Глава 1. Парад загубленных судеб

Не бойся смотреть смерти в глаза.

Пусть больно, нам это будет признать,

Но все же, нас ждет сырая земля. Намного страшнее жить, не хочу умирать.

Не бойся смерти (Vootch)

Он умер. Такое простое понимание, не принесшее и половины тех эмоций, на которые он расчитывал. Прототип лежал на спине, безучастно смотря в голубое небо. «Я помню его другим» — пронеслось в голове. Впрочем, своим воспоминаниям и ощущениям о внешнем мире он не доверял уже давно. Слишком долгое время его вселенной были лаборатории на нижних уровнях фабрики. Он видел небо лишь когда ему приходилось посещать приют, но оно было фальшивым и не вызывало ничего, кроме раздражения. Впрочем, и то, что он видел сейчас почему-то до сих пор, через минуту, две, пять, не казалось реальным. Прототип думал о том, что, по-хорошему, надо было заставить себя подняться, осмотреться, придумать план, что-то сделать, но инертное состояние не спешило уходить. Тело было ватным, может поэтому и ощущалось странно? Как-то… по-другому, но будто до боли знакомо. Словно старый друг из детства, с которым оборвались все ниточки очень и очень давно, в прошлом. И жизнь без этого человека уже стала настолько привычна, что внезапная встреча десятилетия спустя не принесёт ничего, кроме боли, страданий и тоски. По потерянному. По тому, как-то, что когда-то было привычно и радостно, стало чужим, глухим и невероятно холодным. Надо было разобраться, что произошло, но сил до сих пор не было, как и желания. Хотелось закрыть глаза и провалиться в вечность без боли, страхов, страданий и воспоминаний. Уставший рассудок, который непонятным образом ещё держался, но уже трещал по швам, требовал погрузиться в пучину океана, оставив всё житейское на поверхности, вот только почему было ощущение, что если подобное случится, то он быстро захлебнётся? Казалось бы, и какая разница? Разве будет кому-то (в том числе и ему самому) дело до того, что он не всплывёт? Ему наоборот, этого очень бы хотелось — вечность покоиться где-то в самых тёмных глубинах океана. Подальше от насточертевших коридоров Фабрики, от темноты, мучительных криков агонии и голода других эксперементов. Вот только когда он опять распахнул глаза, никаким океаном и не пахло. Над ним также было голубое небо, а под телом всё ещё зелёная трава. Он пошевелил пальцами и ощущались они… странно. Прототип переборол себя, поднял руку и глаза его тут же расширились в неверии. Никаких длиннющих, стальных пальцев, выглядывающих человеческих костей, лишь кожа. Абсолютно стандартная, человеческая рука. Рука ребёнка. Это осознание было настолько странным и диким, что сквозь абсолютное безразличие пробились отголоски шока. Второй волной потрясения уже стало то, что он всё же не потерял возможность испытывать эмоции… …к сожалению… Но это были не более, чем слабые трепыхания израненной души всеми преданного десятилетнего мальчика. Постепенно и эта волна спала. Прототип лежал, практически не шевелясь, и просто смотрел на свою руку. Взгляд его вновь всё больше и больше гас. Искра, появившаяся было, померкла. Он не чувствовал, не мог рассмеяться от абсурдности этой ситуации. Расплакаться от… Да просто от того, что жизнь кончилась, а он так никому и не оказался нужен. А ведь когда-то не было Прототипа. Был мальчик — Оливер. И Олли мечтал лишь о том, чтобы стать для кого-то центром вселенной, как все дети для родителей. Чтобы его любили и заботились. Чтобы ласково называли по имени, а не по дрянному лабораторному номеру! Продолжать смотреть на руку не было никакого смысла. Он тихо опустил конечность и вновь медленно прикрыл глаза. Ни в чём не было смысла. Ни в жизни, ни в… Хотя, в смерти, быть может, и были крупицы смысла — в избавлении, но для Олли уже всё имело мало значения. Называться Прототипом теперь тоже не было надобности, судя по ощущениям и руке, он снова стал человеком. Тем, кем была его душа, а она была Олли — сиротой, который всю жизнь мечтал стать кому-то по-настоящему дорогим, а по итогу только был возненавиден всеми. Враги его боялись и презирали. Союзники боготворили и боялись. У него были репутация, власть, выстроенная на крови. Не этого ли разве он хотел? «Нет!» — кричало что-то внутри. Какой-то осколок, оставшийся от невинного ребёнка, не отравленного ненавистью и болью. Олли даже вяло, без интереса удивился про себя. Раньше эти осколки принадлежали разбившейся душе не единожды