Попался, Шараноид

Я стоял у стены, привалившись плечом к холодному бетону, и пытался заставить легкие не гореть при каждом вдохе. Кровь из разбитого носа уже подсохла, стягивая кожу, но внутри всё ещё вибрировало от адреналина. Я смотрел на татами, где один за другим разворачивались поединки, и в моей голове, вопреки усталости, шел свой собственный разбор полетов. Глядя, как Гриша семь минут пытается передышать тринадцатилетнего пацана, я едва сдерживал кривую ухмылку. С одной стороны, Ваня Абрамов — тот, с кем стоял Гриша, — тот ещё черт, быстрый и наглый, но Гриша... он сражался так, будто на кону было не одобрение тренера, а его право на существование в глазах Сони. Когда они оба рухнули на маты, как подкошенные, я подумал: «Вот она, твоя правда, Гриша. Сдохнуть, но не сдаться». А косой взгляд Сони, в котором читалось явное «Ну ты и баклажан, Денисов», был для него сейчас дороже любого кубка. Это было смешно и одновременно как-то очень правильно. Следующим был Макс. Он дрался с Сашей Валерием, очень странная фамилия. Этот бой был похож на столкновение двух тектонических плит. Макс работал тяжело, угрюмо, принимая на себя такие удары, от которых обычный человек сложился бы пополам. Четыре минуты чистого мяса. Я видел, как за его новыми синяками проглядывает какая-то новая злость — или, может, отчаяние? Он победил Сашу, но по его лицу было видно, что он борется не с противником, а со своей неуклюжестью. «Ты молодец, Макс, — думал я, глядя на его багровеющее плечо. — Но каратэ — это не только про то, сколько ты можешь выдержать, но и про то, как не подставиться». Дальше вышла Ксюша. Здесь я просто перестал дышать. Ксюша на татами — это не та девушка, которая шептала мне в библиотеке. Это была чистая, концентрированная опасность. Она закончила всё за две минуты, и в её движениях была какая-то пугающая, холодная красота. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается. «Хищная птица... — слова Василича набатом били в ушах. — Она разделала эту бедную Алину, даже не сбив дыхания. Правильно ли это, что я влюблен в человека, который может убить взглядом, а потом покраснеть от простого напоминания о кустах у озера?». Последним был бой Сони и Зарецкой. Он был похож на танец. Полторы минуты — и оранжевый пояс Василины кажется просто случайным аксессуаром. Соня двигалась лениво, почти небрежно, но каждый её удар был математически точен. Она не дралась, она рисовала на татами финал этого боя. Глядя на неё, я понял, почему Гриша так влип. В этой рыжей девчонке было столько скрытой мощи, завернутой в иронию, что устоять было невозможно. Когда всё закончилось, я почувствовал, как на меня наваливается свинцовая усталость. Мы все были избиты, выжаты, но в каждом из нас — в радостном, хоть и лежащем пластом Грише, в замкнутом Максе и во мне — горело что-то общее. «Мы выжили, — думал я, вытирая лицо краем кимоно. — Теперь осталось самое сложное: ужин, где нужно будет не выдать себя перед Булгаковым, и ночь, во время которой можно будет все обсудить».

