Часть 2

Рассвет тоже разбудил Амилию. Недостаток сна, первая ночь в новой кровати, новой комнате и новом месте — вот что на нее повлияло. Было еще кое-что, что не давало ей уснуть: события прошлой ночи после ужина. Она никогда не говорила о Брэде, по крайней мере, в таком ключе. На самом деле, ей никогда не с кем было поговорить. Алекс знает, что у них все плохо закончилось, но он чувствовал это сильнее, чем они об этом говорили. Миррен знала, кое-что, но не все. И все же Джонни облегчил ей задачу рассказать об этом, возможно, дело было в том, что она едва его знала. Иногда проще поговорить с незнакомцами, чем с друзьями или даже родственниками. Но было и что-то еще, что-то, что тянуло и подталкивало ее, заставляя рассказать ему, она просто еще не могла этого понять. Уверенная, что больше спать ей не удастся, она встала, сняла рубашку, в которой ложилась, и надела летнее платье, в котором ужинала вчера вечером. Оно заканчивалось чуть выше щиколоток, белое корсетное платье с синими и желтыми цветами. Она незаметно выскользнула из своей комнаты, из Каддлдауна, и направилась к берегу. Солнце только начинало подниматься, низко и мягко возвышаясь над горизонтом и окрашивая золотистым цветом влажный песок. На острове было так тихо, никто еще не проснулся, кроме криков чаек вдалеке и тихого шума волн, разбивающихся о берег. Джонни, который уже давно не спал, первым заметил ее босиком, стоящую по щиколотку в приливе. На ней снова было то длинное белое летнее платье, которое напоминало ему солнечный свет на шелке, а волосы были заплетены в свободную косу, ниспадающую на спину. Он не собирался туда спускаться. Он просто… спустился. «Ты всегда так рано встаешь?» — спросил он, подходя ближе, засунув руки в карманы толстовки и стараясь не показывать, что ему это слишком важно. Амилия повернулась и улыбнулась. «Только когда не могу уснуть». Джонни кивнул. «То же самое». Они немного прошли вместе, медленно и тихо, оставляя за собой следы. Через некоторое время она оглянулась. «С тобой всё в порядке?» Он пожал плечами. «Да. Просто… слишком много думаю». Она не стала его расспрашивать, но и не отвела взгляда. Джонни пнул песок носком кроссовка. Затем, сам того не желая, он сказал: «Вчера вечером, когда ты говорил о Брэде… меня это как-то задело». Она слегка наклонила голову, прислушиваясь. Он сглотнул. «Я не такой, как он. Думаю, может быть… я даже хуже. У моего отца тоже вспыльчивый характер. И иногда я тоже это чувствую. Вот так… ярко-красный. Так говорила моя мать, когда он злился, что мой отец «видит красный цвет», — он сделал паузу, чтобы выдохнуть. — Это появляется ниоткуда, и я не знаю, что с этим делать». Выражение лица Амилии смягчилось. «Ты когда-нибудь кому-нибудь причинял боль?» «Тебе лучше не знать…» — он отвел взгляд. — «Но я говорил вещи, о которых сожалею. Резкие вещи. То, чего не хотел, а может, и хотел, и это еще хуже». Тишина. Она не стала толкаться. «Я никому не говорил, — добавил Джонни, словно признаваясь. — Что я боюсь стать таким, как отец. Что под всем этим скрывается тот же огонь. И когда-нибудь он просто сожжет всех, кто мне дорог». Амилия не вздрогнула. Она и не пыталась это исправить. Она просто взяла его за руку — нежно, словно предлагала, а не требовала. «Я не очень хорошо тебя знаю, но мне кажется, ты совсем не похож на своего отца», — сказала она. «Ты даже близко не похож». Джонни посмотрел на неё, и восходящее солнце отразилось в её глазах. «Откуда вы можете быть так уверены?» «Потому что такой человек, как он, даже не задал бы этот вопрос». И почему-то это имело для него большее значение, чем всё, что ему когда-либо говорили. Они сели на песок, достаточно далеко от воды, чтобы прилив их не задел. Джонни лениво нарисовал на песке палочкой линии. Амилия сидела рядом с ним, скрестив ноги, ее платье