2. Первый друг (Наруто)

Сколько я себя помню, каждый человек, который смотрел на меня, хотел либо ударить меня, либо наорать. И никто, никогда в жизни не объяснял почему. Я просто стоял, смотрел на них снизу вверх и пытался понять, что я такого сделал. Может, я испачкался? Или сказал что-то обидное? Но я ведь молчал. А они отворачивались, кривили губы и смотрели на меня с таким лицом, будто увидели под ногами раздавленную гусеницу. Что-то грязное, противное и неправильное. Я помню один день на детской площадке. Светило яркое солнце, пахло нагретым песком и сухой травой. Недалеко от меня другие дети играли в мяч. Они смеялись, бегали, толкали друг друга. Я стоял за невысоким деревянным заборчиком и просто смотрел на них. Мне так сильно хотелось к ним. Хотелось бегать так же, ловить этот дурацкий красный мяч, падать в песок и смеяться.  И вот мяч случайно отскочил в мою сторону. Он подкатился прямо к моим ногам. Я обрадовался. Я поднял его, прижал к груди и с улыбкой шагнул к ребятам, собираясь бросить мяч обратно. Думал, что теперь они возьмут меня в игру. Но стоило мне сделать шаг, как улыбки на лицах детей пропали. А через секунду подбежали их родители. Они хватали своих детей за руки, за плечи, грубо дергали на себя и уводили прочь. Женщины бросали на меня взгляды, полные чистой ненависти, и что-то злобно шипели. Дети начинали плакать, потому что не понимали, почему их утащили посреди игры. А я так и остался стоять один посреди пустой, тихой площадки, прижимая к груди чужой красный мяч. Я не понимал, почему со мной нельзя играть. В детском доме, где я жил, было не лучше.  Там были серые стены, холодный пол и строгие правила. Воспитатели давали мне еду, давали крышу над головой, но на этом всё. Они никогда не улыбались мне. Никогда не гладили по голове, если я хорошо себя вел. И никогда не подходили к моей кровати, чтобы утешить, когда мне было страшно по ночам. Они смотрели сквозь меня пустыми, уставшими глазами, словно выполняли тяжелую и неприятную работу.  Остальные дети быстро переняли поведение взрослых. Они не брали меня в свои игры, отсаживались от меня за столом. А когда воспитатели не видели, они шептались и показывали на меня пальцами. От них я впервые услышал это слово. «Демоненок».  Я не знал, что оно означает. Никто мне не объяснял. Но по тому, как они его произносили, я чувствовал — это что-то очень плохое.  Так я и жил в этом сером месте, пока в один день меня просто не выставили на улицу. Буквально. Это произошло утром. Я помню грубую руку воспитательницы, которая схватила меня за воротник футболки и потащила к выходу. Я даже не успел понять, что происходит. Дверь приюта с противным скрипом распахнулась. Я замешкался на пороге, и тогда воспитательница просто пнула меня в спину. Не сильно, но достаточно, чтобы я споткнулся и слетел с крыльца на пыльную дорогу. — Вот твой адрес. Иди, — бросила она сверху вниз.  В меня полетел небольшой тканевый мешок с моими скудными пожитками и помятый листок бумаги. Я поднялся с земли, отряхнул коленки и поднял бумажку. Там были какие-то закорючки. Символы, которые я не знал. Смешно, правда? Дать не умеющему читать ребенку адрес и просто захлопнуть перед его носом дверь. Глухой стук закрывшейся двери прозвучал как приговор. Всё. Моя жизнь в приюте закончилась. Началась новая — на огромной, шумной улице, где я никому не был нужен. Я повесил мешок на плечо, сжал в кулаке помятый листок и пошел вперед.  Улицы Конохи казались мне бесконечными лабиринтами. Высокие дома нависали со всех сторон, одинаковые заборы тянулись километрами. Мимо постоянно ходили люди. Взрослые, дети, шиноби с повязками на лбах. Они смеялись, разговаривали, несли какие-то свертки. А я шнырял между ними, чувствуя себя песчинкой. Я пытался найти свой новый дом. Несколько раз я набирался смелости, подходил к прохожим и протягивал им свой листочек, надеясь, что мне подскажут дорогу. — Извините... — тихо начинал я. Первый мужчина, торговец с тележкой, посмотрел на меня, потом на листок, а потом его лицо покраснело от злости. — Пошел вон отсюда! Проваливай, демоненок, пока я не позвал охрану! — рявкнул он так громко, что я отшатнулся и побежал прочь. Второй была какая-то бабушка. Она даже не стала смотреть на адрес. Просто отмахнулась от меня сумкой, как от бродячей собаки, и забормотала проклятия себе под нос. А потом была та женщина.  Она была красиво одета, в светлом кимоно. Я подумал, что такая красивая тетя точно должна быть доброй. Я подошел к ней почти вплотную. — Помогите, пожалуйста...  Она остановилась. Опустила на меня взгляд. Я видел, как её лицо исказилось в такой гримасе, будто она наступила на гнилую крысу. Её губы скривились, она набрала воздуха и плюнула.  Слюна попала мне прямо на щеку.  Женщина молча обошла меня и пошла дальше. А я остался стоять посреди шумной улицы. Я вытер щеку тыльной стороной ладони. В груди всё сжалось так сильно, что стало больно дышать. К горлу подкатил горячий ком, а на глаза навернулись слезы. Но я сжал зубы до скрежета. Я не буду плакать. Ни за что. Я не покажу им, что мне больно. Пусть ненавидят, но моих слез они не увидят. Время шло. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в красный цвет. Тени от домов стали длинными и темными. Я всё ещё бродил по улицам, совершенно не понимая, где нахожусь. Ноги гудели от усталости, подошвы сандалий казались стертыми до дыр. Живот громко урчал от голода — в приюте я сегодня так и не позавтракал.  С наступлением сумерек на меня начал накатывать страх. Настоящий, липкий страх. Что, если я так и не найду этот дом? Что, если мне придется спать прямо здесь, на холодной земле, в подворотне? А если те люди, которые меня ненавидят, найдут меня ночью, когда я буду спать? Я остановился на каком-то перекрестке. Людей на улицах стало меньше. Зажглись первые фонари. Я стоял, сжимая в руке бесполезный кусок бумаги, смотрел на незнакомые вывески и просто не знал, куда мне сделать следующий шаг. Наверное, я бы так и остался ночевать где-нибудь под забором, свернувшись калачиком, если бы не услышал голос. — Ты чего тут стоишь? Голос был звонким, девчоночьим и раздался совсем рядом.  Я вздрогнул всем телом, рефлекторно втягивая голову в плечи. Первой мыслью было бежать. Сейчас на меня снова начнут кричать или, чего доброго, кинут камнем. Я медленно, с опаской повернул голову, ожидая увидеть очередное искаженное злобой лицо.  Но вместо этого увидел девочку.  Она была примерно моего возраста. Абсолютно обычная. Черные волосы собраны на затылке в слегка растрепанный хвостик, на ней была простая, чуть великоватая футболка и обычные шорты. Ничего примечательного. Но меня поразила не её одежда. Меня поразило её лицо. Вернее, её глаза.  Я привык к тому, что взрослые смотрят на меня с ненавистью, а дети — со страхом, перенятым от родителей. Я знал этот «особенный» взгляд наизусть. Но в черных глазах этой девочки не было ни капли злобы. Не было отвращения. Не было страха. Она смотрела на меня просто с любопытством. С самым обычным, нормальным человеческим любопытством, словно я был не «демоненком», а просто незнакомым мальчишкой на улице. Я так растерялся, что забыл, как дышать. Я просто пялился на нее, пытаясь найти подвох. Может, она меня с кем-то перепутала?  — Ты чего молчишь? — девочка слегка склонила голову набок, разглядывая меня в ответ. — Заблудился, что ли? Я сглотнул тугой ком в горле и медленно кивнул. Я всё ещё не мог поверить, что кто-то заговорил со мной просто так. Без криков. Без ругани. Мой внутренний голос кричал об опасности. А вдруг это ловушка? Вдруг она сейчас специально заговорит мне зубы, а потом позовет взрослых, чтобы они меня прогнали или побили? — А куда тебе надо? — спросила она, ни капли не смущаясь моим напряженным молчанием. Я нерешительно протянул руку. Мои пальцы дрожали, когда я раскрыл ладонь, показывая ей свой мятый, затертый до дыр листок с адресом. В голове пронеслась жуткая мысль: «А что, если она сейчас выхватит его и порвет? Или выбросит в грязь? И тогда я точно останусь на улице навсегда». Я почти физически приготовился к тому, что она ударит меня по руке. Но девочка просто аккуратно взяла листок. Посмотрела на кривые иероглифы, прищурилась в сгущающихся сумерках, потом перевела взгляд на меня, потом снова на бумажку. Лицо её посветлело. — Ого, так это же совсем рядом с моим домом! — она улыбнулась.  Это была самая обычная улыбка. Не злая, не издевательская. Искренняя. От этой улыбки у меня внутри что-то странно екнуло.  — Пошли, провожу, — просто сказала она. И пошла. Она просто развернулась и зашагала по улице, будто в том, чтобы помогать незнакомому, грязному мальчишке, от которого все шарахаются, не было ничего необычного.  А я остался стоять на месте как вкопанный. Мои ноги словно приросли к земле. Я всё ждал подвоха. Ждал, что вот сейчас она обернется, рассмеется мне в лицо и крикнет что-то обидное. «Шучу! Думаешь, я правда пойду с тобой, демоненок?». Да, так обычно и бывает. Я сжал кулаки, готовясь к обиде. Девочка действительно обернулась. Но сказала совсем другое: — Эй, ты идти собираешься или до ночи тут проторчишь? Уже темнеет вообще-то. В её голосе не было ни капли насмешки. Только легкое нетерпение и та же странная, непонятная мне искренность.  Немного помявшись, я всё-таки сорвался с места и побежал следом. В конце концов, терять мне было нечего — своего адреса я всё равно не знал. Она шла быстрым, уверенным шагом, явно хорошо зная дорогу. А я семенил чуть позади, то и дело поглядывая на её спину. На протяжении всего пути меня не покидало сосущее чувство тревоги. «Сейчас она заведет меня в тупик. Сейчас она меня бросит». Я оглядывался по сторонам, запоминая дорогу на случай, если придется убегать.  Но все мои страхи и сомнения рассыпались в прах, стоило нам через десять минут свернуть в небольшой переулок и остановиться перед двухэтажным зданием. Оно выглядело старым, краска на стенах облупилась, но рядом с дверью висела деревянная табличка. Я не умел читать, но зрительная память у меня была хорошей. Закорючки на табличке в точности совпадали с теми, что были натянуты на моем листке бумаги.  Это действительно был мой дом. Она меня не обманула. — Ну вот, ты и дома! — сказала девочка, поворачиваясь ко мне.  Солнце уже почти село, на улицу опустились синие сумерки, и в этом мягком свете её лицо казалось каким-то особенно добрым.  А я стоял и не знал, что сказать. Слова застряли в горле. Это было впервые. Впервые за всю мою недолгую жизнь кто-то сделал для меня что-то хорошее. Потратил свое время, помог, проводил. Не требуя ничего взамен. Не морща нос от отвращения. Просто так.  — Спа... спасибо тебе большое за это, — мой голос дрожал, и я опустил глаза, потому что почувствовал, как к ним предательски подступают слезы. Но интерес пересилил смущение. Я поднял голову. — А как... как тебя зовут? — Меня? Амаха Миу, — она снова улыбнулась. — А тебя? Впервые в жизни кто-то улыбался мне. Не сквозь меня, не кому-то за моей спиной, а именно мне! В груди вдруг стало горячо-горячо от внезапной радости. Я выпрямил спину, набрал в грудь побольше воздуха и постарался, чтобы голос прозвучал как можно увереннее и громче: — Наруто! Узумаки Наруто! Я ждал, что она охнет или скривится. Но она только кивнула. — Приятно познакомиться, Наруто. Надеюсь, будем чаще видеться! — Угу, — я интенсивно закивал, не в силах сдержать широкую, глупую улыбку, расползающуюся по лицу. — Я, кстати, тут неподалеку живу, — Миу махнула рукой куда-то в сторону соседней улицы, где в темноте виднелись крыши. — Тоже одна. Так что ты это, заходи, если что. Мои глаза расширились. «Тоже одна». Эти два слова ударили меня под дых. Значит, у нее тоже никого нет? Значит, она знает, каково это — возвращаться в пустой дом, где тебя никто не ждет? Каково это — быть совсем одному во всем мире? Она меня понимает. — Угу, — только и смог выдавить я, снова уставившись на свои пыльные сандалии.  Такое общение было для меня в диковинку. Я совершенно не умел разговаривать с людьми, не умел поддерживать беседу. Всё, что я умел в этой жизни — это убегать, прятаться и терпеть оскорбления. А как вести себя, когда к тебе относятся по-доброму, я не знал. — Пх, ладненько, — хмыкнула она, явно заметив мое смущение. — Беги, обустраивайся. Я к тебе на недельке заскочу, малыш. Слово «малыш» сработало как спусковой крючок. Моя неловкость мигом улетучилась, сменившись детским возмущением. — Я не маленький! — крикнул я, вскидывая голову. Но я успел увидеть только высунутый девчоночий язык. Миу звонко, по-настоящему весело рассмеялась. Помахав мне рукой на прощание, она развернулась и побежала по улице. А я еще долго стоял у порога своего нового дома и смотрел ей вслед. Смотрел, пока её фигурка окончательно не скрылась за поворотом в темноте. Когда шаги Миу окончательно стихли вдалеке, я глубоко вздохнул, стараясь сохранить внутри то теплое, непривычное чувство радости, и повернулся к своему новому жилищу.  Снаружи дом казался вполне обычным — двухэтажный, деревянный, с немного облупившейся краской. Но стоило мне зайти во внутренний дворик, как в нос ударил резкий, кислый запах гнили. Я невольно сморщился и зажал нос рукой. Весь двор был завален мусором. Какие-то рваные мешки, разбитые стеклянные бутылки, грязные тряпки и сломанные ящики валялись прямо под ногами. Похоже, соседи из других домов давно превратили этот двор в свалку.  Осторожно перешагивая через кучи мусора, чтобы не порезать ноги, я подошел к деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Ступени скрипели и прогибались под моим весом так сильно, что я боялся провалиться вниз.  Квартира оказалась не заперта. Я толкнул дверь и шагнул в темноту. Внутри было довольно просторно — узкий коридор соединял несколько небольших комнат. Но запах пыли стоял такой густой, что я сразу же расчихался.  Я заглянул в первую комнату. Посередине стояла старая, продавленная кровать с железной спинкой и обшарпанный шкаф с перекошенной дверцей. Во второй комнате обнаружился низкий деревянный столик со следами от ножа и пара потертых подушек для сидения, из которых торчала набивка. Еще была крошечная кухонька — ржавая раковина, из крана которой капала вода, и древняя плита, покрытая слоем жира.  Но было и кое-что хорошее. В комнате с кроватью обнаружилось большое, широкое окно. Я подошел к нему, стер рукавом слой пыли со стекла и выглянул наружу. Отсюда была видна часть деревни: темные силуэты крыш и даже краешек какой-то тренировочной площадки вдалеке.  Открыв скрипучий шкаф, я нашел на верхней полке сложенное одеяло и тонкую подушку. От них пахло сыростью, но это было хоть что-то.  — М-да, негусто, — пробормотал я вслух, чтобы хоть как-то разогнать давящую тишину пустой квартиры.  В животе снова громко и требовательно заурчало. От волнений сегодняшнего дня я совсем забыл, насколько сильно хочу есть. Я сунул руку в карман шорт и нащупал там небольшой бумажный сверток. Деньги. Перед тем как выставить из приюта, мне сунули в руки эту сумму — «на первое время», как они сказали. Я не умел считать большие числа и не знал, много это или мало, но очень надеялся, что на ужин и какую-нибудь сменную футболку мне хватит. С этими мыслями я поспешил на улицу.  Рынок Конохи вечером гудел. Повсюду горели фонари, пахло жареным мясом, специями и сладкой выпечкой. От этих запахов у меня полный рот набрался слюны, а желудок болезненно сжался. Я сжимал в кармане свои купюры и робко переходил от прилавка к прилавку.  Но радость от того, что я теперь сам могу купить себе еду, исчезла очень быстро.  Я подошел к прилавку с одеждой, где висела простая синяя футболка с ценником, на котором значилось число «800». Я знал цифры. Я протянул продавцу купюру в тысячу рё. Мужчина смерил меня презрительным взглядом, скривил губы и грубо оттолкнул мою руку. — Пять тысяч, — холодно бросил он. — Но... там же написано восемьсот, — я растерянно указал на табличку. — Для тебя — пять тысяч! — рявкнул он на всю улицу. — Проваливай отсюда, демоненок, пока я палку не взял! Мне твои проклятые деньги не нужны! Я отскочил от прилавка, чувствуя, как щеки вспыхивают от стыда. Люди вокруг начали оборачиваться. Зазвучал злой шепот.  Я попробовал подойти к палатке с овощами.  — Иди в другое место, — процедила полная женщина, отворачиваясь от меня и закрывая свой товар руками, словно я мог его заразить одним своим видом.  В другом месте было то же самое. И в третьем. Меня гнали отовсюду. Шикали, махали руками, угрожали позвать полицию. В одной забегаловке повар просто выплеснул мне под ноги ведро с грязной водой, едва не облив с ног до головы.  Голодный, злой и до слез обиженный, я вернулся в свою сырую квартиру. Сил больше не было. Я не стал раздеваться. Просто упал на жесткую кровать, свернулся клубком и уставился в потолок. Прямо надо мной расползалось огромное, уродливое желтое пятно сырости.  Живот сводило спазмами, он требовал еды так сильно, что было больно. Но я лежал и уговаривал себя уснуть. Я просидел так несколько часов, слушая тишину. Но голод оказался сильнее страха и обиды.  — Эх, попробуем снова, — хрипло сказал я в пустоту комнаты. — Должно же быть хоть одно место... Я снова вышел на темные улицы. Бродил долго. Я заглядывал в маленькие переулки, надеясь найти хотя бы крошечный ларек, где продавец не знает меня в лицо. И вот, когда я уже был готов сдаться и пойти пить воду из-под крана, чтобы хоть чем-то набить живот, я уловил потрясающий запах. Пахло наваристым мясным бульоном, лапшой и соусом. Запах был таким густым и вкусным, что у меня подкосились ноги.  Я пошел на аромат и вышел к небольшой забегаловке. Крыша из ткани, несколько высоких деревянных стульев перед стойкой. Над входом висела вывеска с символами, которые я не мог прочитать, но там была нарисована чашка с горячим паром.  С замирающим сердцем я подошел ближе. За стойкой спиной ко мне стоял мужчина средних лет в белом фартуке и с повязкой на голове. Он ловко орудовал половником над огромной кастрюлей и тихо напевал какую-то веселую мелодию. Я переступил с ноги на ногу. Готовился к тому, что сейчас он обернется, лицо его исказится злобой, и он прогонит меня, как и все остальные.  — Здравствуйте... — тихо, почти шепотом выдавил я. — Сколько стоит одна порция?  Мужчина обернулся. У него было круглое, доброе лицо с морщинками в уголках глаз. Он посмотрел на меня, моргнул, а затем... его лицо озарила широкая, приветливая улыбка. Ни капли фальши или скрытой угрозы. — Приветствую тебя, мой юный посетитель! — его голос был густым и теплым. — Стандартная порция — двести пятьдесят рё. Двойная — пятьсот. С дополнительным мясом — триста. Я застыл, не веря своим ушам. Двести пятьдесят? Нормальная цена! Самая обычная цена без сумасшедших накруток, как на рынке!  Я поспешно полез в карман, вытащил смятую купюру и положил ее на деревянную стойку. Я знал, что логичнее было бы взять самую дешевую порцию, чтобы сэкономить деньги на завтра. Но после этого ужасного дня мне так хотелось хотя бы капельку радости. — Мне с мясом, пожалуйста! — выпалил я. — Понял! Ожидай, — кивнул повар, сгреб купюру и тут же принялся за работу. Я неуклюже вскарабкался на высокий табурет. Сев у стойки, я начал завороженно наблюдать за тем, как он готовит. Я не обращал внимания на то, что пара посетителей рядом бросили на меня косые взгляды и поспешили уйти. Пусть уходят! Хозяин меня не прогнал, он взял мои деньги, значит, я имею полное право сидеть здесь! Мужчина двигался невероятно ловко. Взмах — и лапша летит в кипяток. Вжик ножом — и ровные ломтики свинины ложатся на доску. Буквально через пять минут передо мной с легким стуком опустилась глубокая миска.  Оттуда шел густой пар. Золотистый бульон, гора лапши, большие куски мяса, нарезанный зеленый лук и половинка вареного яйца.  — Приятного аппетита! — подмигнул мне мужчина. — Спасибо... — выдохнул я, глядя на тарелку как на величайшее сокровище в мире.  Я разломил палочки и принялся есть. Первый же глоток обжигающего бульона показался мне пищей богов. Это было самое вкусное, что я ел за всю свою жизнь. Мясо таяло во рту, лапша была идеально упругой. Я ел быстро, жадно, втягивая лапшу с громким хлюпаньем и обжигая язык, но просто не мог заставить себя остановиться. Тепло от бульона разливалось по всему телу, прогоняя холод, страх и обиду этого дня. Миска опустела за пару минут. Я выпил бульон до последней капли и с сожалением облизал губы, глядя на чистое дно. Хотелось еще порцию, или даже две. Но я понимал, что мне нужно оставить деньги на следующие дни.  Я тяжело вздохнул и уже начал слезать с высокого стула, собираясь уходить, как вдруг прямо передо мной на стойку опустилась маленькая тарелочка. На ней лежали три целых вареных яйца, аккуратно посыпанных кунжутом. Я удивленно поднял взгляд на повара. — Комплимент от заведения, — он снова тепло улыбнулся мне.  — Спасибо! — я не стал медлить. Схватил яйца, торопливо рассовал их по карманам шорт и почти бегом бросился прочь из лавки, боясь, что этот добрый человек может передумать и потребовать их обратно.  — Всего хорошего! — донеслось мне в спину. — Приходи еще! *** После того вечера в Ичираку прошло несколько дней. Я старался лишний раз не выходить на улицу, чтобы не нарываться на злые взгляды. Большую часть времени я просто сидел на подоконнике в своей сырой комнате, смотрел на деревню и ел то немногое, что мне удалось купить. Но в одно хмурое утро случилось то, чего я совершенно не ожидал. Я лежал на своей продавленной кровати и смотрел на желтое пятно на потолке, когда в дверь громко постучали. Три четких, уверенных удара. Тук-тук-тук.  Я замер. Дыхание перехватило. Кто это может быть? Соседи? Но соседей у меня не было, этаж пустовал. Может, это пришли те люди с рынка? Нашли, где я живу, и пришли выгонять меня из деревни? Или бить?  Стук повторился. Более настойчиво. Я на негнущихся ногах сполз с кровати. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, подошел к двери. Руки тряслись так сильно, что я еле смог повернуть замок. Я приоткрыл дверь на узкую щелочку, готовый в любой момент захлопнуть ее обратно. И обалдел.  На пороге моего убогого дома стоял сам Третий Хокаге. Я узнал его мгновенно. Да и как было не узнать? Его лицо было высечено на огромной скале, возвышающейся над деревней, его портреты висели во всех официальных зданиях, куда нас водили на экскурсии из приюта. Белое длинное одеяние с красными языками пламени по подолу, красная треугольная шляпа. Лицо, испещренное глубокими морщинами, седая бородка и трубка в зубах. А за его спиной, словно две неподвижные тени, стояли шиноби в жутких масках — его охрана. — Здравствуй, Наруто, — сказал Хокаге. Голос у него оказался на удивление мягким и слегка хриплым. — Можно войти? Я отступил на шаг, распахивая дверь, и просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Сам Хокаге! Главный ниндзя! Самый сильный человек в деревне — пришел ко мне домой! Что я натворил? За что меня будут наказывать? Может, тот торговец на рынке всё-таки пожаловался на меня? Старик медленно переступил порог. Его охрана осталась ждать.  Хокаге прошел в коридор и огляделся. Я сжался в комок, наблюдая, как он осматривает мое жилище. Я словно его глазами увидел всю эту убогость: облупившуюся краску на стенах, вздувшийся от сырости пол, ржавую раковину на кухне, пыльную паутину по углам и мою скрипучую кровать с тощим одеялом. Мне вдруг стало невыносимо стыдно. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть.  Но Хокаге не стал меня ругать за грязь. Он вынул трубку изо рта и тяжело, со свистом выдохнул. На его морщинистом лице мелькнуло что-то очень похожее на вину и глубокую печаль. — Наруто, — тихо позвал он, проходя в спальню и медленно присаживаясь на край моей кровати. Пружины под ним жалобно скрипнули. — Подойди сюда. Я послушно, на деревянных ногах подошел ближе, замирая в ожидании приговора. Но приговора не последовало. Он провел со мной почти половину дня. Сначала Хокаге просто расспрашивал меня. Как я устроился? Хватает ли мне еды? Не холодно ли спать по ночам? Не обижает ли кто? Я отвечал коротко, односложно: «Да», «Нет», «Нормально». Я всё еще не мог расслабиться, не понимая, зачем правителю деревни сдался обычный сирота, которого все ненавидят. А потом он вдруг поднялся. — Собирайся, Наруто. Мы идем за покупками. То, что произошло дальше, было похоже на странный сон. Мы шли по улицам Конохи. Хокаге шел впереди, опираясь на свою трость, а я семенил следом, чувствуя затылком тяжелые взгляды невидимой охраны.  Но на этот раз всё было иначе. Когда мы зашли на рынок, никто не смел кричать на меня. Никто не плевался мне под ноги и не гнал прочь. Продавцы, завидев белое одеяние Третьего, бледнели, суетились и кланялись так низко, что чуть ли не лбами стукались о свои прилавки. Те самые люди, которые еще пару дней назад называли меня демоном и угрожали палками, теперь натягивали на лица широкие, фальшивые улыбки. — Господин Хокаге! Какая честь! Чего желаете? — лебезил продавец одежды, тот самый, что требовал с меня пять тысяч за дешевую футболку.  Хокаге посмотрел на него строгим взглядом, от которого торговец сжался. — Этому мальчику нужна одежда. Крепкая, удобная и по честной цене. И мне достали всё самое лучшее. Никаких заоблачных цен. Я выбрал себе несколько комплектов удобной одежды: ярко-оранжевые и синие футболки, прочные шорты с карманами, чтобы было во что переодеваться.  Потом мы пошли в посудную лавку. Там мне купили нормальные тарелки, глубокие чашки, ложки и даже кастрюлю. Затем в продуктовую лавку — за большим мешком хорошего риса, свежими овощами и мясом. Я шел позади Хокаге, нагруженный пакетами, и чувствовал странную смесь торжества и отвращения. Оказывается, эти люди умеют быть вежливыми. Умеют нормально разговаривать. Просто они боятся сильных и издеваются над слабыми.  Под конец нашего похода мы остановились недалеко от огромного красного здания резиденции Хокаге. Старик повернулся ко мне и достал из складок своего одеяния плотный конверт.  — Наруто, — он протянул конверт мне. — Каждый месяц первого числа ты будешь приходить в администрацию и получать деньги на жизнь. Здесь пятнадцать тысяч рё. Это на первое время, чтобы ты мог обустроить свой быт. Трать их с умом. Я взял конверт дрожащими руками. Пятнадцать тысяч! Я не до конца понимал, насколько это много, но пачка купюр внутри была толстой. У меня никогда, за всю мою жизнь, не было в руках такой суммы. — С-спасибо... дедушка Хокаге! — выпалил я, и голос мой сорвался.  Старик улыбнулся. Теплой, понимающей улыбкой. Он протянул руку и опустил её мне на макушку. Слегка взъерошил мои светлые волосы. Его ладонь была шершавой, мозолистой, но такой теплой. Заботливой. Это было первое прикосновение в моей жизни, в котором не было грубости или желания оттолкнуть.  В носу предательски защипало. К горлу подкатил ком, но на этот раз не от обиды, а от переполнявшего меня счастья. Я изо всех сил закусил губу, чтобы не разреветься прямо посреди улицы. — Расти большим и сильным, Наруто, — тихо сказал Хокаге, убирая руку. — И помни: ты не один. Когда он ушел по своим делам, я на ватных ногах дошел до дома. Поднялся в свою квартиру. Бросил пакеты на пол в спальне и сел рядом с ними. Я долго сидел на скрипучем полу, просто разглядывая свои покупки.  Я провел рукой по ткани новой оранжевой футболки. Потрогал гладкий край новой белой тарелки. Высыпал из конверта деньги. У меня теперь была своя одежда. Своя посуда. Свои собственные продукты. Своя жизнь.  И самое главное — в этой огромной, враждебной деревне был человек, который заступился за меня. Пусть он и был вечно занятым Хокаге, пусть он был далеко, но он обо мне позаботился. Я лег на пол, прижал к груди конверт с деньгами и впервые с момента переезда спокойно и счастливо уснул прямо так, не дойдя до кровати. *** С того памятного визита Третьего Хокаге моя жизнь стала немного легче. У меня появились деньги, нормальная чистая одежда, и я больше не ложился спать со скрученным от голода животом. Я начал чаще выбираться на прогулки по деревне. Теперь, когда на мне не висели лохмотья, а желудок не требовал еды, гулять было приятнее. Но всё равно, бродя по шумным улицам и глядя на смеющихся детей, бегающих стайками, я чувствовал пустоту внутри. Денег Хокаге мне дал, а вот друзей купить было невозможно. Мне по-прежнему не с кем было поговорить. В один из таких дней я забрел на окраину Конохи. Дома здесь стояли реже, и вскоре я наткнулся на старую тренировочную площадку. Она выглядела заброшенной: несколько вкопанных в землю потемневших от времени деревянных столбов со следами ударов, пара ржавых мишеней для кунаев да утоптанная до состояния камня земля, поросшая по краям жесткой травой.  Я собирался пройти мимо, когда вдруг заметил движение. На площадке кто-то был. Я прищурился от солнца и узнал её. Это была Миу. Та самая девочка с черными волосами, которая проводила меня до дома и не испугалась.  Она бегала по кругу. Её лицо покраснело от натуги, по вискам и шее катился пот, а дыхание было тяжелым, с хрипом вырывающимся из легких. Но она не останавливалась, упрямо переставляя ноги, словно за ней гналась стая волков.  Я остановился у края площадки, не зная, что делать. Окликнуть? А вдруг она занята и прогонит меня?  Но Миу заметила меня первой. Она сбросила скорость, перешла на шаг, восстанавливая дыхание, а затем подняла руку и приветственно помахала мне. — Привет, Наруто! — крикнула она, стирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Пришел потренироваться? — Привет! — я поспешно шагнул вперед и, почему-то испугавшись, что она сочтет меня бездельником или слабаком, выпалил: — Да, думаю потренироваться!  Хотя еще минуту назад у меня и в мыслях не было никаких тренировок. Я даже не знал, как это делается.  Миу усмехнулась, уперев руки в бока. — Хо-хо, тренировки — это хорошо! Давно пора начинать. Тогда присоединяйся ко мне! Начнем, пожалуй, с пробежки. И она снова побежала. Я, недолго думая, сорвался с места и пристроился рядом с ней.  Это был сущий ад. Мы бегали кругами, пока у меня не закололо в боку так сильно, что я чуть не упал. Потом Миу скомандовала отжиматься. Мои слабые руки дрожали и подкашивались, я падал носом в пыль, но смотрел на неё — девчонку, которая пыхтела, но делала — и заставлял себя подниматься снова. Приседания, прыжки, какая-то невыносимо болючая растяжка.  Когда она уставала, она просто падала на траву, тяжело дышала минуту-другую, а потом поднималась и продолжала. И я продолжал вместе с ней, превозмогая жгучую боль в мышцах и вкус крови во рту. Я не сдавался по одной простой причине: она не смотрела на меня свысока. Она тренировалась со мной на равных.  Под конец, когда солнце уже начало клониться к горизонту, мы вымотались так, что оба просто рухнули в тень под большим раскидистым деревом. Миу лежала на спине, раскинув руки в стороны, и смотрела в небо. Я валялся рядом, чувствуя, как каждая мышца в моем теле превратилась в дрожащее желе. Я даже пальцем пошевелить не мог. — Эх... — вдруг протянула Миу, шумно выдыхая. — Мне бы выносливость Узумаки... Я с трудом повернул голову в её сторону, приподнимаясь на локте. Слова прозвучали странно. — Выносливость кого? Узумаки? — я нахмурился. — Ты что-то знаешь о моем клане?  Внутри меня проснулось жгучее любопытство. За всю свою жизнь я ни разу ни от кого не слышал, чтобы Узумаки называли кланом. Воспитатели просто говорили мое имя и фамилию, как если бы это было пустое слово. Я даже не задумывался, что у меня есть какие-то родственники или история! Миу на мгновение замерла. В её черных глазах мелькнуло что-то похожее на легкую панику, словно она поняла, что сболтнула лишнего. Она быстро села, отряхнула шорты от травы и уставилась на меня. — М? — она невинно похлопала ресницами. — Немного. Но я тебе расскажу как-нибудь потом. Позже. — Что? Ну почему-у-у? — обиженно захныкал я, пытаясь сесть, но руки подкосились. — Расскажи сейчас!  — Это большой секрет! — она показала мне язык, ловко уходя от темы. — А пока давай, собирайся. Дойдем до меня да чаю выпьем.  Я хотел поспорить, но перспектива пойти к ней в гости и выпить чаю перевесила даже тайну моего клана. — Угу, — сдался я, с кряхтением поднимаясь на ноги. До её дома мы шли очень медленно. Мои ноги были тяжелыми, как каменные глыбы, я то и дело спотыкался на ровном месте. Миу шла рядом, заложив руки за голову, и насвистывала какую-то прилипчивую мелодию.  Её дом оказался куда лучше моего. Ухоженный, двухэтажный, с аккуратным маленьким садиком перед крыльцом, где росли какие-то яркие цветы. Когда мы зашли внутрь, я сразу почувствовал разницу. Здесь не пахло пылью и сыростью. Пахло чистотой, сухим деревом и чем-то неуловимо домашним, уютным. В гостиной стояла нормальная, не сломанная мебель. Я нерешительно замер у порога, боясь испачкать чистый пол своими пыльными сандалиями. Миу прошла на кухню, щелкнула чайником и крикнула мне: — Чувствуй себя как дома! Если что-то нужно будет — бери, ну или зови меня. Я пока схожу в душ, ополоснусь после тренировки. Не хочешь тоже? Я вздрогнул. — М-можно? — робко переспросил я.  Это было так странно. Меня спрашивали. Мне предлагали. Обо мне заботились, как о нормальном человеке, а не как о бродячей собаке.  — Хорошо, тогда обожди чуток, я закончу, и ты пойдешь, — её голос донесся уже из коридора. — Ну, или если хочешь, заходи ко мне, ха-ха-ха! Я вспыхнул так, что, наверное, стал похож на спелый помидор. — Я подожду! — завопил я, прикрывая красные щеки ладонями.  Она звонко рассмеялась за дверью ванной. А я остался стоять посреди её чистой гостиной, не зная, куда деть руки. Я боялся к чему-либо прикасаться. Вдруг испорчу? Вдруг сломаю? Я стоял по стойке смирно, прислушиваясь к шуму воды. Минут через пять вода стихла. Миу вышла в коридор, активно вытирая волосы пушистым полотенцем. На ней были чистая майка и домашние шорты. От неё пахло мылом, а кожа раскраснелась от горячей воды. — Иди, — она кивнула в сторону открытой двери ванной. — А я пока покушать приготовлю. Там на стуле, кстати, лежат чистая футболка и шорты. Они мне велики. Можешь их надеть, а свои грязные оставь, я постираю. — Угу, — я шмыгнул носом и поспешил скрыться в ванной.  Там было тепло и влажно. Я включил воду, стянул с себя пропотевшую насквозь одежду и залез под тугую струю. Какое же это было невероятное блаженство. Горячая вода смывала не только грязь и пот, но и усталость, расслабляя гудящие после бега мышцы. Я тер себя куском мыла с цветочным запахом, жмурился от удовольствия и не мог поверить, что всё это происходит со мной.  Вытираясь чистым полотенцем и надевая мягкую одежду Миу, которая пришлась мне как раз впору, я чувствовал себя совершенно другим человеком. Я вышел на кухню. Там уже витал потрясающий запах. На столе стояли две глубокие тарелки. Еда была совсем простой: обычная вареная картошка, щедро политая белой сметаной и посыпанная свежим укропом. Но после изнурительной тренировки это блюдо выглядело для меня как праздничный пир. У меня рот мгновенно наполнился слюной.  Я замялся, помня, какими дорогими бывают продукты. — О, садись, покушаем! — Миу пододвинула мне стул. — Я как раз много сварила. Не хочется выкидывать это всё. — Спасибо, — тихо прошептал я, усаживаясь за стол и беря в руки палочки. — Приятного аппетита. — Приятного!  Я ел медленно. Очень старался не чавкать, не проливать на стол сметану и вообще вести себя культурно. Миу ела напротив, спокойно пережевывая пищу и иногда поглядывая на меня. Картошка была горячей, рассыпчатой, а сметана приятно холодила язык. После ужина мы остались сидеть за столом. Миу начала расспрашивать меня. Спрашивала, как мне живется одному, что я люблю делать. Сначала я отвечал неохотно, односложно, всё еще ожидая, что она начнет смеяться над моими ответами. Но она не смеялась. Она сидела, подперев подбородок рукой, и внимательно слушала.  И меня прорвало. Я рассказал ей всё. Рассказал про злых торговцев на рынке, которые выгоняли меня. Про то, как нашел Ичираку и доброго дядю Теучи, который накормил меня раменом. И про то, как ко мне домой приходил сам Третий Хокаге и покупал мне вещи! Я говорил быстро, размахивая руками, боясь, что она перестанет слушать.  Миу кивала. Иногда хмурилась, когда я рассказывал про рынок, а когда речь зашла о Хокаге, на её лице появилась мягкая улыбка. Когда я наконец выговорился и замолчал, переводя дух, она посмотрела мне прямо в глаза и сказала то, от чего внутри у меня всё перевернулось. — Знаешь, Наруто... ты большой молодец. Не каждый взрослый выдержит то, через что ты проходишь. Ты сильный. Я моргнул, чувствуя, как в горле снова образуется горячий ком. Я не знал, что ответить на такую похвалу. Никто никогда меня не хвалил. Поэтому я просто опустил глаза и кивнул. За окном уже окончательно стемнело. Пора было идти.  Когда я стоял в коридоре, Миу сунула мне в руки пластиковый контейнер. — Вот, завтра разогреешь и покушаешь, — сказала она. Потом потянулась к столу и добавила сверху небольшой пакет. — И вот, держи еще яблоки. Мне они не нравятся, кислые какие-то, а выкидывать жалко.  Я прижал к груди контейнер с остатками картошки и яблоки.  — Спасибо... — только и смог сказать я, шмыгнув носом. — Всё, давай беги, — она легко махнула рукой. — А то уже совсем поздно. И приходи еще тренироваться! — Угу! Пока! Я вышел на улицу. Ночная Коноха встретила меня прохладным ветром, но мне не было холодно. В груди горело яркое, теплое солнце.  Я шел к своей пустой квартире, прижимая к себе контейнер с едой, и чувствовал, как на губах расцветает широкая улыбка. Я надеялся, очень надеялся, что когда-нибудь этот день повторится. Что мы снова будем тренироваться, что она снова мне улыбнется…