Гриша-Баклажан

Столовая в обед напоминала раскаленный котел, в котором кипела жизнь: звон алюминиевых ложек о фаянс, бесконечный гул сотен голосов, выкрики вожатых за дальним столом и тяжелый, приторный запах свежего борща и компота. Всё это должно было раздражать, но для меня мир словно затянуло плотной пленкой. Я сидел, тупо уставившись в свою тарелку, и чувствовал, как на шее, под самым затылком, всё еще горит фантомное, обжигающее тепло её рук. Это ощущение было настолько реальным, что казалось, если я сейчас обернусь, она всё еще стоит там, прижимаясь ко мне. — Да ладно… — Макс замер с ложкой на полпути к рту. Капля красного супа упала обратно в тарелку, но он даже не моргнул. Его глаза округлились, придавая лицу выражение комичного шока. — Прямо вот так? Сама обняла? — Тише ты, — прошипел я, чувствуя, как лицо обдает жаром, который не имел никакого отношения к температуре супа. Я опасливо покосился на соседний стол, где стайка детей с 8-6 кю уже вовсю шептались, глядя на нас троих. — Не обняла, а… ну, мы просто стояли на пирсе. Это было… странно. И никто особо не видел, все уже на обед свалили. — «Странно» — это когда Гриша пытается засунуть кед в микроволновку, — Макс подался вперед, опершись локтями о липкую поверхность стола. — Он сырой был! Что мне оставалось делать? — произнес Гриша. Я прыснул со смеху. Иногда несерьезность Гриши и его «тупость» — были невероятно смешными. — Тем не менее, то, что Летова, которая за версту никого не подпускает и бьет в челюсть быстрее, чем говорит «привет», вдруг прижалась к твоему потной, пыльной футболке — это, брат, тектонический сдвиг. Это конец света в масштабах нашего лагеря. Ты хоть понимаешь, что она тебя сейчас пометила? Как свою территорию? Я молчал, ковыряя ложкой капустный лист. В горле стоял ком. — Она сказала, что придет к библиотеке после отбоя, — выдавил я. Само это признание казалось мне предательством нашей спортивной дисциплины, чем-то запредельным. Гриша, который до этого сосредоточенно и очень жалобно вытирал свой разбитый нос бумажной салфеткой, вдруг замер. Его глаза заблестели тем самым нездоровым огоньком, который обычно предвещал беду. — О-о-о… Леднёв, ты влип по самые гланды. — протянул Гриша. Его взгляд выражал искреннюю радость и свет, что глядя в них можно было ослепнуть. — Это же Королевская ночь через пару дней, а вы уже на секретные свиданки бегаете. Считай, челлендж ты закрыл досрочно. Только смотри, чтобы она тебе там второй глаз не подбила для симметрии. А если вожатые спалят? Василич нас живьем в песок закопает! Я почти не слышал их. Мой взгляд, повинуясь какому-то внутреннему компасу, сам собой метнулся в другой конец огромного зала. Ксюша сидела в окружении своих подруг. Она уже успела скинуть мокрый винный купальник и теперь была в легком сарафане на тонких лямках. В скудном свете потолочных ламп её открытые плечи казались отлитыми из золота, а влажные волосы темным каскадом рассыпались по лопаткам. Она почувствовала мой взгляд мгновенно — так хищник чувствует чужое присутствие в лесу. Летова подняла голову, и наши глаза столкнулись над головами сотен людей. Она не отвела глаз. Не смутилась. Лишь едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась мне — так смотрят те, кто знает общую тайну. Ксюша медленно отпила из стакана, не разрывая нашего контакта. Я отвел взгляд, глядя в свою тарелку. «А правда — это любовь? — вопрос возник в моей голове внезапно, тяжелый и холодный, как кусок льда. — Или это просто химическая реакция двух измотанных, запертых в клетке режима подростков? Мы ведь просто два зверя, которым стало слишком одиноко в своих