестала верить, что любовь должна быть безопасной. И вот она здесь. На частном пароме на остров Бичвуд. Гостья Синклеров: богатая, красивая и хрупкая, в чём она ещё не была уверена. Приглашенная Миррен, своей золотой кузиной, с которой она познакомилась в конце лета, ещё до событий этого лета, на мастер-класс по искусству и музыке в Нью-Йорке. Обе девушки учились в продвинутой группе и жили вместе на протяжении недельной программы. Хотя они происходили из похожих семей — богатые, учились в частной школе, жили в больших городах — их сблизили общие уязвимости: боязнь публичных выступлений, отстранённые родители и мечты, к которым их не всегда относились серьёзно. Они поддерживали связь, часто переписываясь, и когда Миррен пригласила её на остров Бичвуд следующим летом, Амилия без колебаний согласилась, видя в этом месте и уединенное убежище, и возможность писать музыку. Она тихая, но не застенчивая, вдумчивая и наблюдательная, и поначалу обманщицы не совсем понимают, что о ней думать. Тем летом, когда паром, извиваясь, приближался к острову Бичвуд с его скалистым берегом и слишком голубым небом, она не дрогнула. Но ее пальцы сжали ремешок сумки чуть крепче.

Лето 16

Джонни, с золотистыми волосами, глубокими синими глазами, высокий, красивый и немного безрассудный, стоял босиком на траве, обхватив пальцами стакан с лимонадом, который он не пил, и наблюдал, как лодочное такси скользит по воде. Он точно не знал, кого ждет. Миррен сказала, что приведет «подругу», что могло означать любую девчонку из престижной школы на Манхэттене с трастовым фондом и фальшивым смехом. Но затем она сошла с лодки. Светлые волосы были распущены по плечу, веснушки слегка видные на носу, кожа была слегка розоватой от солнца, а лицо такое, которое не забудешь — не потому, что оно идеально, как у кинозвезды, а потому, что кажется, будто оно знает что-то, чего не знаешь ты. Под мышкой она несла явно поношенный блокнот, на ней были кроссовки и летнее платье цвета морской волны, чуть выше колен, и она оглядывалась вокруг так, словно весь остров уже писал песню. Джонни ничего не сказал. Он даже не переступил с ноги на ногу. Он просто смотрел, ошеломленный, словно ему снова исполнилось тринадцать. Колени сжались, в груди все сжалось. В голове все перемешалось, ему казалось, что он знает, кто он, и вдруг, взглянув на девушку, которую он никогда раньше не встречал, он задумался, не ошибался ли он во всем. Он не верил в любовь с первого взгляда. До сих пор не верит. Но что-то в ней заставило его задуматься, а может, ему все-таки стоит поверить. Он наблюдал, как Миррен подбежала к ней, девушки обнялись, улыбаясь друг другу, явно обрадовавшись встрече. Хорошо , — подумал Джонни, — Миррен заслуживает такого друга, такого, который дарит ощущение легкости и позволяет забыть о тяжелом мире вокруг. Это также заставило его задуматься, не оказалась ли она той девушкой, которую он ожидал увидеть сначала. Джонни привык к богатым и привилегированным девушкам, девушкам, которых волнуют только модные тенденции, наследство и желание быть в хороших отношениях с папой, чтобы получить новую машину на шестнадцатилетие. Как будто шестнадцатилетней девушке нужен «Бентли». «И на что именно ты смотришь?» — спросил Гат, держа в руках книгу и лежа на старом одеяле, расстеленном на свежескошенной траве. Лжецы расположились на лужайке возле пристани, развалившись на одеяле, пахнущем солью и солнцезащитным кремом. Гат читал какую-то книгу в мягкой обложке; Кейденс сидела, скрестив ноги, с потной бутылкой колы в руке, закрыв глаза от солнца. «Ничего особенного», — ответил он, снова садясь на одеяло рядом с Кэди. Он потянулся за газетой, которую читал незадолго до прибытия лодки, и увидел, как Миррен подбежала поздороваться со своей подругой. Они услышали смех Миррен еще до того, как увидели ее, — яркий и внезапный. «Эй!» — крикнула она, потянув подругу за собой, когда они шли по тропинке от пристани. «Это Амилия — музыкант и поэтесса, о которой я вам рассказывала. Она гостит у нас этим летом». Амилия улыбнулась, но не помахала рукой. Ее харизма не требовала