развевалось вокруг нее, словно она его уже и не замечала. «Тебе когда-нибудь казалось, что люди ожидают от тебя чего-то, чего на самом деле не существует?» — тихо спросила она, устремив взгляд на горизонт. Джонни тихонько рассмеялся. «Каждый божий день». Амилия оглянулась и удивилась тому, как легко ей удалось подобрать слова. Он пожал плечами. «Моя семья… они ожидают от меня всего самого лучшего. Умного, смешного, обаятельного и, в общем-то, идеального. Но не слишком идеального, понимаешь? Не мягкотелого. Не честного. И уж точно не злого». «Потому что если ты злишься, ты становишься похож на своего отца», — сказала она с пониманием. Джонни кивнул. «Именно. А Синклеры не злятся, мы довольны. Но я иногда злюсь. Просто не показываю этого. Я это подавляю. Замалчиваю настолько, что это начинает проявляться в других местах. В желудке. Во сне. В том, как я отстраняюсь от людей». Амилия на мгновение замолчала. Затем: «С Брэдом было примерно то же самое. Он не кричал. Он не бил. Но он заставлял меня чувствовать, что я должна быть меньше, чтобы сохранить мир. Как будто моя настоящая сущность была мне неудобна». Она сделала паузу, голос её был ровным, но тихим. «Мне понадобился почти год, чтобы понять, что любовь — это не попытка не занимать слишком много места». Джонни посмотрел на неё, по-настоящему посмотрел. На эту девушку с мягким голосом и большим сердцем, которая каким-то образом заставила самые страшные стороны его самого почувствовать, что их видят и не осуждают. «Почему это так просто?» — вдруг спросил он. — «Разговаривать с тобой». Амилия моргнула. «Я тоже об этом думала». Они оба улыбнулись, словно немного удивились. Словно это произошло неожиданно. «Возможно, мы оба просто устали притворяться», — сказала она. «Возможно», — согласился Джонни. «Или, может быть, ты просто умеешь вытягивать правду из людей». Она легонько толкнула его в плечо. «И, возможно, ты не такой замкнутый, как думаешь». Он не ответил, но и не стал отрицать. Вместо этого он позволил тишине затянуться, на этот раз мирной. Солнце уже поднялось немного выше, окрашивая воду золотистым светом. И впервые за долгое время Джонни почувствовал, что ему не нужно быть кем-то другим, кроме самого себя. Они некоторое время сидели в тишине. Не в неловком смысле, а в таком, как пауза между куплетами, а не конец песни. Амилия провела пальцами по песку, не отрывая взгляда от волн. «Хочешь узнать кое-что странное?» — спросила она после небольшой паузы. «Я чуть не отказалась играть вчера вечером. На пианино. Мне было страшно». Джонни повернулся к ней, нахмурив брови. «Почему?» Она тихо, почти смущенно рассмеялась. «Потому что это было написано не для кого-то другого. Я написала это для себя. После всего, что произошло с Брэдом, это был единственный способ, которым я могла по-настоящему… выразить свои чувства». «Ты много сказала, но мало что сделала», — пробормотал Джонни. Это заставило её взглянуть на него. «Ты действительно слушал?» «Я всегда слушаю, — сказал он тихо, но честно. — Просто не всегда знаю, что ответить». Она слабо улыбнулась. Затем, после секундного колебания, она тихонько напела несколько тактов себе под нос. Тихо и тихо, едва слышно над волнами. И тут появились слова: «Ты заставил меня почувствовать себя шумом» Слишком громко, слишком много, слишком неправильно Поэтому я научилась говорить. Чтобы вписаться в вашу песню. Джонни не произнес ни слова. Он смотрел на нее так, словно она только что вручила ему что-то хрупкое и редкое. «Но я не хочу быть эхом в чужих голосах». Или строка, которую ты переставил. Я хочу быть тишиной То, чего тебе не хватает, когда всё меняется. На последней строчке ее голос слегка дрогнул. «Черт возьми, — выдохнул Джонни. — Это… прекрасно». Она пожала плечами, откидывая волосы назад. «Она еще не закончена». «Такого ощущения нет». Он