вольерах». Я снова посмотрел на неё. Она что-то весело ответила подруге, но её свободная рука непроизвольно коснулась того самого запястья, где находилась черная резинка. Она сняла ее, стала крутить в руках, и постоянно прикладывала ее то к своей шее, то к груди. «А эта любовь (если это любовь конечно) — она правильная? Мы же бойцы. Мы годами учились превращать тела в инструменты для боли. Мы должны выбивать друг из друга дурь на татами, а не прятать лица когда обнимаем друг друга. Разве это не сделает нас слабыми? Разве я не пропущу решающий удар завтра, потому что в момент атаки вспомню, какая у неё кожа на ощупь?». Моя бессонница нашептывала, что всё это — колоссальная ошибка. Что «правильная» любовь должна быть чистой и спокойной, а не пахнуть соленым потом, разбитыми губами и ночными галлюцинациями. Но когда Ксюша снова посмотрела на меня, и в её янтарных глазах вспыхнул тот самый первобытный вызов, смешанный с невероятной нежностью, я понял: мне абсолютно плевать на правильность. Я просто хочу вновь поговорить с этой девушкой. Хочу просто снова ее обнять. — Эй, Дим! Земля вызывает Леднёва! — Макс с силой щелкнул пальцами прямо у моего носа. — Хватит в неё пялиться, у тебя уже суп в тарелке замерз. Ты нам лучше скажи: ты в библиотеку-то пойдешь? Или включишь своего «холодного самурая» и струсишь? Я перевел взгляд на друга и впервые за этот бесконечный день искренне усмехнулся, несмотря на то, что разбитая губа тут же отозвалась резкой болью. — Пойду, Макс. Даже если мне придется вырубить вожатого его же собственным свистком. — Вот так-то, — похлопав меня по плечу, юноша встал и оставил нас с Гришей доедать обед. Когда мы наконец закончили с едой, Гриша внезапно заговорил: — Дим, я хочу сходить в библиотеку. Сходишь со мной? — Да, не вопрос, конечно, — ответил я. Взяв посуду, я понес ее к кухне, проходя мимо столика Ксюши. Когда мы поравнялись с их столом, я намеренно смотрел строго вперед, боясь, что мой заплывший глаз выдаст всё то безумие, что творилось внутри. Но периферийное зрение работало на износ. Ксюша сидела вполоборота. Она не смеялась вместе со всеми, но стоило мне оказаться в метре от неё, как она медленно подняла голову. Наши взгляды снова сцепились — коротко, как удар в ближнем бою. И в этот момент она улыбнулась. Не дерзко, не по-спортивному, а той самой мягкой, почти неуловимой улыбкой, от которой у меня в животе всё завязалось в морской узел. Стоило нам сделать еще пару шагов, как за спиной раздался приглушенный девичий смех и быстрый, торопливый шепот. — Видела? — долетел до меня голос одной из девчонок. — Реально, как побитый, но… Ксюша что-то ответила ей совсем тихо, и по залу снова прокатилась волна хихиканья. — Слышал? — Гриша толкнул меня локтем так, что стаканы на подносе жалобно звякнули. — Они о тебе шепчутся, Дим. Летова тебя обсуждает! Знаешь, что это значит? Я ничего не ответил. Мысли в голове путались: Она смеется надо мной или с ними? Это добрый шепот или издевка? «А правда — это любовь?» — снова заныло под ребрами. «Или я просто стал для них главным развлечением этого скучного обеда?» Но та её улыбка… Она была слишком настоящей. Слишком теплой для простого прикола. Мы вышли на улицу. Приятная прохлада после изнуряющей тренировки и плотного обеда была как раз кстати. Идя по резиновым дорожкам мы приближались к библиотеке, где еще пару часов назад подрались. Сейчас от драки остались лишь пару ссадин и синяков — мы как были друзьями, так ими и остались. Макса во круге нигде не было видно, но что мне, что Грише было все равно. — Зачем мы туда идем? — спросил я, — Неужели ты будешь работать над своей