много слов. Голубые глаза, длинные светлые волосы, которые развевал ветерок, и мягкая походка, словно она не хотела никому мешать. «Привет», — сказала она спокойным, но четким голосом. Кейденс выпрямилась. «Привет. Я Кэди». «Гат», — сказал Гат, коротко кивнув, а затем повернулся к Джонни, как будто тот уже встал . Джонни снова медленно закрыл газету. «Джонни», — сказал он. Их взгляды встретились на мгновение дольше, чем следовало. Он не улыбнулся, как обычно. Не стал шутить, называть прозвище или придумывать что-нибудь глупое, чтобы прервать разговор. И она не отводила взгляда. — Ну что ж, — сказала Миррен, плюхнувшись на одеяло. — Теперь, когда представления закончились и все познакомились, может кто-нибудь передать чипсы? Проведя некоторое время с "Лжецами", Миррен отводит Амилию в Каддлдаун, дом, в котором она и ее семья обычно останавливаются на Бичвуде. «Мама сказала, что ты можешь менять в комнате все, что захочешь, ведь ею все равно никто не пользуется, но она милая», — сказала Миррен, открывая дверь в комнату, в которой Амилия пробудет следующие несколько недель. И это было мило: окно с видом на океан, небольшая зона отдыха прямо под ним, двуспальная кровать с белым деревянным каркасом, комод в тон, письменный стол с вазой свежих цветов. И ванная комната с душем прямо рядом с комнатой. «Спасибо, — улыбнулась Амилия, — всё замечательно, спасибо ещё раз за то, что избавила меня от необходимости проводить ещё одно лето с семьёй». «Не уверена, что моя лучше, но, конечно, в любое время». Они обменялись улыбками. «Мы всегда ужинаем в первый вечер после возвращения на Бичвуд, там будет вся моя семья, так что готовься. Они могут, нет, забудь об этом, они будут очень напряженными. Но я уверена, что ты со всем справишься», — сказала Миррен, помогая Амилии распаковывать вещи. Кто-то из компании уже принес весь ее багаж наверх. Амилия улыбнулась ей. «Не волнуйся обо мне, со мной все будет хорошо. Я привыкла находиться в сложных семьях». «Просто уточняю», — сказала Миррен. «Мы наденем что-нибудь нарядное, кроме, может быть, Джонни, он всегда делает то, что хочет». Она пошутила. Она только что с ним познакомилась, провела с ним, может быть, минут двадцать, но да, это определенно похоже на него. «Соль, самоуверенность и безрассудная смелость » — так Миррен описала его со своей кузиной Кейденс. Теперь, когда она увидела его мельком, это стало более понятным. Соль остаётся, даже когда вода исчезает. Так было и с ним. Ужин прошел хорошо, сказала бы Амилия. Она познакомилась со всей семьей, как и предсказывала ее подруга. Дети, которых лжецы называют «малышами», милые и веселые, напоминают ей ее брата Алекса. После двух встреч с ними, Амилия поняла, что они такие, какими их описывала Миррен, и, возможно, взгляд Амилии действительно был прикован к одному конкретному человеку. Она уже встречалась с матерью Миррен, Бесс, но видеть ее в окружении семьи было немного по-другому. В воздухе чувствовалось их соперничество, как и предсказывала ее подруга. А потом появился Харрис Синклер, ее дедушка, сидящий на вершине большого обеденного стола, словно король, наблюдающий за развитием своего королевства. Он был очень сосредоточен, и, возможно, слово «напряженный» даже близко не описывает ту харизму, которая от него исходит. Но ужин прошел хорошо, ведь принадлежность к роду Бьюкененов также предполагает определенный уровень высокомерного поведения и вежливости. Так что Амилия идеально вписалась в его королевство. После ужина взрослые все еще пили вино на веранде, голоса за сетчатой ​​дверью были тихими и невнятными. Лжецы разошлись, Кейденс и Гат исчезли на пристани, вероятно, чтобы поспорить о книгах или поцеловаться в тени, или и то, и другое. Миррен пошла к маяку рисовать, как она обычно и проводит большую часть времени, с кистью в руке и красками на одежде. Остался только один. Джонни забрел в гостиную, ничего толком не ища. Просто ему не хотелось разговаривать. Воздух был теплым, слышалось стрекотание цикад и доносились звуки далекой воды, а свет был приглушенным. И тут он услышал это. Тихие, неуверенные фортепианные ноты. Не гаммы. Не исполнение. Музыка. Он остановился в коридоре, чуть вне поля зрения. Амилия сидела за роялем в углу комнаты, спиной к нему, подол ее сарафана касался скамейки. Ее пальцы двигались так, словно она ни о чем не думала — просто позволяла всему, что было внутри, выплескиваться на клавиши. Что-то медленное, немного грустное, с мелодией, похожей на воспоминание. Что-то, что никто другой не написал бы. Она не знала, что кто-то подслушивает. Джонни молчал. Он не хотел испортить всё. Но что-то тянуло его, словно он чувствовал её через музыку. Наконец она подняла глаза, почувствовав движение, и увидела его стоящим в дверном проеме. «Ох». Она моргнула. «Прости. Я не хотела…» «Нет», — сказал он, подойдя ближе. «Не останавливайся». Она посмотрела на него секунду, затем слегка улыбнулась. «Это еще не конец». «Я так и думал», — сказал Джонни. «Но мне всё равно понравилось». Последовала пауза. Комната показалась слишком маленькой. «Ты играешь?» — спросила она. Он покачал головой. «Нет. Я просто… наблюдаю за талантливыми людьми и делаю вид, что меня это устраивает». Она тихо и искренне рассмеялась. «Ты не такой уж и крутой». «Хорошо», — сказал он, слегка улыбнувшись. — «Так о чём же песня?» Амилия снова повернулась к клавишам и тихо нажала одну из них. «Разбитое сердце, — сказала она. — Но не такое, как ты думаешь». Джонни поднял бровь. — А какое именно? Она не ответила сразу. Просто сыграла еще несколько нот, меланхоличных и затухающих. И наконец: «Это тот случай, когда понимаешь, что потерял себя, и изо всех сил пытаешься вернуть себя». И на этот раз Джонни не стал умничать. Потому что он прекрасно понимал, что она имеет в виду. Амилия неподвижно опустила пальцы на клавиши. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабым скрипом оседающего дома и приглушенным смехом с крыльца. Джонни продолжал прислоняться к стене, скрестив руки, не отгораживаясь, а словно пытаясь удержаться на ногах. «Тебе не обязательно об этом говорить», — сказал он тише обычного. — «Если это слишком тяжело». Она посмотрела на него не с обидой, а с любопытством. «Ты думаешь, я хрупкая?» «Нет, — сказал Джонни. — Я думаю, ты из тех людей, которые очень много чувствуют. Это не одно и то же». Это удивило её. Он это понял. Она снова опустила взгляд, проведя рукой по волосам. «Его звали Брэд. Мои родители его любили. Он умел говорить правильные вещи – особенно когда за ним наблюдали». Джонни не двинулся с места. «Он был обаятельным. Веселым. Знал о музыке, которая мне нравилась, о поэзии и обо всем остальном. Но когда мы были только вдвоем…» Она замялась. «Он заставлял меня чувствовать себя недостаточно хорошей. Как будто все, что я делала, каждая написанная мной песня, все, что мне было дорого, было… просто временным увлечением. Или чем-то, что он мог исправить». Она тихо рассмеялась, но в ее смехе не было ни капли юмора. «Он говорил, что я слишком эмоциональна. Что, как ты только что сказала, я много чувствую. Что я слишком много думаю. И самое худшее… я ему верила. Какое-то время». Челюсть Джонни напряглась, но он пока ничего не сказал. Просто слушал. «Я задержалась слишком долго», — призналась она. «Потому что часть меня думала, что я это заслужила. Что, возможно, он был прав, и я была слишком навязчивой». Между ними повисла тишина. Не неловкая, а просто полная. Джонни наконец подошел ближе, настолько, что она почувствовала его присутствие рядом. «Он был идиотом, — сказал Джонни. — И, вероятно, испуганным. Такие люди... люди, которым нужно уничтожить кого-то, чтобы почувствовать себя на высоте... они не стоят ни секунды твоего времени». Амилия повернулась к нему. «По твоим словам, ты знаешь, каково это». Он криво улыбнулся ей. «Я знаю, каково это — молчать. Держать все в себе, пока это не начнет тебя терзать». Их взгляды снова встретились, и что-то изменилось. Тихо, но реально. Амилия не стала настаивать. Она просто кивнула, словно понимая, что он еще не готов говорить о своем прошлом. Но, может быть, когда-нибудь он все-таки заговорит. А для Джонни это было ужасно. И в каком-то смысле… красиво.