говорил это всерьёз. Каждое её слово звучало так, будто она не просто говорила, а переживала что-то, что ей удалось. Он чувствовал всю остроту ситуации. «Я обычно не показываю людям свои тексты песен», — призналась она. «Я обычно ничего людям не показываю», — сказал Джонни. Они оба слегка посмеялись над этим. Не потому, что это было смешно, а потому, что это была та правда, которая имела смысл только для них двоих. Джонни снова перевел взгляд на океан. «Тебе не нужна помощь, Амилия». «И тебе тоже». Тогда он посмотрел на неё. По-настоящему посмотрел. На то, как развевались её волосы на ветру, на то, как её глаза не дрогнули, на то, как она просто смотрела на него. Впервые за долгое время Джонни Синклер не чувствовал необходимости готовиться к удару. К тому времени, как Джонни и Амилия поднялись с пляжа, солнце уже поднялось выше, отбрасывая длинные тени на поместье Синклеров. Дом тоже начал просыпаться: скрипели двери веранды, слышался звон ложек в кружках, соленый воздух проникал в открытые окна. Поднимаясь по ступенькам, Джонни снял с головы капюшон своей светло-серой толстовки, стряхивая песок с шорт. Белое летнее платье Амилии развевалось на ветру, слегка влажное по низу, а щеки раскраснелись от утреннего солнца. «Доброе утро, голубки», — окликнул Гат с крыльца, босиком, с кружкой кофе в руке, прислонившись к столбу. Его ухмылка появилась мгновенно. Джонни закатил глаза, хотя на уголке его рта появилась едва заметная виноватая улыбка. «Мы просто гуляли». «Конечно, вы просто гуляли», — сказал Гат, отступая в сторону, когда они проходили мимо. «Просто так получилось, что перед рассветом вы отправились на двухчасовую прогулку в одиночестве в самое уединенное место на пляже». «Может, нам нужно было поговорить?» — с улыбкой предложила Амилия. «Разговор, да? Так сейчас называют это дети?» — Гат демонстративно поднял брови. «Заткнись, Гат», — пробормотал Джонни, толкнув его плечом по пути внутрь. Внутри дома кухню наполнял теплый утренний кофе и тихий гул разговоров. Джонни скрылся в коридоре, направляясь к Красным Воротам, утверждая, что ему нужно принять душ. Амилия осталась стоять у кухонного острова, тянулась за стаканом воды, когда Миррен сел рядом с ней, широко раскрыв глаза и сияя. Через секунду появилась Кэди, все еще в пижамных шортах и ​​выцветшей футболке, с бананом в руке, пристально наблюдая за Амилией. «Итак», — начала Миррен. «Итак», — повторила Кади. Амилия моргнула. «Что?» «Расскажешь нам сама», — сказала Миррен, наклонившись вперед, — «потому что Джонни вошел сюда с таким видом, будто у него только что случился приступ эйфории». «Важный момент», — добавила Кэди, в ее голосе звучали то ли насмешка, то ли любопытство. Амилия улыбнулась, глядя на свой бокал. «Мы просто поговорили. Вот и всё». Миррен подняла бровь. «На пляже. Одни. Два часа». «Всё было не так». «Хорошо, ладно», — сказала Кэди, запрыгивая на прилавок. «Тогда как всё прошло?» Амилия переводила взгляд с одной на другую, их лица были открытыми и полными любопытства, они не пытались толкаться, просто… проявляли искренний интерес. «Это было легко», — наконец призналась она. «Разговаривать с ним было просто. Я не ожидала, что так будет, учитывая, что познакомилась с ним только вчера, и мы, по сути, незнакомцы». Миррен медленно кивнула, в ее глазах мелькнул понимающий взгляд. «Он так поступает не со многими людьми. Впускает людей в свою жизнь, я имею в виду». «Знаю, он мне сказал», — тихо ответила Амилия. — «Вот почему это имело для меня значение». На мгновение все три девушки замерли в этом мягком пространстве — между дружбой и чем-то большим, между новыми начинаниями и медленно раскрывающимися истинами. Затем Кэди усмехнулась. «Подожди, пока Харрис узнает, что Джонни улыбается до полудня. Он может созвать экстренное собрание семьи Синклер». Все