техникой? — Нет, причина не в этом, — ответил Гриша, уверено идя вперед, ускоряя шаг. Я также ускорился, не понимая, куда мы так спешим. — Причина перед тобой, — сказал он, когда мы подошли ко входу. Это была девушка. Она выглядела так, будто сбежала с выставки авангардного искусства, предварительно заглянув на тренировку к старшей группе. Высокая, тонкая, как натянутая тетива, она двигалась удивительно плавно, но в каждом шаге чувствовалась та самая «пружина», которую вбивают в нас годами. Её волосы, по сравнением с волосами Ксюши, были настоящим бедствием — копна ярко-рыжих кудрей, полыхающая на солнце, казалась живым пламенем. Она небрежно заколола их парой деревянных палочек, которые подозрительно напоминали кисточки. На бледном лице, усыпанном веснушками так густо, словно на неё чихнули золотой краской, выделялись огромные серо-зелёные глаза. В них было то самое отрешённое выражение, которое бывает у людей, видящих мир немного под другим углом. На ней была огромная, явно мужская футболка с поблекшим логотипом нашей федерации каратэ, которая висела на её острых плечах, как мешок. Снизу — широкие шаровары, измазанные чем-то фиолетовым и жёлтым, и стоптанные кеды, разрисованные мелкими иероглифами. В одной руке она сжимала потрепанный альбом, из которого торчали обрывки листов, а под мышкой у неё был зажат свернутый в рулон холст. Она подошла к массивным дверям библиотеки, толкнула их плечом, даже не глядя на ручку, и исчезла в прохладном полумраке здания. — Это кто? — выдохнул Гриша, провожая её взглядом, в котором «тупизна» на мгновение сменилась искренним восторгом. — Она... она каратистка? Или художница? — Кажется, всё сразу, — ответил я, чувствуя, как пульсирует мой разбитый глаз. Странно, по идее он должен был давно пройти. — Судя по тому, как она держит дистанцию даже с неодушевлёнными предметами, удар у неё поставлен не хуже, чем мазок кистью. Гриша поправил пластырь на носу и повернулся ко мне. — Как я выгляжу? Я посмотрел на друга единственным видящим глазом, и это зрелище вызвало у меня смесь жалости и желания снова приложить Гришу лицом о раковину — просто чтобы привести его в чувство. — Честно? — я сделал паузу, разглядывая его съехавший набок пластырь, на котором уже проступило рыжее пятно от йода, и помятый ворот футболки. — Ты выглядишь как персонаж из мультика, который только что пережил взрыв на фабрике по производству идиотов. Гриша обиженно надул губы, пытаясь пригладить свои вечно торчащие во все стороны волосы пятерней. — Не, ну серьезно, Дим. Налет «опасного одиночки» чувствуется? Я вздохнул, чувствуя, как пульсирует ссадина на скуле. — Единственное, что от тебя чувствуется — это запах хлорки из туалета и дешевой мяты. Если ты хочешь впечатлить эту художницу, просто скажи ей, что твое лицо — это инсталляция на тему «Почему каратистам нельзя доверять стратегическое планирование и позволять говорить им то, что вздумается». Иди уже, «эстет». Пока ты окончательно не развалился на части прямо здесь, на крыльце. Гриша решительно кивнул, поправил воображаемый галстук и толкнул тяжелую дверь. — «Операция: Эстетика хаоса» начинается прямо сейчас. — пафосно начал он, — Леднёв, прикрывай. Я иду на контакт с высшим искусством. Двери библиотеки закрылись за нами со стоном, который в этой гробовой тишине прозвучал как выстрел. Навстречу нам, из-за высокой стойки, медленно поднялась Анна Павловна. Она была похожа на древнего стража, охраняющего покой заброшенного храма. Сквозь толстые линзы очков её глаза смотрели на нас с подозрением, которое моментально сменилось тихим ужасом. — Боже мой, — прошелестела она, и её костлявая рука