Обнимашки у пирса

Мы стояли у стадиона. Огромное пространство, по середине место для футбольных ворот. Футболистов на этой смене, как и представителей других видов спорта не приехали. Они должны были появится на второй и последующих сменах. «Боюсь представить, что из этого получится..» — подумал я. Василич уже стоял перед нами, провинившимся. Он успел натянуть футболку, чтобы не ходить туда сюда с голым торсом. Он ничего не сказал. Просто указал на дорожки. Мы поняли без слов. Я вспомнил о резинке в кармане. Достал её — тонкую, чёрную, всё ещё пахнущую чем-то отдалённо напоминающим ваниль — и быстро стянул свои промокшие волосы на затылке. Этот жест отозвался резкой болью в разбитых рёбрах, но мне было плевать. Я чувствовал, как этот крошечный кусок ткани сжимает мой затылок, будто Ксюша сама держит меня, не давая упасть. Я не успел рассказать Максу с Гришей о резинке. Они не знают. Мало кто знает. — В девчонки подался, а, Леднев? — колкости тренера были слышны с трибун. Я увидел косые взгляды парней на меня. Надо будет им как-то рассказать. Тренер хлопнул в ладоши, и мы побежали. Солнце пекло не беспощадно, но мне было плевать. Первые три круга были разминкой. Но уже к седьмому становилось все тяжелее. Настолько, что хотелось упасть на землю и просто сдохнуть. И ничего другого. Тренер не видел всего стадиона. Где-то дорожка спускалась в небольшую яму, в которой было много неровностей. На семнадцатом круге Гриша случайно споткнулся о кочку — да так, что полетел. Хотя не просто полетел — он рухнул плашмя, и я услышал, как он глухо всхлипнул, уткнувшись лицом в ладони. Я остановился. Макс пробежал мимо, бросив на меня короткий взгляд: «Давай, Дим, вытаскивай его, иначе нам конец». Я присел рядом с Гришей. Мои собственные бедра кричали от боли, а левый глаз окончательно заплыл. — Вставай, — выдохнул я. Голос был похож на шелест наждачки по сухому дереву. — Гриш, вставай, маты тебя задери. Он поднял голову. Лицо в мелкой резиновой крошке, по щекам размазаны слезы вперемешку с потом. Он выглядел как побитый щенок, и я почувствовал, как внутри что-то окончательно надломилось. — Ты... ты мне челюсть чуть не сломал, маньяк, — прохрипел он, пытаясь опереться на дрожащие руки. Я протянул ему свою. Ту самую, которой ударил его полчаса назад. — Знаю. Я придурок, Гриш. Перекрыло из-за недосыпа. Прости. Гриша замер, глядя на мою ладонь. Потом криво ухмыльнулся, сплевывая резиновую крожку, и вцепился в мои пальцы. Я рывком поставил его на ноги. — И ты меня извини Дим, не стоило дразнить — пробормотал он, пошатываясь, но уже не отпуская мою руку. — Но Ксюха на тебя реально смотрит. Аж резинку тебе дала свою. Так что... считай, что этот фингал — инвестиция в твое будущее. Я невольно усмехнулся, чувствуя, как разбитая губа снова лопается. — Идем. Осталось всего три круга. Держись рядом, так будет легче. Мы двинулись дальше. Теперь мы бежали в такт, плечом к плечу. Конфликт был исчерпан так, как это бывает только у бойцов: через пот и общую боль. Василич издалека коротко свистнул — он всё видел, и в этом свистке впервые за день не было злости. «Этот черт со своим всевидящим оком меня пугает» — подумал я. Когда мы закончили бег, тренер сам вышел к нам. На его лице не было злости — морщины были разглажены, а глаза сияли. Они будто говорили: «Вы уже примирились, и это самое главное.» — Круг пешком пройдите и переходите к отжиманиям. — Она тебе ее дала? — спросил Макс, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы тренер не услышал. — Да. Прям вручила так, будто это ключи от ее комнаты, — кивнул я, все еще чувствуя ее прикосновение. — Даже как-то не верится, что она действительно это сделала. — Братан, это