рассмеялись, напряжение спало. Амилия, несмотря на все, чего она еще не знала, чувствовала, что, возможно, впервые за долгое время она наткнулась на нечто настоящее. В Ред Гейт Джонни вышел из ванной, с полотенцем на шее, волосы еще влажные и завиваются на концах. Он обнаружил Гата, лежащего на кровати и листающего потрепанную книгу в мягкой обложке, словно тот был хозяином этого места. «Ты самый ужасный», — пробормотал Джонни, бросив в него полотенце. Гат уловил это, не поднимая глаз. «Это ты тайком убегаешь на рассвете, словно трагический поэт». Джонни закатил глаза и достал из комода чистую белую футболку. «Мы только поговорили». Гат наконец поднял взгляд, приподняв одну бровь. «Верно. Потому что люди всегда только и делают, что болтают на пляже на рассвете». Джонни не ответил. Он натянул рубашку на голову, затем тихо сел на край кровати, волосы у него еще были влажные после душа. Гат сразу заметил перемену. Он закрыл книгу. «Что происходит?» Джонни глубоко вздохнул. «Не знаю, чувак. Она… совсем не такая, какой я её ожидал». «Она классная. Талантливая. Сообразительная», — сказал Гат. «Я почти уверен, что у нее есть потенциал». «Думаю, я тоже так считаю», — признался Джонни. «В этом-то и проблема». Улыбка Гэта исчезла. «Ощущение… настоящее. Да, это так», — продолжил Джонни, теперь уже понизив голос. «Когда она двигалась, она что-то разрывала, ниточка за ниточкой, удар сердца за ударом сердца. И это меня ужасно пугает». Наступила короткая пауза. Гат не стал перебивать. «Я всё думаю о своей маме. О том, как отец заставлял её чувствовать себя ничтожной. В ловушке. Я видел это, когда рос. Эта тихая боль, когда она просто… приспосабливалась, чтобы выжить». Джонни сглотнул. «Интересно, есть ли во мне тот же огонь. То, что заставило его сорваться?» Голос Гата теперь был мягким. «Ты не он, Джонни». «А что, если я буду им? — сказал он. — Что, если я расслаблюсь, и это покраснение снова начнет появляться? Что, если я причиню ей боль, даже не желая этого?» Гат наклонился вперед. «Ты уже задаешь вопросы, которые он никогда не задавал. Это имеет решающее значение». Джонни кивнул, уставившись в пол и сжав челюсти. «Есть ещё кое-что», — наконец, замявшись, сказал он. «Последние люди, которые мне нравились… были парнями». Гат слегка кивнул, ничуть не удивившись. Он ничего не сказал, просто слушал. «Это не было чем-то серьезным, но это имело значение. И я не хочу, чтобы создавалось впечатление, будто я сейчас с Амилией, потому что так проще. Или потому что она „правильный выбор“. Ты же знаете, как на нее смотрят люди. Богатая. Красивая. Блондинка. Такая, какую бы одобрил мой дедушка». «Ты имеешь в виду, — медленно произнес Гат, — кого-то, кого твой дед сделал бы наследником наряду с тобой, если бы на то была воля твоя?» Быть Синклером означало бороться за наследство с самого рождения ребенка. То, что кузены родились с небольшой разницей в возрасте, дало их матерям достаточно поводов для споров о том, кто и почему должен унаследовать Бичвуд и все, что с ним связано. Самому Джонни было все равно на себя, но он знал, как много это будет значить для его матери, и он был ей обязан. «Именно», — в голосе Джонни теперь звучала горечь. — «Я уже чувствую, как он наблюдает. Словно этот идеальный вариант для Синклера сам собой свалился ему на голову». «Ты думаешь, об этом так?» — не без доброты спросил Гат. «Нет, — тут же ответил Джонни. — Это самое худшее. Я хочу узнать её. Девушку, которая пишет песни, словно хранит секреты, и смотрит на меня так, будто знает, что я не в себе, но всё равно хочет увидеть её осколки». Гат тихо и задумчиво улыбнулся. «Тогда не позволяй призракам влиять на твой выбор». Джонни поднял на него взгляд, глаза его были влажными. «Я не хочу все испортить». «Тогда не надо», — просто сказал Гат. — «И не убегай от этого».