невольно прижалась к груди. — Леднёв... Денисов... Вы что, в мясорубку попали? Я попытался выдавить приветливую улыбку, но разбитая губа тут же напомнила о себе резкой болью. Со стороны это, должно быть, выглядело как оскал маньяка. — Здравствуйте, Анна Павловна, — прохрипел я, стараясь держаться в тени стеллажа. — Мы... э-э... упали. — Оба? — она приподняла бровь, переводя взгляд на Гришу. — И оба — лицом на один и тот же острый предмет? Денисов, у тебя пластырь на носу скоро отвалится, а под ним, я вижу, целый ландшафт из синяков. Гриша, ничуть не смутившись, выпятил грудь и попытался придать голосу глубины: — Это издержки пути воина, Анна Павловна. Контактный вид спорта, знаете ли... Несчастный случай на татами. Мы с Димкой отрабатывали... парный блок. — Отрабатывали они, — она сурово поджала губы, и я понял: она знает. Такие, как она, чуют запах драки в туалете за версту. — Учтите, «воины», если вы мне здесь хоть одну каплю крови на паркет уроните или решите продолжить свою «отработку» между стеллажами — вылетите отсюда быстрее, чем ваш тренер свистнет. И кимоно ваше вас не спасёт. — Мы за книгами, — быстро вставил я, пока Гриша не ляпнул что-нибудь про «энергию хаоса». — Нам нужно... что-нибудь по анатомии. — По анатомии вам нужен травмпункт, — отрезала она, но всё же указала подбородком вглубь зала. — Проходите. И чтобы тише мыши! Если услышу хоть один звук, кроме шелеста страниц — пеняйте на себя. Мы двинулись мимо неё. Я чувствовал, как её взгляд буквально прожигает дыру в моей затылке. — Слышь, Дим, — шепнул Гриша, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Она нас боится. Это уважение к силе. — Это уважение к справке от психиатра, которую нам пора выписывать, — огрызнулся я, высматривая в глубине зала рыжую макушку девушки. Мы с Гришей медленно двинулись вглубь книжных лабиринтов. Я чувствовал себя разведчиком на вражеской территории, а Гриша — тем самым парнем, который первым подрывается на мине. Поиск был недолгим: в тишине библиотеки звук грифеля, скребущего по плотной бумаге, раздавался как автоматная очередь. Мы свернули за стеллаж с «Искусствознанием» и замерли. Она сидела у окна, втиснувшись в узкое пространство между столом и полками. На фоне пыльных корешков книг девушка выглядела как инородный объект, занесенный сюда космическим ветром. Когда мы подошли ближе, я смог рассмотреть её «портрет» во всех деталях. Вблизи она казалась еще более странной: на бледной, почти прозрачной коже лица отчетливо выделялись веснушки, похожие на рассыпанную корицу. Её рыжие волосы, стянутые на затылке в хаотичный узел, удерживались двумя заточенными карандашами вместо заколок. Нижняя губа была слегка прикушена — жест предельной концентрации, а кончик носа испачкан в синей краске. Но самым поразительным был контраст: тонкие, изящные пальцы художника, которые сейчас уверенно сжимали уголь, и… костяшки пальцев. Сбитые, огрубевшие, с характерными мозолями каратиста. Она держала карандаш так, словно это было холодное оружие. Гриша рядом со мной внезапно «сломался». Его напускная уверенность «опасного одиночки» испарилась, оставив только жуткое, почти болезненное стеснение. Он вдруг осознал, что стоит перед девушкой, которая не просто красива, а пугающе талантлива и явно сильнее его духом. Гриша начал совершать странные движения: то пытался спрятать разбитые костяшки в карманы, то судорожно поправлял и без того кривой пластырь. Его лицо приобрело оттенок переспелой свеклы, а дыхание стало таким громким, что библиотекарша наверняка уже потянулась за своим колокольчиком. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный сип. Девушка не поднимала глаз. Она продолжала рисовать, но я заметил, как уголок её губ дрогнул. — Если вы планируете там просто стоять и сопеть мне в ухо, — негромко произнесла она, не прерывая штриховку, — то лучше сразу идите в раздел «Зоология». Там как раз привезли атлас про тюленей. Вы сейчас очень на них похожи. Гриша вздрогнул, будто его ударили током, и выдавил из себя: — Я... я просто... мимо проходил. Посмотреть на... геометрию. Я видел, как Гриша медленно превращается в соляной столп. Его плечи одеревенели, а пластырь на носу смешно дергался от того, что парень пытался сдержать слишком частое дыхание.Я осторожно толкнул его локтем в бок, едва шевеля губами: — Соберись, тактик. Она не кусается. Просто дыши. «Боже, — пронеслось у меня в голове, — я же сам был точно таким же всего пару часов назад. Стоял перед Максом в столовой, и у меня так же сводило челюсти, когда речь зашла о Ксюше. То же самое чувство, будто ты стоишь голый посреди татами, а на тебя смотрят тысячи глаз. Страх, что тебя раскусят раньше, чем ты успеешь встать в стойку». Но Соня не дала Грише времени на окончательный позор. Она не спеша отложила уголь, который до этого с тихим скрежетом бегал по бумаге, и наконец подняла на нас взгляд. Её серо-зеленые глаза за стеклами тонких очков казались огромными и пугающе проницательными. — Знаешь, — заговорила она, обращаясь прямо к Грише и полностью игнорируя меня, — у тебя очень шумное присутствие. Ты стоишь так тихо, что я слышу, как у тебя в голове шестерёнки пытаются провернуться. Гриша издал какой-то неопределенный звук, средний между икотой и писком. Соня чуть склонила голову набок, разглядывая его разбитый нос. — Пластырь наклеен криво, — констатировала она, и на её губах промелькнула тень усмешки. — Но как акцент на лице — это почти гениально. Создает нужную асимметрию. Садись уже, «воин». У меня как раз на листе не хватает кого-то, кто выглядит так, будто только что проиграл битву с гравитацией. Гриша на деревянных ногах опустился на стул напротив неё, даже не заметив, как сел на край собственного учебника. — Я... я Гриша, — наконец выдавил он, обретая дар речи. — Но иногда меня называют Сиплым. — Тебя никто так не называет, — шепнул я. Девушка явно услышала это. Она бросила на меня такой пронзительный взгляд, что по спине у меня пробежали мурашки. Я пробормотал что-то типа: «Простите» и окончательно замолчал. — А я Соня, — она снова взяла карандаш, прищурившись и выставляя его перед собой, чтобы измерить пропорции лица Гриша. — И если ты шелохнешься в ближайшие пять минут, я пририсую тебе ослиные уши. Понял, Гриша-Баклажан? Я осторожно отступил назад, понимая, что моё присутствие здесь сейчас лишнее. Взяв с полки первое, что попалось под руку — какой-то затрепанный атлас по топографической анатомии — я сел за соседний стол, скрытый выступом стеллажа. «Удачи, Гриш», — подумал я, раскрывая книгу. «Главное, не ляпни ничего про микроволновку». В тишине библиотеки их голоса звучали отчетливо, хоть они и старались говорить шепотом. — Не дергай носом, — послышался строгий голос Сони. — Я пытаюсь поймать линию твоего... э-э... героического увечья. — Оно само! — Гриша явно начал оттаивать. — Это нервное. Знаешь, каково это — получить в челюсть от Леднёва? У него рука как кусок рельса. — Заметно, — хмыкнула она. Девушка на секунду бросила взгляд на меня, осмотрела меня за пару секунд, хмыкнула и продолжила: — А ты, значит, жертва во имя искусства? — Скорее, жертва во имя правды. Я ему сказал, что он на Ксюху Летову смотрит так, будто она — последний пирожок в столовой. Вот он и... вспылил. Соня тихо и очень искренне рассмеялась. Этот смех был похож на звон маленьких колокольчиков. — Пирожок? Денисов, ты неисправим. Тебе нужно не каратэ заниматься, а анекдоты в газетах печатать. Знаешь анекдот про каратиста на экзамене по вождению? Она начала рассказывать что-то про «инспектор попросил затормозить, а он сделал маваши-гери по тормозам», и я услышал, как Гриша уже вовсю хохочет вместе с ней, забыв о своем жутком стеснении. Его голос становился увереннее. — ...