***

Столовая встретила нас привычным гулом, но сегодня он казался мне особенно тяжёлым, почти осязаемым. Воздух, пропитанный паром от кастрюль и запахом хлорки, застаивался в углах, мешая дышать. Я шёл к нашему столу, чувствуя, как каждое движение отзывается ноющей болью в мышцах после спарринга с Булгаковым. Мой левый глаз окончательно перестал болеть, внутри я ощущал странное, холодное спокойствие победителя. Однако спокойствие это испарилось, стоило нам подойти к своему месту. Произошло то, чего никто не ожидал. Лёша Булгаков сидел в полном одиночестве за своим обычным столом. Его «свита» — парни, которые ещё утром заглядывали ему в рот, — внезапно переметнулись. Они плотно облепили наш стол, словно пытаясь причаститься к нашей победе. Это было мерзко и театрально. Булгаков сидел спиной к окну, его бледное лицо в сумерках казалось маской, высеченной из кости. Он не ел. Его ледяной, почти прозрачный взгляд был прикован к моему затылку, и я буквально кожей чувствовал это жгучее желание уничтожить, стереть меня с лица земли. Он проиграл на татами, и теперь его ненависть перешла в иную, химическую форму. — Слышь, Гриш, ну ты реально выдал! — затараторил один из «перебежчиков», пытаясь вклиниться в разговор. — Семь минут с Абрамовым! Мы думали, вы там оба и останетесь. Гриша, несмотря на дикую усталость, сиял. Он лениво ковырял вилкой в тарелке, то и дело поправляя пластырь. — Семь минут — это не предел, — важно пробасил он, хотя голос его всё ещё подрагивал. — Главное — это... выдержка. Биомеханика духа, понимаешь? Макс, сидевший рядом, лишь хмуро усмехнулся, вытирая лицо салфеткой. Его новые синяки на скуле потемнели, придавая ему вид побитого, но всё ещё опасного медведя. — Выдержка, ага, — проворчал Макс. — Упали вместе, как два мешка с картошкой. Тебя Соня взглядом по татами собирала, стратег. Грига тут же замолчал и невольно скосил глаза в сторону девчонок. Соня сидела чуть поодаль. Она не скрывала своего интереса: её «косой» взгляд то и дело возвращался к парню. В её прищуре была смесь иронии и чего-то похожего на одобрение. Она явно забавлялась, видя, как её «баклажан» пытается изображать из себя умудрённого опытом мастера. Я же старался не смотреть по сторонам, но это было выше моих сил. Мой взгляд, словно по навигатору, находил Летову. Ксюша сидела прямо напротив. На ней была свежая футболка, волосы всё ещё были влажными после душа. Каждый раз, когда мы сталкивались глазами, по столу словно пробегал электрический разряд. Я видел, как она моментально краснеет, опуская голову к тарелке, и чувствовал, как мои собственные щёки начинают пылать. Это было то самое «послевкусие» библиотеки — неловкое, тягучее, заставляющее нас обоих чувствовать себя голыми посреди этой толпы. «Правда ли это любовь? — думал я, механически пережёвывая еду. — Прятать глаза, как школьники, после того как мы вместе прятались в кустах? Михалыч говорит, что сталь плавится. Моя сталь сейчас превратилась в горячий воск. Правильно ли это — бояться одного её взгляда сильнее, чем ударов Булгакова?». Ксюша внезапно засуетилась. Я заметил, как её пальцы судорожно сжимают под столом клочок бумаги. Она несколько раз пыталась собраться с мыслями и подойти ее передать, но «свита» Булгакова, окружившая нас, создавала слишком плотное кольцо. Лишние уши, лишние глаза... Она кусала губы, нервно оглядываясь на Лёшу, который продолжал сверлить нас взглядом. В итоге, поняв, что передать записку незаметно не получится, Ксюша резко встала. Её взгляд на секунду задержался на мне — в нём была мольба и указание. Она быстро вышла из столовой, и я понял: она будет ждать снаружи. Там, где нет этого смрада еды и предательских глаз «перебежчиков». Макс в этот момент окончательно «выпал» из реальности. Он замер, вытянув шею, и его глаза лихорадочно бегали по залу, словно он пыталсч выцепить среди сотен голов одну-единственную. Его мощные плечи поникли — а значит он не нашел. Юноша снова чувствовал себя огромным и неуклюжим. Я допил чай одним глотком, чувствуя, как записка (которой ещё нет, но которая уже ждёт меня на улице) жжёт моё воображение. — Я пойду, — бросил я парням. — Воздухом подышу. Я встал, чувствуя на своей спине ядовитый оскал Булгакова. Он знал, куда я иду. Он знал, к кому. Но сейчас мне было плевать. Охотник мог смотреть сколько угодно — сокол уже расправил крылья. Я вышел из душного, пропахшего чаем и котлетами дурдома столовой. Вечерний воздух, хлынувший в легкие, показался мне сладким нектаром после того яда, которым брызгал взгляд Булгакова. Солнце уже почти скрылось за кромкой соснового бора, оставляя после себя густые, багрово-фиолетовые тени, которые медленно заливали аллею, превращая знакомые очертания лагеря в нечто таинственное и чужое. Я огляделся, щуря глаза. Ксюша нашлась не сразу. Она стояла в глубокой тени старого раскидистого дуба, чьи узловатые ветви казались в сумерках застывшими щупальцами древнего чудовища. Девушка прислонилась спиной к грубой коре дерева, одна её нога была небрежно согнута и упиралась подошвой кеда в ствол. В этом полумраке её фигура казалась почти бесплотной, обведенной тонким контуром угасающего света. На ней была свободная тёмная майка, открывающая острые ключицы и тонкие, но крепкие плечи каратистки. Волосы, всё ещё влажные после душа, тяжелыми прядями лежали на груди, а глаза… в этой тени они потеряли свой янтарный блеск, став глубокими, почти чёрными омутами. Она смотрела на дорожку, нервно накручивая на палец прядь волос, и в её позе не было ни грамма привычной уверенности — только хрупкое, почти детское ожидание. Я подошел ближе, стараясь не шуметь гравием. Когда я вошел в круг тени дуба, Ксюша вздрогнула и резко подняла голову. Наступило оно — то самое вязкое, оглушительное молчание. Мы стояли в метре друг от друга, и тишина между нами была такой плотной, что её можно было потрогать руками. Я слышал, как где-то в траве надрывается запоздалый сверчок, и как гулко бьется моё собственное сердце, отдаваясь в разбитой скуле. — Ты... — я замялся, чувствуя себя последним идиотом. — Ты быстро ушла. Ксюша опустила взгляд на свои руки. — Там было слишком много глаз, Дим. Булгаков... он смотрит так, будто хочет прожечь в тебе дыру. Я сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство. Воздух здесь пах остывающей корой, хвоей и — совсем слабо — вишней. Наши руки висели вдоль тел, и в какой-то момент, когда Ксюша неловко повела плечом, наши пальцы случайно соприкоснулись. Это мимолетное касание прошило меня как разряд в несколько тысяч вольт. Кожа к коже. Сухая, горячая ладонь бойца коснулась её прохладных пальцев. Мы оба замерли, не отстраняясь, но и не решаясь переплести пальцы. «Правда ли это любовь? — вопрос в голове превратился в тихий стон. — Стоять здесь, прятаться от всех, бояться собственного дыхания. Михалыч говорил про сталь... Моя сталь сейчас не просто плавится, она испаряется под этим её невозможным взглядом. Правильно ли это — чувствовать такую дикую нежность к девчонке, которая десять минут назад могла сломать человеку ребра на татами?». Я посмотрел на её лицо. Свет от далекого фонаря едва задевал её профиль, подчеркивая безупречную линию подбородка и мягкий изгиб губ. — Ты очень красивая, Ксюш, — выдохнул я прежде, чем успел включить внутреннего цензора. — Особенно сейчас. В этом дурацком свете и с этим взглядом. Тебе... тебе идет быть просто собой. Ксюша резко вскинула глаза на меня. Её губы приоткрылись, а щеки снова залила та самая густая краска, которую не могла скрыть даже тень дуба. Она выглядела такой растерянной, такой обезоруженной моим неуклюжим комплиментом, что мне захотелось просто обнять её и никогда не отпускать в этот жестокий мир тренировок и Булгаковых. Она молча протянула мне руку. На этот раз осознанно. В её ладони лежал сложенный вчетверо листок. Когда я забирал его, наши пальцы снова встретились, и на этот раз контакт длился дольше — целую вечность в несколько секунд. Она слегка сжала мою ладонь, прежде чем отпустить. — Прочтешь в комнате, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Чтобы никто не видел. Она быстро, почти испуганно мазнула взглядом по моему лицу, развернулась и почти бегом направилась в сторону женского корпуса, оставив меня стоять под вековым дубом с зажатой в кулаке запиской. «Сегодня ночью всё будет замечательно, — подумал я, глядя ей вслед. — И это даже не стоит обсуждать».

***

Я лежал на спине, уставившись в потолок, где дрожали мутные тени от веток сосен, ложившиеся на побелку кривыми, костлявыми пальцами. В комнате №312 стояла та самая вязкая, предштормовая тишина, когда каждый шорох кажется оглушительным. Гриша и Макс уже начали свои ритуалы подготовки ко сну, но воздух между нашими койками был буквально наэлектризован. Я осторожно извлек из кармана заветный клочок бумаги. Едва пальцы коснулись шероховатых краев, как пространство вокруг меня заполнилось густым, терпким ароматом вишни. Это был запах не просто ягод, а чего-то запретного, глубокого, как ночное озеро. Казалось, Ксюша пропитала этот листок своим присутствием, и теперь этот сладковатый, чуть кислый шлейф заполнил всё моё личное пространство, вытесняя запах магнезии и пыли. «Не проспи, Леднёв», — эти слова, выведенные её аккуратным почерком, жгли мне глаза. «Правда ли это любовь? — вопрос в голове пульсировал в такт разбитой губе. — Превращать свою жизнь в бесконечный кросс по пересеченной местности, вдыхать запах вишни с куска целлюлозы и чувствовать, как внутри всё плавится от одного упоминания её фамилии? Правильно ли это — подставлять пацанов под удар ради десяти минут в той же библиотеке?» Я замер у двери, натягивая кроссовки. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как на улице шелестит листва под порывами первого предгрозового ветра. Макс и Гриша смотрели на меня — два темных силуэта в лунном мареве, пропитанном теперь этим сладким, тревожным запахом вишни от записки. Я не стал читать им новые лекции. Времени не было, да и слова казались лишними. Мы понимали друг друга без лишних движений. — Все как вчера? — коротко бросил я, оглянувшись на парней. Макс веско кивнул, уже укладываясь поудобнее, чтобы начать свою «храповую канонаду», а Гриша просто поднял большой палец вверх, покрепче прижимая под подушкой свой рисунок. Всё было отлажено. Тот же туалет, то же окно, те же тени. План казался надежным, как проверенный блок. Но внутри всё равно скребло. «Правда ли это любовь? — думал я, проскальзывая в пустой коридор. — Когда ты идешь по темным половицам, а в голове пульсирует вишневый вкус её губ и холодный расчет Булгакова. Правильно ли это — чувствовать себя героем, когда на самом деле ты просто подставляешь спину под удар?». Я бесшумно, словно тень, преодолел расстояние до туалета. Окно поддалось с едва слышным стоном — Гриша заранее его «подготовил». Прыжок в мокрую траву, перекат, и я снова один на один с ночным лагерем. Маршрут все тот же. От корпуса к столовой. От столовой к библиотеке. В этот раз охраны меньше. Даже тихо как-то. Вновь это расстояние. Воздух здесь казался еще более плотным, он буквально застревал в легких, приправленный ароматом хвои и той самой вишневой сладостью, что осталась на моих пальцах после записки. «Правда ли это любовь? — вопрос в голове пульсировал в такт каждому осторожному шагу. — Это безумие. Чистое, дистиллированное безумие. Правильно ли это — рисковать всем, просто чтобы еще раз увидеть, как янтарные глаза Летовой светятся в темноте? Или это просто мой личный вид мазохизма: лезть в пасть к волку, надеясь, что волк сегодня не голоден?». Мой план, который вчера казался идеальным, сегодня ощущался как дырявое решето. Каждая тень от каштана выглядела как затаившийся Булгаков, каждый шорох листвы под ногами — как свисток Василича. Я чувствовал себя мишенью, на которой сфокусировались все прицелы лагеря. Моя «сталь», закаленная вечерним боем, сейчас давала трещину за трещиной. «Это провал, Леднёв, — шептал внутренний голос. — Ты идешь в ловушку. Соня предупреждала. Записка пахла вишней, но путь пахнет подставой. Разворачивайся. Иди назад к Максу, притворись, что ничего не было». Но я не мог. Вишневый шлейф в моих мыслях был сильнее страха. Я уже видел темный, массивный контур здания. Библиотека стояла безмолвно, как склеп, и только тусклый свет далекого фонаря мазнул по черному входу. Я сделал последний рывок через открытое пространство, чувствуя себя голым под взглядом невидимых сов. Я коснулся холодной дверной ручки, ожидая, что сейчас она поддастся, и я снова окажусь в мире Ксюши. Но вместо знакомого запаха вишни и пыли мне в лицо ударил резкий, холодный свет мощного фонаря. — Доброй ночи, Леднёв, — голос Стаса прозвучал как приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.Я ослеп на мгновение, но этого хватило, чтобы понять: сокол не взлетит. Охотник уже здесь.