уже победа, — просиял Гриша. Он давно утер слезы, и даже положил руку мне на плечо, — Если она сама подошла к тебе и сама вручила, пускай и такую мелочь, то она к тебе неровно дышит. — Согласен, — кивнул Макс. Я чувствовал её затылком. Тонкая черная полоска эластичной ткани сжимала мои волосы, и мне казалось, что это единственная вещь, которая не дает моей голове разлететься на куски от пульсирующей боли. Нравлюсь ли я ей? Этот вопрос ввинчивался в сознание ритмично, в такт каждому тяжелому шагу по резиновому покрытию. Если бы я был обычным парнем, я бы решил, что да. Девчонки не отдают свои вещи просто так. Они не заботятся о ком-то просто так. Но это Ксюша. Летова. Она живет по тем же законам татами, что и я. Может, это просто жалость? Или кодекс чести напарника — не дать товарищу ослепнуть от пота до того, как сама выбьешь из него дурь на спарринге? Я вспомнил холод её пальцев на моей ладони. Секундное касание, которое обожгло сильнее, чем полуденное солнце. «Зачем, Летова? Зачем ты делаешь всё это еще сложнее?». Если я ей нравлюсь, то почему она смотрит так, будто я — неразгаданная задача из учебника? А если нет... тогда зачем мне эта резинка, которая сейчас пахнет её ванилью, перебивая вонь соленого пота? «Ты для неё просто спарринг-партнер, Леднёв. Удобный манекен для отработки ударов, который сегодня внезапно сломался», — твердил холодный голос внутри. Но тепло резинки на коже говорило о другом. Она не отдала бы её Грише. И Максу бы не отдала. Только мне. Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Мне нужно было дожить до конца этого ада. Дожить и спросить её. Или просто посмотреть в эти янтарные глаза так близко, чтобы правда сама выплыла на поверхность. — Ты в порядке? Или я действительно переборщил в драке? — Гриша уже полминуты махал у меня перед глазами. Я моргнул и огляделся. Мы уже стояли перед тренером, и тот, откровенно смеясь произнес: — Гриш, с ним говорила Летова — конечно он не в порядке. Если бы с тобой говорила бы Ксюша, дала бы тебе свою резинку для волос, ты бы также стоял, зуб даю. Она девчонка боевая, ну и красивая конечно тоже. У меня покраснели уши, и я потянулся за резинкой, желая ее снять. — Оставь, — твердая рука тренера схватила мою руку, — Она не зря дала тебе ее. Если пот в твой шикарный глаз попадет, кранты тебе будет, Димка. Я кивнул, однако в животе все рухнуло. В словах тренера я видел лишь подтверждение того, что я всего лишь спарринг-партнер. — Упор лежа на кулаки принять, — произнес Василич, смотря на всех нас троих сразу. Мы встали. Триста отжиманий было слишком большим количеством. Тем не менее мы начали. Каждый раз, когда я опускался грудью к раскалённой резине, я чувствовал, как резинка на затылке натягивается, впиваясь в кожу. Странно. Это была просто дешёвая синтетическая петля, но для меня она превратилась в единственный якорь, удерживающий в реальности. Нравлюсь? Слово казалось слишком мелким для того, что я чувствовал. Оно не подходило Летовой. Она не из тех, кто "нравится". Она из тех, кто захватывает территорию, не оставляя выбора. Если бы я был ей безразличен, она бы прошла мимо, бросив короткое "позорники". Но она подошла. Она коснулась моей руки. В мире каратистов это почти как признание в любви перед строем. Или это просто моё воображение? Бессонница — чертовски талантливый режиссер, она могла дорисовать ту нежность в её глазах. Может, она просто ждет завтрашнего дня, чтобы размазать меня по татами на глазах у всех, и эта резинка — просто аванс за моё будущее унижение? Сто семь... сто восемь... Мышцы плеч горели так, будто в вены залили расплавленный свинец. Каждое отжимание — это маленькая битва, где я ставил на кон всё. Я смотрел в резину прямо перед собой, видя, как капли моего пота мгновенно превращаются в маленькие лужицы. «Если я выстою, Ксюша, ты не сможешь больше молчать. Ты не сможешь делать вид, что я — просто удобная мише...» — А-а-а... черт... Тяжелый хрип справа вырвал меня из кокона собственных мыслей. Это был не Макс — тот дышал как паровоз, но ритмично. Это был Гриша. Я повернул голову, превозмогая боль в шее. Гриша лежал плашмя, положив голову на резину. Его руки подкосились на середине подъема, и он просто рухнул, как подкошенный. Его плечи мелко дрожали, а из горла вырывался задушенный всхлип. — Вставай, — прохрипел я, чувствуя, как мой собственный локоть опасно дрогнул. — Гриш, вставай, Олег Васильевич смотрит! Но Гриша не шевелился. Он был на пределе. Сон о Ксюше, янтарные глаза, тишина библиотеки — всё это мгновенно испарилось. Реальность ударила наотмашь: если он сейчас не поднимется, нам всем добавят еще сотню. Или, что хуже, Василич просто вышвырнет его со сборов. — Довольно! Кирицу — внезапно спокойным голосом произнес Василич, и мы все поднялись. — Я думаю вы усвоили урок. До обеда полчаса. Переоделись и собрались. Чтобы больше никаких драк (по крайней мере, не в туалете, — добавил он в пол голоса). Всем все ясно? — Да! — сказали мы в один голос. Хотелось просто лечь на кровать и уснуть. Никакого обеда. Никакого пирса. Ничего не хочется. — Все, бегом, пока я вам ничего другого не заставил делать, — махнул рукой Василич, и мы пулей метнулись в корпус. Солнце уже не было в зените. Оно светило чуть ниже, но пекло также, как и утром. Впереди показался вход в корпус. — Парни, я должен отдать ей резинку, — пробормотал я, когда мы подошли ко входу. — Ты спятил? — Макс вытаращился на меня. — Ты же сейчас упадешь! — Не упаду, — отрезал я, разворачиваясь в сторону пляжа. — Пока она смотрит — не упаду. — Удачи, ромео, — искренне кивнул Гриша. Я кивнул ему в ответ, после чего побежал. «Только бы не ушла. — было у меня в голове. — Только бы не решила, что я сдулся и пополз в лазарет жаловаться на жизнь. Какого чёрта я вообще творю? Я выгляжу как побитый пёс. Нормальные парни на свидание приносят цветы, а я принесу ей запах хлорки, разбитые костяшки и одышку курильщика со стажем». Мой бессонный мозг, разогнанный адреналином и переутомлением, подбрасывал едкие комментарии: «Посмотри на себя, Леднёв. Ты же сейчас просто галлюцинируешь. Она дала тебе резинку просто чтобы ты не опозорил отряд. А ты уже выстроил в голове целую драму. Ты бежишь к ней, как будто она — единственный источник кислорода в этом чёртовом лагере. А что, если она сейчас обернётся и просто рассмеётся тебе в лицо? Или, что ещё хуже, посмотрит с жалостью?». От этой мысли я стиснул зубы так, что челюсть заныла. «Пусть. Пусть смеётся. Пусть презирает. Но я должен увидеть её глаза. Сейчас. Пока на моей коже ещё горит след её пальцев. Если я не сделаю этот шаг, я окончательно задохнусь в своём "стальном" одиночестве. Я нравлюсь ей? Да какая разница! Главное, что она — единственная, из-за кого я вообще ещё стою на ногах. Только не уходи, Летова. Пожалуйста, побудь там ещё минуту...». Я вылетел на пустеющий пляж. Песок уже не казался таким горячим — или ноги просто перестали чувствовать боль сквозь кроссовки. Впереди, на фоне ослепительно синей воды, темнел силуэт старого пирса. И… Кого-то еще. Она не ушла. Она не просто ждала — она застыла, свесив ноги к самой воде и обхватив себя руками за плечи. «Она замерзла? Очевидно, идиот, ты ведь пришел очень поздно..». Со спины она казалась совсем маленькой и беззащитной на фоне огромного, начинающего темнеть озера. Ветер трепал её выбившиеся пряди, и в этой тишине, когда весь лагерь уже шел греметь ложками в столовой, её присутствие здесь казалось невозможным, почти запретным. Она услышала мои шаги — тяжелое, рваное дыхание и скрип старых досок пирса — еще до того, как я успел что-то сказать. Ксюша не обернулась сразу. Она медленно выпрямила спину, и я увидел, как напряглись её плечи под лямками купальника. — Я уж думала, Василич решил оставить тебя там в качестве памятника упорству, — негромко произнесла она. Голос её был ровным, но я уловил в нем странную вибрацию. Когда она всё-таки повернулась, я замер. В её янтарных глазах не было насмешки. Там было облегчение, смешанное с какой-то яростной гордостью. Она смотрела на мой внешний вид, на заплывший глаз и дрожащие руки так, будто я только что вернулся с настоящей войны. — Ты пришел, — она поднялась с края пирса и сделала шаг к нему. — Зачем, Дим? Тебе сейчас в лазарет надо, а не сюда. Она остановилась в полуметре, и я почувствовал, как моя «сталь» внутри окончательно плавится от её тепла. Я сделал шаг к ней. Мы стояли почти вплотную. Только теперь я понял, какая же она маленькая. Ее лоб был на уровне моей ключицы. Ее глаза смотрят в мои, и в них, как в бездонном озере, хочется утонуть. Хочется окунуться с головой. Хочется почувствовать ту безмятежность, которую я испытывал. Я закрыл глаза, и впервые за три дня шум в моей голове стал затихать. Я тянусь к ее руке, и аккуратно кладу туда резинку. — Я дошел, — вздохнул я. Мое дыхание греет ее шею и заставляет её вздрогнуть. — Просто хотел, чтобы ты знала. Я дошел только потому, что ты подошла ко мне и вручила резинку. Она замирает. Её тело на секунду становится жестким, как натянутая тетива, но затем она медленно выдыхает. Ксюша не отстраняется. Напротив, она поднимает руки и осторожно, почти невесомо, обхватывает меня за талию, прижимаясь к грубому хлопку футболки. — Ты сумасшедший, Леднёв, — шепчет она, и в её голосе больше нет надменности, которую я слышал ежедневно. — Ты хоть понимаешь, как ты сейчас выглядишь? У тебя лицо в кашу, ты едва стоишь... Она чуть отстраняется, чтобы заглянуть в мои серо-стальные глаза. Её пальцы, всё еще холодные от воды, ложатся на мою челюсть, заставляя меня поднять голову. В её янтарном взгляде плавится золото. — Я подошла не потому, что Василич мне приказал, если тебе конечно это важно, — она закусывает губу, и я видит ту самую черточку, которую представлял во сне. — Я подошла, потому что боялась, что ты сдашься. Опустишь руки.. А я... я не хочу, чтобы ты сдавался. Не мне. Я чувствую, как по телу проходит разряд. Бессонница, страхи, драка в туалете — всё это становится неважным. Уже не важным. — Ксюш... — начинал было я, но она прикладывает палец к моим губам. Этот холодный, тонкий палец. — Молчи. Тебе нужно поесть и поспать. Иначе завтра я вынесу тебя с татами в первом же раунде, — она пытается вернуть привычный дерзкий тон, но её глаза смеются и сияют так, как никогда раньше. — Иди. Я приду к библиотеке после отбоя. Если не заснешь и будет скучно — увидимся там. Она разворачивается и уходит в сторону женского корпуса, оставив меня на пирсе одного. — Да и мне нужно переодеться, а то сидела ждала тебе столько! — крикнула она мне вдогонку. Я смотрю ей вслед и понимаю: я впервые за долгое время хочет просто жить, а не выживать. Ведь теперь есть человек, который.. СТОП. — Ты меня… обняла? — до мозга только сейчас стало доходить информация о том, что произошло. Сердце стало бешено колотится. В глазах помутнело. Стало сложнее дышать. «Еще в воду упади» — подумал я. — Соберись тряпка. Тебе еще конца дня ждать. С этой мыслью я как мог побежал в сторону корпуса. Мысли о Ксюше не выходили из головы. Она не выходила из головы.