а потом он такой: «Сэнсэй, а почему у меня вместо прав — желтый пояс на лобовом стекле?» — закончил Гриша, и они оба снова затихли, боясь гнева Анны Павловны. — Слышь, Соня, — Гриша уже явно осмелел, — а почему ты рыжая? Это тоже метафора? — Это предупреждающий знак, — парировала она. — Как на электрощитке: «Не влезай, убьет». Но ты, я смотрю, из тех, кто лезет. — Сонь? — Гриша скосил глаза на её штрихующую руку, боясь повернуть голову. — М? — А тебе сколько лет? Ну, чисто в плане… биологии? Ты выглядишь как на шестнадцать, но рисуешь так, будто тебе уже тридцать и ты видела всё в этой жизни. Соня даже не подняла головы, только карандаш чуть резче чиркнул по бумаге. — Мне пятнадцать, Гриша. Пятнадцать лет и три месяца. И нет, я не видела «всё», я просто умею смотреть. — О, — Гриша заметно приободрился. — Почти ровесники. Я старше тебя на… э-э… — он на секунду завис, пытаясь в уме вычесть месяцы, но быстро сдался. — Короче, я старший товарищ. Можешь обращаться ко мне «сэмпай», если хочешь. Соня тихо фыркнула, сдерживая смешок. — Обойдешься, «сэмпай». Сиди ровно, а то я тебе вместо подбородка нарисую кочан капусты. — Ладно, молчу, — Гриша замер на пять секунд, но его любопытство было сильнее страха перед Анной Павловной. — А ты… ты давно в каратэ? У тебя костяшки такие… ну, правильные. Сразу видно, что ты макивару не жалеешь. Ты в каком весе выступаешь? — В «невесомом», — парировала Соня, прищурив один глаз, чтобы измерить расстояние между его ушами. — Занимаюсь с семи лет. Папа тренер. Так что если ты решишь, что рыжие девчонки — легкая добыча, лучше сразу вспомни судьбу своей раковины в туалете. Гриша замер так резко, что в шее что-то отчетливо хрустнуло. Его глаза округлились, а пластырь на носу встопорщился. — Василич, что ли?! — выдал он на всю библиотеку, забыв про конспирацию. — Наш Василич?! Суровый, который заставляет нас песок жрать на тренировках? Соня невозмутимо слизнула крошку грифеля с пальца и бросила быстрый взгляд на Анну Павловну, которая уже начала прицеливаться в них тяжелым взглядом поверх очков. — Тише ты, «баклажан», — прошипела она, возвращаясь к рисунку. — Не ваш, а мой. И не Василич, а Олег Васильевич. Дома он, представь себе, даже умеет улыбаться и не свистит каждые пять минут. Но в лагере — да, он тренер. Я, сидя за соседним стеллажом, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мысли заметались: Если Соня — дочка Василича, то она знает про нас всё. И про драку, и про то, как я на Ксюшу смотрю. А если Василич узнает, что Гриша тут «подкатывает» к его дочери… — Твою маты… — пробормотал Гриша, и его лицо из красного стало землисто-серым. — Так это что получается… я сейчас сижу в зоне поражения ядерного взрыва? Если он меня тут увидит, он мне не двадцать кругов впаяет, а пожизненное заключение на турниках. — Не бойся, — Соня хитро прищурилась, делая финальный штрих на его портрете. — Я ему не скажу. Если, конечно, ты будешь вести себя прилично и перестанешь сопеть как сломанный пылесос. — Да я чё, я ничё! — Гриша даже руками замахал, едва не свалившись со стула. — Я вообще за мир во всем мире. Просто интересно… Ты и в лагере рисуешь, и на тренировки ходишь. У тебя