преданного мальчика. Он доверял, но снова и снова им пользовались, причиняли страшные страдания и выкидывали как игрушку (а в конце его против воли ей и сделали физически, вот уж злая ирония!), тогда, после последнего, самого страшного раза, он озлобился и понял: никому в этом мире доверять нельзя. Все предают, а Оливер… Прототип… Он пообещал себе ни с кем не сближаться. Никому больше не открывать сердце. И именно тогда, в момент того рокового осознания, его душа наполнилась чернотой. Этого никто не видел, но ощутили все без исключения. Даже те, кто когда-то был очень дорог Оливеру. С убийством Эллиота, отца… Оливер перестал существовать. Остался только Прототип и он очень постарался, чтобы Олли умер с концами и никогда ему больше не мешал. Долгие годы тирании и лишь пару раз Олли просачивался сквозь новую, более сильную, но злую личность. Не тогда, когда Прототип специально использовал её, чтобы втереться в доверие, а тогда, когда действительно наступали моменты слабости. Их за годы можно было пересчитать по пальцам, но они были, например, тогда, когда Поппи было очень плохо. В ней он узнал себя и не смог пройти мимо. Дочь его отца была слабостью Прототипа. Звучало, как глупая шутка, не смешная сатира и очень его злило, но он ничего не мог с собой поделать. Внезапно, в глубине тела что-то кольнуло. Неужели он всё ещё переживал? Ему было… Больно? Возможно, но Олли не дал этому чувству развиваться дальше и придушил его на корню. Все эти мысли медленно роились в его голове до тех пор, пока над ним не нависла тень. Мальчик поморщился, очнулся от самокопания и открыл глаза. Над ним стояла девушка ангельской красоты в белом, длинном платье, с густыми каштановыми волосами и добрыми, карими глазами. Она молча улыбалась, сложив руки за спиной и, кажется, чего-то ждала. Оливер хлопнул глазами, но не двинулся. Вообще-то, он растерялся. Ему казалось, что он лежал тут уже целую вечность после того, как пришёл в себя и в течении этой «вечности» никого не было. Он перевернулся на живот и приподнялся на локтях, оказываясь в полулежачем положении. Он и сам не знал откуда взялись силы, учитывая, что до этого ему было тяжело даже руку поднять, но на большее его не хватило. В конце-концов, молчание стало неловким, а игры в «гляделки» видимо надоели девушке и она спокойно, с той же бессменной улыбкой, ласково спросила: — Ну, как ты, малыш? Олли, мягко говоря, опешил и не знал, что ответить, поэтому продолжил лишь молча разглядывать гостью (или он был гостем на её территории?). — Уже привык к этому месту? — аккуратно продолжила расспрашивать его девушка. Присмотревшись, Олли пришёл к выводу, что улыбка была натянутой и даже нервной. Конечно, его боялись после того, что он сделал. Наверное, тяжело было щебетать с таким монстром как он. Оливер в своих думах и не подозревал, что дело было совсем не в его поступках. Девушка переживала, потому что не хотела ещё больше ранить и провоцировать его. Она видела абсолютно разные души и её не пугали его поступки. Она очень сочувствовала всем жертвам «Playtime Co», а то, что Оливер, как и остальные дети, был жертвой, было неоспоримо. Собственно, частично из-за этого она и была здесь. Люди, особенно дети, погибшие страшной смертью или пережившие перед этим какие-то травматичные события, не могли так просто справиться с этим. Поэтому, при попадании «на тот свет» специально для этого были отдельные люди, которые имели специальные знания, как успокоить и что сказать таким душам. Лирис была в их рядах, но у неё цель была несколько иная, в ходе разговора она должна была посвятить мальчика в детали. Вообще, после срабатывания бомбы замедленного действия под названием «Завод Playtime», работы у них прилично прибавилось и это было не на один-два дня, а на годы, ведь эксперименты умирали постоянно, но их было тысячи. Тысячи загубленных, страдающих душ. Попадая в Чистый мир они возвращали свои воспоминания и рассудок, и слишком тяжело было смириться с произошедшим в одиночку. Тут-то такие ангелы, как Лирис, и приходили на помощь. Олли продолжал молчать, поэтому девушка в третий раз попыталась подтолкнуть его к разговору, стараясь не травмировать ребёнка ещё больше. Он сколь угодно мог строить из себя сильного, злого монстра. Ментально крепкого, психически стабильного и знающего, что ему надо было взрослого, но по факту, он оставался ребёнком и не только физически. Проходили годы, да, но его тело не взрослело. Не росло. Как и мозг с душой. Его разум, как и оболочка, так и не прошёл нормальный путь взросления, личностное развитие в таких условиях было невозможно. Система ценностей, актуальная для взрослых, овладевание ответственностью за себя, свои поступки, контакт с социумом, обретение моральной зрелости, умение принимать взвешенное решение… Ничего этого не было пройдено. Так, как жили они, ни о каком взрослении и речи быть не могло, там были только выживание, борьба и никакого развития. И это было неоспоримо. Сколько бы знаний в областях науки, выживания, манипуляций Олли не получил, он не повзрослел ни физически, ни морально, а значит, так и остался ребёнком, обозлённым на весь белый свет. Лишённым детства, не по годам взрослым, но ребенком, как и все души детей внутри эксперементов той злосчастной фабрики. Ментально Олли всё также было десять. И сейчас, прям как типичный ребёнок, он показывал протест, не желая разговаривать. Тяжёлый случай. Лирис понимала, что будет непросто, ей достался один из самых сложных детей, но и она не была новичком. — Иногда, Высшие силы могут увидеть что-то в душе и переродить её. И не просто, а с воспоминаниями, личностью и тем же телом, в том же месте. По факту, воскресить. В отличие от так называемой «следующей жизни», тут по-настоящему «восстать из мёртвых», но… Это редкость. В основном тогда, когда у Них есть какой-то замысел и Им нужна помощь в его воплощении на земле. Высшие Силы, они могут невозможное на первый взгляд, то, что недоступно никому, могут пойти против природы, так как она — живая система, созданная Ими, но так же, есть и законы этого мира. Высшие Силы могут их нарушать, внося в огромную систему незначительные изменения, как, например, раз в столетие спасти кого-то от смерти или обратить её вспять, вписав в систему мира так, чтобы для неё любое отхождение от естественного сценария было нормальным. Но если слишком часто вносить изменения, переписывая естественный ход вещей, то может произойти катастрофа, а любое вмешательство Высших Сил — это изменения. Разрешение на Их вмешательство вписать тоже не вариант — слишком значительное изменение на Божественном уровне, которое пошатнёт все устои, поэтому, да. Особо отличившимся дают второй шанс для того, чтобы они могли повлиять в нужное время на нужную ситуацию и не повредить основам мироздания, ведь проще точечно и раз в определённое количество времени что-то вписывать. Честный обмен. Жизнь за выполнение определённых обязанностей. Возможно, она вывалила поток информации на неокрепший и травмированный ум слишком резко, но у неё было очень мало времени. Она замолчала и посмотрела на ребёнка, отслеживая малейшие реакции, и готовясь к длительному словесному противостоянию. Она видела, что жить — это не то, что хочется мальчишке после всего. Олли окаменел и слушал монолог очень внимательно, но не ощущал в себе сил переварить сказанное. Воскрешение, Высшие Силы, устои, система мира… Ещё недавно он не верил даже в свет в конце тоннеля, будучи ребёнком, который первую часть своей короткой жизни провёл в неблагополучной… Даже семьёй её назвать язык не повернётся, а вторую в изоляции, в лаборатории. Среда, которая идеально лелеет моральные травмы и даёт возможность многому научиться, слушая учёных, наблюдая за ними… Иногда даже спрашивая, если был кто-то вроде Престона, и то — нечасто, но с остальными это происходило ещё реже. Пототип редко контактировал с учёными, их это раздражало и они писали в своих унылых отчётах ущербные формулировки о его состоянии, описывая его как невероятно умного, но крайне необщительного и редко идущего на контакт эксперемента. Вообще-то, Олли всегда любил поболтать и по теме, и без, и после эксперемента это не изменилось, но он был настолько зол всем происходящим, что разговаривать с учёными для себя считал преступлением. Иногда, конечно, на него находило настроение, когда презрение, гнев и ненависть отходили на второй план (всё же, где-то глубоко внутри он оставался человеком — существом биосоциальным) и он разговаривал, но это было очень-очень редко. Была у него такая потребность, да, ведь изначально он был одним из первых эксперементов на людях и сыном основателя компании, поэтому на нём, когда всё только начиналось и Эллиот был ещё жив, не использовали зверзкие методы по промывке мозгов, всё это стало идти в ход после смерти отца. В память о нём, о двух его эксперементах заботились и делали это чуть-чуть лучше, чем об остальных. Именно поэтому и Прототип, и Поппи сохранили гораздо более полные ясность ума и осознанность, чем кто-либо ещё. Даже Кэтнэп, Догдэй, которые, казалось бы, лучше других эксперементов созранили рассудок, почти не помнили прошлое, лишь осколками, и подвергались достаточно агрессивной промывке мозгов. Хотя Тео до последнего не хотел идти на встречу, сколько бы его не мучали, но Прототип тогда смог связаться с ним и уговорить сделать вид, что они смогли его сломать. Имя Теодора спрятать глубоко в себе, но не забыть, а откликаться на Кэтнэпа. Прототип не хотел, чтобы Тео, который ему симпатизировал даже будучи ребёнком, был назван провальным эксперементом и был уничтожен. Знал он как у здешних учёных всё это происходило. Так вот, возвращаясь к шоку Олли, который, внезапно, действительно после смерти не растворился, а попал загробный мир. Он на фоне предыдущих травмирующих событий, стресса, детского возраста ещё не отошёл от этих фактов, как ему в лицо кидают уже новые — ещё более шокирующие и противоестественные. Собственно, как и любой ребёнок, которого перегрузили тяжёлой для психики информацией, он завис. Просто смотрел вытаращенными глазами вперед, в пустоту и пытался дышать глубоко и ровно (хотя уже тот факт, что он дышал был невероятным). Будь у него сейчас вместо мозга модуль информации он бы точно перегрелся и выдал бы ошибку. Хотя, и с мозгом до этого уже было недалеко. Он с трудом, будто во сне, открыл рот, но вырвалось оттуда только жалкое: — Я… Я… Он резко махнул головой и упал лицом в собственные, подставленные ладони, разместив локти на коленях. Он не понимал, что происходит. Это был… Как-будто сон. Казалось, что вот сейчас он проснётся в лаборатории. Никакого Часа Радости, хотя бы формальной, но свободы и освобождения от рабства и тирании не произошло, а эксперементы до сих пор на побегушках и под гнётом учёных и глав компании «Playtime». Или что Час Радости всё же произошёл и он до сих пор в недрах фабрики, окружённый трупами игрушек, бывших детей, скелетами сотрудников, хаосом, разрухой сошедшими с ума эксперементами, что выжили, но окончательно утратили разум от голода и тяжести жизни. На свободе, но настолько формальной, что её, скорее, можно было назвать отдельным видом пыток и заключения. Свобода без возможности быть свободными — это максимум, который был доступен им на Фабрике, после того, что с ними сделали. Лишь смерть была для них спасением. Прототип говорил об этом, сам лучше других это понимал, особенно, будучи бессмертным, не нуждаясь в еде и воде. Из всех они с Поппи были в самой большой ловушке, благодаря их папаше. Но какая-то часть Прототипа не хотела смерти. Та самая, в существовании которой он бы никогда себе не признался. Он уже смирился со смертью этой части и не желал признавать, что где-то глубоко внутри она ещё с ним. Олли очень хотел жить. С другой стороны… то, что происходило на Фабрике после Часа Радости разве было жизнью? Он старался создать Рай для игрушек, жестоко карал тех, кто нарушал его, но та часть, что он тщетно пытался убить на протяжении десятилетий понимала, что Рай был пронизан гнилью и пылью разбитых надежд, болью и бесконечным циклом страданий. Он никогда в жизни бы не признался в том, что хотел снова вдохнуть свежий воздух, увидеть настоящее небо, пробежаться по траве босиком и голыми же ногами почувствовать мягкость «зелёного ковра» и прохладу утренней росы. Внезапно, на спину легко легла миниатюрная, женская рука. Олли вздрогнул и отскочил подальше, круглыми глазами смотря на девушку. Руки незаметно, мелко подрагивали. Он ничего не говорил, но по его реакции более, чем было понятно, что прикосновения были ему неприятны и была на то причина: многочисленные эксперементы над его телом и последующая его деформация. Он понимал, что сейчас другая ситуация, девушка явно не желала делать ничего подобного, но страхи прикосновений уже были на рефлекторном уровне. Наверное, пройдёт много времени, прежде чем ему получится вновь давать касаться себя, а уж по поводу того, чтобы не вздрагивать при этом каждый раз… Наверное, пока вообще не могло быть речи. — Прости, — смутилась девушка. Она поняла, что сделала мальчику неприятно, пускай даже это и был лёгкий жест. Она понимала, что у всех свои травмы и у этого ребёнка они не самые простые. Лирис подняла руки вверх, в знак капитуляции так, чтобы Оливер хорошо их видел и медленно произнесла: — Я больше не буду тебя трогать, обещаю. И… Ты также можешь не подходить. Сесть на том расстоянии, на котором тебе будет комфортно. Девушка старалась держать голос максимально ровным и располагающим и не переборщить при этом ни со строгостью, ни с мягкостью. Это было тут ни к чему. Оливер ещё пару секунд внимательно смотрел на неё, после этого, он так же медленно кивнул и сел на довольно почтительном расстоянии — не слишком далеко, но при этом, чтобы вытянутой рукой нельзя было его достать. За это короткое время он успел переварить всё, взять себя в руки, убедить, что молчать не стоит, так как девушке очевидно что-то нужно было от него и чем быстрее он узнает, тем скорее можно будет избавиться от надоевших до тошноты разговоров и остаться в спокойствии. Скрестив ноги по-турецки, он, уже полностью контролируя себя, спокойно спросил: — Я Вас понял, Госпожа Лирис. Но позвольте узнать, как Ваш рассказ связан со мной? Я не святой, на моих руках очень много крови, в душе чернота, и я абсолютно никакими качествами не могу похвастаться, которые могли бы привлечь ко мне внимание этих Ваших… «Высших Сил», — последнее он произнёс с тщательно скрытой насмешкой, — а помогать таким же израненным душам… Это даже не смешно. Боюсь, от наших сеансов у них травмы будут ещё более тяжёлые, чем после земной жизни. — В последнем я с тобой соглашусь, — усмехнулась девушка, — пока это так. Но… в кое-чем ты всё же не прав. — И в чём же? — с искренним интересом поинтересовался Олли. — Во-первых, второй шанс даётся не тем, кто не грешил, а в ком есть черты характера, которые заинтересовали Небеса и бывает такое редко, так что, это должен быть очень особенный человек. Во-вторых, ты многое пережил в очень юном возрасте, твой характер, истинный характер, не успел раскрыться под давлением обстоятельств. Можно сказать, что ты сам себя даже толком не знаешь. Только ту сторону, что устроила геноцид сотрудникам фабрики, что, безусловно плохо, и тиранию эксперементов, хоть и из благих побуждений. — Говорят, благими намерениями вымощена дорога в ад, — усмехнулся мальчик. — Это не твой случай. Ты привлёк Их внимание, Олли. Именно тебя и ещё шестерых Они хотят реинкарнировать. Подарить второй шанс на счастье. Олли слушал и не показывал никаких эмоций, но внутри был шокирован и… чувствовал, как где-то в глубине поднималась злость. Ах, заинтересовал, значит?! Что ж, если чтобы стать любимчиком Небес надо пройти тонну предательства и мучений, испытать неимоверное количество боли, унижений, возненавидеть жизнь и умереть в муках с осознанием, что никто плакать даже по тебе не будет, потому что ты никогда и никому не был нужен… То к чёрту подобные «привилегии»! Да ещё и с какими-то пожизненными услугами помощи тому, кто подобные, судьбоносные решения сообщает через посланников, а не лично. Олли прищурился и взгляд, обращённый на ангела, стал уж совсем каким-то злым. Девушка, видимо, почувствовала это. Седьмое чувство, или, может быть, способность у неё — ощущать чужие эмоции. А возможно на лице Оливера всё с чёрного по-белому было написано, но она смутилась, заволновалась и постаралась успокоить его, пока не произошёл взрыв: — Вообще-то… Создатель любит всех своих созданий, — робко высказала она мысль, которая ходила по Загробному миру всегда, но похоже, не стоило озвучивать подобного и она, белее мела, перестроилась и попробовала другую тактику, — послушай, я лишь сообщаю тебе решение, уже решённый вопрос. Я понимаю твои боль и возмущения, но ты же осознаёшь, что, вылив их на меня, ничего не поменяется? Ну давай, вымести гнев на мне, очисти разум от огня, застилающего взор, и подумай, наконец, без эмоций, холодной головой, что если нельзя что-то изменить, то лучше это принять и обернуть в собственную пользу. Так действительно будет проще. Всем. Оливеру даже расхотелось рвать и метать, но он возмущённо практически прошептал: — Но… Опять всё решили за меня. Даже не спросили надо ли мне это. Может быть, я просто хочу покоя после смерти… — Да, — просто сказала Лирис, даже не пытаясь что-то отрицать. После этого у Оливера произошёл просто какой-то отток сил. Он выдохнул, закрыл глаза и вновь уронил голову только теперь, ткнувшися лбом в колени, которые одновременно с этим подтянул к подбородку и обнял их руками. Он просидел так несколько минут, пока Лирис снова не нарушила молчание: — