Булгаковщина

Столовая в это утро напоминала не просто растревоженное гнездо шершней, а какой-то гигантский, пульсирующий организм, где каждый звук — от грохота подносов до пронзительного смеха легкоатлеток — отдавался в моей голове странным эхом. Воздух, пропитанный густым запахом манной каши и сладкого какао, казался почти осязаемым. Солнечные лучи, врываясь сквозь огромные, плохо промытые окна, разрезали полумрак зала длинными золотистыми клинками. В их свете медленно и торжественно кружились миллиарды пылинок, превращая обычный завтрак в некое подобие театральной сцены. Я сидел, вцепившись пальцами в край липкого стола, и чувствовал во всем теле непривычную, звенящую легкость, граничащую с эйфорией. Рассказ о наших ночных похождениях с Летовой, который я только что выдал парням, проскочил на одном дыхании. Куда-то делось то извечное, колючее стеснение, которое раньше заставляло меня взвешивать каждое слово. Сейчас мне было всё равно. Я смотрел на Макса и Гришу и понимал: мне больше не нужно возводить баррикады. Секрет, который жег меня изнутри, наконец-то был разделен, и от этого дышать становилось подозрительно легко. Но стоило мне поднять голову, как вся моя напускная уверенность дала трещину. Ксюша сидела через два ряда. На фоне общей суеты она казалась центром статического напряжения. Её белоснежная футболка ослепляла, контрастируя с глубоким, бронзовым загаром, который она успела поймать за эти недели. Мы сталкивались взглядами каждые несколько секунд — это был бесконечный, безмолвный диалог. Я ловил её взгляд, и в ту же секунду видел, как по её открытой шее и скулам медленно, неумолимо расползается густой пунцовый оттенок. Она пыталась смотреть строго, по-боевому, но эта внезапная краска выдавала её с потрохами. Я и сам чувствовал, как мои уши начинают гореть, а жар поднимается от ворота футболки к самым вискам. Мы оба были «пойманы» этой ночью, связаны общим нарушением всех возможных правил, и это знание жгло изнутри сильнее, чем обжигающий утренний чай в моем стакане. «Смотри на неё, Леднёв, — шептал мой внутренний голос, пока я прятал идиотскую улыбку, делая вид, что очень увлечен содержимым своего стакана. — Летова краснеет. Самая хищная, самая неприступная девчонка этого лагеря теперь отводит глаза, потому что помнит, как мы вжимались в мокрый песок в тех кустах у озера. Правильно ли это? Имеет ли это значение? Да плевать трижды. Это определенно лучшее, что случалось со мной за все те бесконечные ночи, когда я не мог сомкнуть глаз». Справа от меня Макс изображал из себя монументальную статую «Тяжеловес в раздумьях». Он сидел абсолютно неподвижно, его мощные, забитые вчерашними медболами плечи были напряжены до предела. Он так и не проронил ни слова о том ангеле, который он упомянул вчера, лежа на кровати, но его молчание было громче любого крика. Его взгляд — тяжелый, сфокусированный и какой-то пугающе серьезный — безотрывно бороздил женскую половину столовой. Для постороннего наблюдателя он мог показаться обычным парнем, присматривающим себе пассию на вечер, но я видел, что он не выбирает. Он искал. Искал ту самую единственную «стальную кнопку», о которой, кажется, и могла идти речь. Правда, как и вчера, понять на кого именно он смотрит я не так и не смог. А чуть левее Гриша вел свою собственную, не менее важную войну. Его физиономия, украшенная пластырем, выражала такую степень заговорщицкого напряжения, что на него начали оглядываться вожатые. Он медленно, почти не дыша, следил за перемещениями Сони, которая сидела чуть поодаль. Рыжая художница, казалось, была полностью поглощена своим чаем, но периодически она бросала в нашу сторону короткие, «косые» взгляды. В эти моменты Соня едва заметно прищуривалась, и я видел, как уголок её губ дергается в едва уловимой усмешке — она явно забавлялась, наблюдая за мучениями нашего «баклажана». Гриша, поймав один из таких взглядов, окончательно потерял связь с реальностью. Дождавшись, когда один из вожатый отвернется, чтобы прикрикнуть на младший отряд, он одним смазанным, почти цирковым движением смахнул два самых крупных красных яблока со стола прямо в безразмерный карман своих широких штанов. Ткань натянулась, выпячивая плоды, но Гриша сидел с таким видом, будто за пазухой у него как минимум государственная тайна. Столовая постепенно пустела, но для нас время словно зациклилось. Это была странная, почти осязаемая тишина внутри общего хаоса. Я чувствовал, как воздух между моим столом и столом Летовой наэлектризовался так сильно, что волосы на затылке вставали дыбом. Ксюша в какой-то момент перестала отводить взгляд. Она смотрела на меня в упор, и этот её янтарный прищур был полон такого невысказанного вызова, что я едва не опрокинул стакан. Она медленно поправила воротник своей белоснежной куртки, и я заметил, как её пальцы на мгновение задержались у самой яремной впадины. Это был жест, который поняли бы только мы двоё. Она всё еще краснела, но это был уже не стыд, а какой-то лихорадочный азарт. «Смотри, — читалось в её глазах. — Мы выжили ночью. Посмотрим, выживешь ли ты сегодня». Гриша, тем временем, сидел ни жив ни мертв. Он чувствовал на себе «косой» взгляд Сони. Рыжая художница-каратистка наконец отложила свой блокнот и, лениво подперев подбородок ладонью, стала открыто наблюдать за тем, как наш «баклажан» пытается незаметно прижать выпирающие в кармане яблоки к бедру. Её губы сложились в едва заметную, насмешливую линию. Соня видела всё: и его воровство, и его жуткое стеснение, и то, как он каждые пять секунд поправляет пластырь. Она словно препарировала его взглядом, и Гриша под этим вниманием медленно, но верно плавился, как пластилин на солнцепеке. Когда Соня покидала столовую, Гриша начал ерзать на стуле. Ему не терпелось придти на пирс, дать пару яблок девушке и поболтать с ней. Возможно даже получить от нее рисунок, очередной портрет например. — Пошли уже, — пробасил Макс, резко вставая. Его внезапный порыв был как гром среди ясного неба. Он так и не нашел ту, кого искал, или, наоборот — нашел и теперь пытался сбежать от собственного волнения. Мы с Гришей поплелись за ним к выходу, стараясь сохранять невозмутимый вид, хотя Гриша при каждом шаге придерживал карман, чтобы яблоки не выдали предательский стук.

***

Мы выбрались из душной, пропахшей сладким какао и подгоревшим омлетом столовой в обманчиво прохладное утро. Воздух за пределами здания еще сохранял ночную свежесть, но над горизонтом уже поднималось тяжелое, ярко-оранжевое солнце, обещавшее к полудню превратить лагерь в раскаленную духовку. Небо было пронзительно-синим, без единого облачка, а роса на высокой траве вдоль дорожек блестела так ярко, что резало глаза. Путь к озеру занял от силы минут семь, но для меня эти мгновения растянулись в бесконечный, лихорадочный монолог. Мысли крутились вокруг одного: Соня — дочь Василича. Эта деталь, словно острый осколок, засела в мозгу, напоминая, что мы все сейчас ходим по самому краю бритвы, и любое неловкое движение может стоить нам не просто выговора, а исключения. Мы выбрались из душной столовой, где воздух, пропитанный ароматами какао и подгоревшей каши, казался почти осязаемым, и направились в сторону берега. Утро уже вовсю вступало в свои права, стирая ночную прохладу и заменяя её тем самым липким, предгрозовым зноем, от которого не спасала даже близость воды. Солнце, тяжелое и ярко-оранжевое, поднималось над кромкой леса, превращая каждую росинку на траве в крошечную ослепительную линзу.Путь к озеру занял от силы минут семь, но для меня они растянулись в бесконечный, лихорадочный монолог внутри собственной головы. Мысли крутились вокруг одного: Соня — дочь Михалыча. Эта деталь, словно острый зазубренный осколок, застряла в мозгу, напоминая, что мы все сейчас ходим по самому краю бритвы. Когда мы вышли на открытое пространство пляжа, я первым делом заметил её. Соня уже была там. Она сидела на самом краю старого деревянного пирса, свесив босые ноги к темной, неподвижной воде. Её рыжие волосы в лучах утреннего солнца казались не просто волосами, а застывшим пламенем, которое каким-то чудом не гасло от озерного бриза. Она не рисовала — её неизменный альбом лежал рядом, придавленный плоским камнем, чтобы страницы не трепетали на легком ветру. Она просто смотрела на горизонт, и в этой её неподвижности было что-то пугающе взрослое и сосредоточенное. Макс застыл рядом с ивой, словно вкопанный в песок, и его замкнутость пугала меня больше, чем крики тренера на разводе. Тяжеловес был загружен своими мыслями так сильно, что, казалось, вокруг него сгущалась физическая тень. После той странной помощи тренеру он превратился в герметично запертый сейф. Он не радовался за друга, не шутил — он просто присутствовал здесь телом, но мыслями находился где-то далеко. В отличие от него, Гриша буквально светился. Его физиономия, украшенная пластырем, выражала такую степень блаженного идиотизма, что за него становилось неловко. Он шел к пирсу, придерживая рукой оттопыренный карман, в котором лежали два «контрабандных» яблока, и сиял так, будто шел за золотой медалью чемпионата мира. Соня обернулась на звук наших шагов не сразу. Она выдержала паузу, заставив Гришу замедлиться, и только когда он оказался в нескольких метрах, медленно повернула голову. На её бледном лице, густо усыпанном веснушками, не было и тени удивления — она ждала нас. — Ну что, баклажан? — Соня наконец заговорила, и её голос, мягкий, но с отчетливой ироничной хрипотцой, долетел до нас над зеркальной гладью воды. — Достал свои витамины? Или тетя Люба всё-таки покусала тебя на подступах к раздаче? Гриша молча подошел к ней и, не найдя слов, просто протянул яблоки на раскрытых ладонях. Руки его мелко дрожали, выдавая всё то волнение, которое он пытался скрыть за дурацкой улыбкой. Я смотрел на этого «яблочного героя» и ощущал странный укол зависти. Дэн видел мир удивительно простым: есть цель — яблоки, есть средство — тетя Люба, есть результат — улыбка рыжей художницы. Решив не мешать другу мы с Максом сели в кусты ивы, росшей неподалеку. Гриша замер на краю пирса, чувствуя, как его собственные ноги превращаются в вату. Соня, не оборачиваясь, похлопала ладонью по прогретым солнцем доскам рядом с собой, приглашая его сесть. Это было простое движение, но для нашего «стратега» оно стало настоящим вызовом гравитации. Он опустился рядом с ней так осторожно, словно доски пирса были сделаны из тончайшего хрусталя, а не из кондового соснового бруса. Между ними осталось всего сантиметров десять пустоты, но Гриша ощущал их как непреодолимую пропасть. Он сидел, вытянувшись в струнку, прижав локти к туловищу, и старался дышать как можно незаметнее. Соня же, вопреки всем его ожиданиям, вела себя совершенно расслабленно. Она подтянула колени к подбородку, обхватив их руками, и принялась вертеть яблоко в тонких пальцах, испачканных графитовой пылью. — Знаешь, — заговорила она, и её голос в утренней тишине озера звучал мягко, с легкой хрипотцой, — я вчера полночи дорисовывала твой портрет. Он очень сильно похож на ежа… ну, когда ты пытаешься казаться очень умным и серьезным. Она откусила кусочек яблока, забавно сморщив нос от резкой кислинки. Гриша в этот момент покраснел так густо, что его уши на фоне светлых волос стали похожи на два спелых томата. Он упорно разглядывал свои сцепленные в замок пальцы, боясь даже случайно коснуться её плеча. — Еж — это... это неплохо, — выдавил он, чувствуя, как голос предательски дает петуха. — Ежи колючие. Их сложно обидеть, если они свернутся. Соня тихо хмыкнула, и я заметил, как у неё самой кончики ушей, выглядывающие из-под рыжих кудрей, начали медленно розоветь, выдавая её скрытое волнение. Ей не было всё равно, но она, как истинная дочь Василича, держала удар. — Сложно обидеть, говоришь? — она чуть склонила голову, и одна её рыжая прядь коснулась предплечья Гриши. Тот вздрогнул, но не отодвинулся. — Папа думает, что завтра на тренировке я тебя быстро «сломаю». Специально поставит нас в пару. Он считает, что ты будешь отвлекать меня своими шуточками от серьезной работы. А ты как думаешь, Денисов? Сломаешься под моим взглядом на татами? Гриша вдруг перестал теребить пальцы. Он медленно повернул голову к ней. В этот момент в нем что-то переключилось. Стеснение никуда не ушло, оно просто отошло на второй план, уступив место той самой «баклажанной» упрямости. — Я скользкий, забыла? — он криво ухмыльнулся, поправляя съехавший пластырь. — Нас, баклажанов, так просто не прижмешь. А насчет «сломать»... я выдержу. Главное, чтобы ты не забыла, что я принес тебе самые красные яблоки в этом лагере. Кстати, что ты еще любишь? Ну, кроме «деструктивной геометрии» и тишины в библиотеке? Соня замерла, глядя на него в упор. Дистанция между ними как-то сама собой сократилась — они оба расслабились, привыкая к теплу друг друга. Напряжение сменилось тихим, уютным спокойствием. Она пододвинулась еще на пару сантиметров, так что их бедра теперь почти соприкасались. — Много чего, — честно призналась девушка, после чего девушка немного отстранилась. — Принеси мне тишину на завтрашней тренировке, Гриш, — прошептала она, и её взгляд стал непривычно теплым. — Чтобы я могла сосредоточиться только на твоих движениях. И... — она вдруг резко выбросила руку вперед и легонько щелкнула его по кончику носа, — не смей закрывать глаза, когда я буду атаковать. Ты должен видеть мой удар до самого конца. Понял? Гриша серьезно кивнул, и в этот момент он выглядел как настоящий боец. — Понял. Не закрою. Даже если ты решишь подправить мне геометрию лица фингалом. Соня рассмеялась — открыто, звонко, запрокинув голову. — Иди уже, «герой». А то твои охранники в кустах ивняка сейчас окончательно затекут и превратятся в гербарий. Парни, выходите уже, я ваши макушки еще десять минут назад приметила! Мы с Максом в своих зарослях замерли. Попались. Соня раскусила нашу «разведку» с той же легкостью, с какой надкусила яблоко. Мы с Максом переглянулись. Взгляд друга был полон обреченности, смешанной с каким-то странным облегчением — прятаться в колючих ветвях ивы, когда солнце уже начало нещадно припекать макушки, было сомнительным удовольствием. Тяжело вздохнув, Макс первым выбрался из укрытия, отряхивая с мощных плеч налипшую паутину и мелкие сухие листья. Я последовал за ним, чувствуя, как лицо обдает жаром — и виной тому был вовсе не утренний зной. Гриша, всё ещё сидевший на краю пирса, замер, прижимая к себе надкушенное яблоко. Его глаза бегали от нас к Соне, и в них читалось немое: «Пацаны, ну вы чего, весь момент испортили!». Но Гриша не мог долго злиться. Его взгляд тут же вернулся к рыжей художнице, застыв на её профиле с таким обожанием и искренним, почти детским восторгом, что за него становилось одновременно и радостно, и неловко. Он смотрел на неё так, будто она была единственным цветным объектом в этом черно-белом мире, и даже присутствие нас, свидетелей его триумфа, не могло сбить его с этой волны. Соня же, не меняя позы, наблюдала за нашим «триумфальным» выходом, лениво покачивая босой ногой над водой. — Ну, привет, эстонская разведка, — насмешливо протянула она, и в её серо-зеленых глазах вспыхнули ироничные искры. — Макс, у тебя в волосах застрял сучок, он очень портит твой образ сурового тяжеловеса. А ты, Леднёв... — она перевела взгляд на меня, и её улыбка стала чуть тоньше, острее. — Ты всё пытаешься контролировать дистанцию? Даже там, где тебя об этом не просили? Макс что-то невнятно буркнул про «проверку периметра на предмет безопасности», но под взглядом дочери Василича его бас звучал совсем неубедительно. Он чувствовал себя огромным медведем, которого поймали в малиннике. Соня медленно поднялась с досок пирса. Она подошла ко мне почти вплотную, так, что я почувствовал легкий аромат яблок и графитовой пыли. Гриша и Макс в этот момент отвлеклись — Гриша всё-таки решился показать Максу ту самую «деструктивную геометрию» на полях блокнота девушки. Соня чуть склонила голову набок, и её рыжие кудри качнулись у самого моего плеча. Она заговорила шепотом — тихим, прохладным, предназначенным исключительно для моих ушей. — Слушай внимательно, Дим, — начала она, крутя в пальцах карандаш так, словно это было холодное оружие. — У папы на столе в его номере иногда лежат не только графики нормативов. Там есть отчеты дежурных, и знаешь, что в них самое интересное? Описания того, как «старые полы в библиотеке порой скрипят громче, чем совесть нарушителей». Я нахмурился, чувствуя, как под ложечкой начинает неприятно сосать. — Полы? — переспросил я, тупо глядя на неё. — О чем ты? В библиотеке ковры почти везде, там ничего не скрипит. Соня лишь загадочно прищурилась, и на её щеке снова мелькнула та самая ямочка. — Вот именно, Леднёв. Если полы скрипят там, где не должны — значит, кто-то очень невнимательно выбирал маршрут. Хищные птицы, они ведь как... думают, что их полет в темноте никто не видит. Но совы, Дим, совы видят всё. И они очень любят делиться своими наблюдениями с «главным лесником». Она резко отстранилась, прежде чем я успел задать хоть один уточняющий вопрос. Её слова казались мне каким-то странным набором метафор, художественным бредом, который она нахваталась из папиных книг по тактике боя. Скрипучие полы? Совы? Какие ещё совы в сосновом бору? Я решил, что она просто пытается меня подколоть за вчерашнюю драку с Гришей или за то, что я не сплю по ночам, бродя по корпусу. — Ладно, «баклажан», — громко крикнула она Грише, который тут же встрепенулся, ловя каждое её слово. — Иди, грызи свои витамины. И не забудь: завтра на татами я буду смотреть на твою геометрию очень пристально. Она развернулась и пошла к корпусу, а я остался стоять, чувствуя странный холодок в животе, который не могла разогнать даже утренняя жара. Гриша проводил её взглядом до самой кромки леса, сияя так, будто Соня только что призналась ему в любви на десяти языках мира. — Слышали? — выдохнул Гриша, оборачиваясь к нам. — Она сказала, что будет на меня смотреть! Пацаны, это успех! Макс тяжело вздохнул, хлопая друга по плечу, а я посмотрел на часы. Скоро купаться. Пора было идти в корпус и готовить вещи.

***

Я сидел на краю своей койки, наблюдая за тем, как комната №312 превращается в зону стихийного бедствия. До обязательного выхода на пляж оставалось минут пять, и парни метались по нашему тесному прямоугольнику так, будто от этого зависела их жизнь. Солнце жарило сквозь пыльное стекло, нарезая номер на длинные золотистые полосы. В этих лучах бешено крутились пылинки, поднятые суетой Макса и Гриши. Они, воодушевленные перспективой ледяной воды и возможностью увидеть девчонок вне душного спортзала, уже вовсю гремели сланцами и перебрасывались полотенцами. В воздухе стоял стойкий коктейль из запаха разогретого линолеума, дешёвого мужского дезодоранта и талька, которым мы щедро пересыпали набивки перчаток. — Да где мои плавки, Дим?! — Гриша в очередной раз перерыл свою тумбочку, создавая там эпицентр хаоса. Я смотрел, как он вышвыривает на пол мятые фантики от сникерсов и какие-то старые бинты. На его тумбочке, среди этого мусора, единственным островком порядка лежал рисунок Сони. Гриша то и дело задевал его локтем, и у меня каждый раз ёкало сердце — не дай бог помнет портрет, он же потом полдня страдать будет. В углу у окна Макс монументально сражался с огромным махровым полотенцем, пытаясь впихнуть его в тесный рюкзак. Его кровать, в отличие от Гришиной, была заправлена почти по-уставному, если не считать тяжелого тома «Войны и мира», который он бросил прямо на подушку. Макс хмурился, его мощные плечи то и дело задевали шкаф, заставляя дверцу жалобно и противно скрипеть на весь этаж. На его тумбочке в строгом ряду стояли пластыри и мазь. — Дим, а ты чего не собираешься? — Макс на секунду замер, глядя на меня сверху вниз. — Весь отряд уже на низком старте. Ксюша, небось, уже на пирсе место забила. Я видел своё отражение в его зрачках — бледный, с черным провалом вместо левого глаза. Я сидел на краю своей кровати, чувствуя, как каждая мышца в теле протестует против любого движения. Недосып и ночной адреналин свинцом налились в веках. — Не, ребят. Я в спячку, — выдохнул я, стараясь не смотреть на свой угол справа от двери. Моя кровать казалась мне сейчас самой желанной вещью в мире. На моей тумбочке было пусто и стерильно — ни рисунков, ни яблок, только стакан воды. Моё кимоно, висящее на плечиках у стены, белело в тени. Оно пахло потом и солью, напоминая о том, как «стальной» Леднёв постоянно страдает на тренировках. — Василич сам говорил — «самопознание» и отдых. Посплю час, иначе на вечерней тренировке просто лицом в татами упаду, — выдохнул я. Парни переглянулись, пожали плечами и исчезли в коридоре, оставив меня в относительной тишине. Наконец-то я остался один в этом солнечном дурдоме, глядя на танцующие пылинки и понимая, что тишина — это всё, что мне сейчас нужно, чтобы не сойти с ума. На общем столе в центре комнаты сиротливо стояла тарелка с крошками от сушек и пара пустых бутылок «Ессентуков». В этом беспорядке было что-то домашнее, уютное. Я посидел еще пару минут, собираясь с силами, чтобы просто дойти до умывальника и смыть с лица пот. Сделав это я выглянул в коридор. Захотелось прогуляться немного на улице. Коридор корпуса в этот момент был почти пуст — все каратисты уже стягивались к выходу. Я шел, прислоняясь плечом к прохладным крашеным стенам, когда на крутом повороте у лестницы реальность внезапно ударила меня под дых. Я шел, опустив голову, и на полном ходу врезался в кого-то плечом. Удар был жестким, сухим, словно я столкнулся не с человеком, а с бетонным столбом. По инерции я пошатнулся, и мой глаз отозвался резкой пульсирующей болью. — Извини... — пробормотал я, пытаясь восстановить равновесие и не глядя на того, кого задел. — Не заметил. — Иди нахуй, Леднёв, — голос прозвучал тихо, почти ласково, но в нем было столько концентрированной ядовитой ненависти, что я мгновенно очнулся. Я поднял голову. Передо мной стоял Леша Булгаков. Он был чуть ниже меня, сантиметров на пять-семь, но его присутствие заполняло всё пространство коридора. Леша был тем, кого в каратэ называют «бледным аспидом». Его кожа, казалось, никогда не видела солнца — мертвенно-бледная, почти прозрачная, она странно контрастировала с его идеально чистым первым фиолетовым поясом пятого кю. Несмотря на то, что он был младше меня на один пояс, Булгаков носил свое кимоно так, будто он был хозяином этого лагеря. У него были тонкие, почти женственные черты лица, но в этом не было красоты — только холодная, хищная острота. Тонкий нос, острый подбородок и светлые, почти серые глаза, которые сейчас смотрели на мой синяк с нескрываемым торжеством. — Чего застыл, «звезда» татами? — Леша сделал полшага вперед, бесцеремонно вторгаясь в мое личное пространство. — Думаешь, раз Василич тебя в пример ставит, то тебе коридора мало стало? На его губах заиграла та самая улыбка, о которой в лагере ходили легенды. Зловещая, перекошенная на один бок, она не затрагивала глаз. Это была улыбка человека, который точно знает, какой козырь у него в рукаве. — Слушай, Булгаков, — я постарался, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — У меня нет настроения на твои издевки. Просто пройди мимо. — А я и пройду, — Леша легонько, почти издевательски, ткнул меня пальцем в грудь, прямо в то место, где под футболкой всё еще горело воспоминание о Ксюшином поцелуе. — Только помни одну вещь, Дим. Соколы высоко летают, но падают очень больно. Особенно если зацепиться крылом за чужие секреты. Он снова улыбнулся — на этот раз шире, обнажая ровные белые зубы. В его взгляде промелькнула искра чистого бешенства. — Наслаждайся тишиной, Леднёв, — бросил он через плечо, уже спускаясь по лестнице. — Пока она у тебя еще есть. Он ушел, насвистывая какой-то мотив, а я остался стоять в пустом коридоре, слушая, как бешено колотится сердце. Стеб Булгакова пах не просто ревностью — он пах открытой угрозой. После того как Леша исчез за поворотом, я ещё пару минут стоял в пустом коридоре, прижавшись затылком к холодной стене. Сердце колотилось в горле. Чтобы не сойти с ума от злости, я вышел на улицу и минут двадцать бродил по самым дальним дорожкам лагеря, вдыхая горький запах хвои. Вернувшись в номер, я просто лежал на своей койке, глядя в потолок. На обеде в столовой было невыносимо душно. Я механически жевал щи, кожей чувствуя взгляд Булгакова. Он сидел со своей компанией через три стола и время от времени что-то шептал им, кивая в мою сторону. Ксюша тоже смотрела на меня; она выглядела встревоженной и лишь однажды поймала мой взгляд — в её глазах читался немой вопрос, на который у меня не было ответа. Тихий час стал настоящей пыткой. Макс и Гриша мгновенно «отрубились», а я полтора часа считал трещины на потолке. Мысли о ночном шепоте Ксюши теперь смешивались со змеиной улыбкой Булгакова. «Держи голову холодной», — советовал Василич. Но в этой тишине моя голова была раскаленным котлом.

***

Вечерняя тренировка в лагере всегда ощущалась иначе, чем зарядка. Если утром мы выходили на стадион бороться с солнцем и собственной ленью, то вечером мы шли в спортзал — место, где концентрировалась вся ярость и усталость прожитого дня. Мы плелись по главной аллее, огибая малый стадион. Спортзал находился в самом отдалённом крыле лагеря, почти у самой кромки густого соснового бора. Это было монументальное здание советской постройки с высокими узкими окнами, которые в лучах заходящего солнца казались окровавленными. Из открытых фрамуг уже доносилось ритмичное «Кияй!» и глухие удары босых пяток о маты. Воздух здесь был другим: густым, пахнущим хвоей, разогретой резиной и пылью. Я шёл чуть впереди, кутаясь в куртку кимоно, наброшенную на плечи. Дрожь в коленях после «тихого часа» так и не прошла. Слева шел Макс — он был непривычно молчалив, его взгляд был прикован к дверям зала, где уже скрывались первые группы женского отряда. Справа семенил Гриша, который то и дело поправлял штаны кимоно. Наконец мы поравнялись со входом и прошли внутрь. Всё пространство пола было застелено классическими матами-татами. Они были старыми, выцветшими от времени и сотен тренировок: некогда ярко-синие и красные квадраты теперь превратились в грязно-голубые и бордовые. Поверхность их была жесткой, чуть шершавой, сохранившей в себе запах бесчисленных литров пота и магнезии. Вдоль одной из длинных стен тянулись огромные окна. Сейчас, на закате, сквозь них внутрь падали длинные, кроваво-красные полосы света, которые разрезали зал на светлые и темные зоны. В воздухе стояла густая взвесь: мелкая пыль и частицы талька медленно кружились в этих лучах, создавая ощущение, что ты находишься внутри старой киноленты. — Стройся! — эхо от голоса Василича ударилось о дальнюю стену, где висела огромная, пожелтевшая схема меридианов человеческого тела и портрет основателя стиля. «Этот зал всегда давил на меня своими размерами. Здесь невозможно спрятаться. Каждый твой вдох, каждый неловкий замах виден как на ладони. Сейчас, под этим багровым светом, татами казалось полем боя, где нет места для ночных нежностей». В дальнем углу стояли шведские стенки, облупившаяся краска на которых свидетельствовала о том, сколько поколений бойцов здесь выросло. Возле них уже разминался женский отряд. Я видел, как Ксюша Летова медленно тянет мышцы бедра, её силуэт в красном свете заката казался вылитым из бронзы. Она была удивительно сосредоточена, словно отгораживаясь от всего мира. Булгаков уже стоял на краю татами, медленно разминая кисти. В этом полумраке его бледная кожа приобрела какой-то мертвенный, восковой оттенок. Он не смотрел на Ксюшу, он смотрел на меня, и его взгляд был холодным, как лёд в проруби. — Я повторяю, стройся! — скомандовал Василич, и мы начали медленно вставать в одну шеренгу. Под ногами привычно скрипнуло покрытие. Запах хлорки, пота и разогретой резины ударил в ноздри. Начиналось время боли. После того как мы сделали поклон (рей) и все 46 учеников в унисон сказали «Ос!», Василич скомандовал: — На право! Набрать дистанцию. Легкий бег! И начались восемь минут ада. Бег по татами — это не пробежка по лесу. Покрытие пружинит, забирая силы, а в плотном строю ты задыхаешься от чужого пота. Плечо к плечу, спина к спине. Я бежал, глядя в затылок впереди стоящего, и считал вдохи. Секунды растягивались в минуты. Перед глазами плыли кровавые пятна от заката, бившего в окна. Ноги становились свинцовыми, но остановиться нельзя — сзади напирает другой каратист. После пробежки и после того как мы сделали круг продышки мы начинали гусиный шаг. Четыре круга по периметру зала в полном приседе. Это смерть для коленей. К третьему кругу мои бедра начали гореть так, будто их жгли паяльной лампой. «Раз, два, раз, два...» — чеканил мозг. Я видел Гришу, он смешно покачивался, но держался. Мы шли по кругу, переодически взгляд останавливался на других каратистах. Взгляд пал и на Ксюшу, её лицо было пунцовым, прядь волос прилипла к виску, но взгляд оставался стальным. Она шла медленно, но уверенно. «Смотри на неё, Дим. Она не сдаётся. И ты не смей». Затем идет эстафета, а за ней — разминка и растяжка. Мы рассыпались по залу. Суставы хрустели в унисон, как старые доски пирса. Когда мы тянули шпагат, я чувствовал, как мышцы натягиваются до предела. Боль была чистой, отрезвляющей. Она выбивала из головы ночной туман, оставляя только здесь и сейчас. Я тянулся вниз, касаясь лбом холодного мата, и в этот момент видел Булгакова. Он растягивался с какой-то извращённой грацией, поглядывая на Ксюшу, которая работала над гибкостью спины в другом конце зала. Когда мы закончили мы отошли к краю татами и сели ноги по-турецки. Мы сидели так пару минут, наслаждаясь отдыхом. Наконец, Василич вышел в самый центр. Он скрестил руки на груди, и гул в зале мгновенно стих. Даже муха, бившаяся в стекло, казалось, замерла. — Слушать сюда, — его голос резал тишину. — До конца смены осталось всего ничего. Веселье и прогулки кончились. Теперь только реальный бой. Оставшиеся дни мы посвятим исключительно спаррингам. Без ограничений по времени. Пока один из пары не признает поражение или я не остановлю бой. Он обвел нас взглядом, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Вы должны понять: на татами нет друзей, нет влюблённых, нет «своих». Есть только противник. Вы будете биться каждый день, меняя пары. Вы узнаете о себе всё. И о тех, кто стоит рядом — тоже. Василич сделал паузу, и его глаза на секунду задержались на мне, а затем переметнулись к Леше. — Леднёв. Булгаков. В центр. Я встал, чувствуя, как дрожат перетруженные мышцы. Весь мой план на «тихий вечер» рассыпался. Начинался марафон боли, который должен был решить, кто из нас останется стоять, когда погаснут лампы. Мы встали друг на против друга. Я видел как зрачки Леши расширяются — он выглядел ненормальным. Василич поднял руку, и тишина в зале стала почти физически ощутимой. Я слышал только свое дыхание — хриплое, рваное, вырывающееся из легких с каким-то металлическим привкусом. Вдох. Глубокий, до боли в обожженных горлом бронхах. Выдох. Короткий, как удар. — Хаджимэ! — рявкнул тренер. Булгаков сорвался с места, как спущенная пружина. Он был быстрее, легче, его удары сыпались градом, заставляя меня уходить в глухую защиту. Каждый его выпад в сторону моего глаза отдавался вспышкой боли в голове. «Дыши, Дим... — твердил я себе, чувствуя, как пот заливает лицо. — Ритм. Держи ритм. Не дай ему сорвать твое дыхание, иначе ты — пустой мешок». Я видел его змеиную улыбку сквозь щелку век. Он наслаждался. Он бил прицельно, грязно, цепляя старые ссадины. Но за этим градом ударов я начал слышать другое. Поддержку. — Леднёв, стой! Не проседай! — басил Макс где-то с края татами. — Дим, давай! Геометрию ему поправь! — надрывался Гриша. Этот гул голосов пробивался сквозь вату в ушах, давая силы стоять. Но мысли всё равно соскальзывали к ней. «Правильно ли это? Биться до кровавых соплей под её взглядом? Она видит меня таким — избитым, потным, на грани. Разве это любовь? Или это просто первобытный танец, где я должен доказать право на её вишневый запах?». — Ямэ! — Василич вклинился между нами. — Булгаков, поправь капу. Мы вернулись на стартовые позиции. Я жадно хватал ртом воздух, чувствуя, как сердце колотится в ребра, словно безумный барабанщик. Взгляд метнулся к Ксюше. Она была бледной, её губы беззвучно шевелились, повторяя каждое моё движение. — Продолжить! Снова столкновение. Булгаков пошел в клинч, пытаясь достать меня локтем. Мы сплелись в один потный, хрипящий узел. — Сдохнешь здесь, — прошипел он мне в самое ухо. — После тебя, — выдохнул я, вкладывая все остатки сил в короткий удар по его поврежденным ребрам. — Ямэ! Леднёв, накладка слетела, поправил быстро, — тренер снова остановил бой. Эти паузы были как глотки воды в пустыне, но они же сбивали мой боевой транс. Я поправил накладку дрожащими руками. Вдох. Еще один. Последний. Когда Василич дал команду в третий раз, я перестал думать. Я стал просто набором рефлексов. Булгаков замахнулся для высокого удара ногой — маваши-гери. Это была его ошибка. Он слишком поверил в свою скорость. Я нырнул под удар, чувствуя, как его пятка свистнула над головой, и вложил всю свою ярость, всю бессонницу и всю нежность той ночи в один встречный гияку-цки прямо в солнечное сплетение. Хрясь. Воздух вышел из Булгакова со свистом, как из проколотого мяча. Он рухнул на колени, хватая ртом пустоту, не в силах даже закричать. В зале повисла оглушительная тишина. Капа парня лежала перед ним, оставляя след слюны на татами. — Иппон! Победил Леднёв, — спокойно произнес Василич. Я стоял, пошатываясь, и чувствовал, как из носа на маты падает капля крови. Победа не принесла облегчения — только опустошение. Я медленно поклонился и побрел к своему месту в строю. Я опустился на колени в сэйдзан, чувствуя, как дрожат бедра. И в этот момент я поднял голову. Ксюша смотрела на меня. В её глазах больше не было страха. Там была чистая, незамутненная радость и гордость. Она улыбалась — не губами, а всем лицом, и этот её счастливый, сияющий взгляд стал для меня лучшей наградой за сломанные ребра Булгакова. «Правда... — подумал я, чувствуя, как сердце наконец успокаивается. — Это она».