мозг не взрывается? У Димки вот взорвался, он теперь не спит. А у тебя? Соня на мгновение замерла, её взгляд стал серьезным. — Рисование — это тоже тренировка, Гриш. Только тут ты бьешь не по макиваре, а по бумаге. И если промахнешься — сразу видно. — Глубоко… — выдохнул Гриша, решив, что это была самая умная мысль, которую он слышал за смену. — А ты… ну… любишь баклажаны? Ну, в смысле, есть? Или только рисовать? Соня не выдержала и всё-таки рассмеялась, прикрыв рот ладонью, чтобы их не выставили вон. — Терпеть не могу, Денисов. Они скользкие и странные. Прямо как ты сейчас. Через десять минут шуршание карандаша прекратилось. — Всё, свободен, «баклажан». На, держи. Это за выслугу лет. Я выглянул из-за стеллажа и увидел, как Соня протягивает Грише вырванный лист. Он принял его так, будто это была как минимум государственная награда. На рисунке парень выглядел неожиданно круто: острые линии, тени, подчеркивающие его скулы, и тот самый пластырь, который на бумаге реально смотрелся как деталь образа дерзкого бойца. — Ого... — выдохнул Гриша, и в его голосе прозвучало не тупое восхищение, а что-то взрослое. — Спасибо. Ты... ты круто видишь. Соня лишь небрежно махнула рукой, снова утыкаясь в альбом, но я заметил, что она улыбается. Гриша внезапно наклонился к ней, к самому её уху — туда, где среди рыжих кудрей виднелась пара застрявших сосновых иголок. Я, наблюдая за этим из-за стеллажа, перестал дышать. — Слышь, Соня, — прошептал он, и его голос в этой тишине прозвучал неожиданно глубоко, — раз уж я теперь официально «баклажан», может... будем чаще общаться? Ну, чтобы ты могла задокументировать мою деградацию во всех ракурсах. Соня замерла. Её рука с последним карандашом зависла над пеналом. Я был готов к тому, что сейчас она исполнит техничный уракэн прямо ему в челюсть, но реакция была другой. Она медленно повернула голову. Из-за того, что Гриша всё еще был слишком близко, их носы едва не столкнулись. Она смотрела на него в упор, и в её серо-зеленых глазах промелькнула искра — не злости, а какого-то азартного интереса. — Чаще общаться, значит? — она прищурилась, и та самая ямочка на щеке стала отчетливее. — Рисковый ты парень, Денисов. Не боишься, что папа узнает о твоем интересе к «изобразительному искусству»? — А ты не говори ему, — Гриша уже вошел в кураж, его «тупизна» сменилась какой-то отчаянной харизмой. — Пусть это будет наш… подпольный кружок рисования. Соня вдруг улыбнулась — по-настоящему, открыто. Она резко захлопнула пенал, звук получился звонким, как выстрел. — Ладно, «баклажан». Приходи завтра на старый причал после утренней тренировки. Я буду там свет ловить. Если принесешь мне из столовой пару яблок — так и быть, пообщаемся. Она встала, закинула альбом под мышку и, проходя мимо него, нарочито сильно задела его плечом — так, как это делают каратисты, когда принимают вызов. Я улыбался. Впервые в жизни, я был по настоящему, по человечески рад за друга. Я смотрел на Гришу, который остался сидеть за столом с видом человека, только что приручившего дракона. Его пластырь окончательно отклеился и висел на одном честном слове, но ему было плевать. Он победил. И если дочь Василича назначила ему встречу, значит, в этом лагере возможно абсолютно всё. Гриша встал, бережно свернул рисунок и направился ко мне. Его походка изменилась — в ней появилось что-то от того самого «опасного одиночки», только теперь это не было игрой. — Слышал, Дим? — Гриша радостно улыбнулся мне, сияя как начищенный чайник. — Яблоки! Она хочет яблоки! Это же... это же практически приглашение на свадьбу в мире художников! — Да братан. И ты на этой свадьбе жених!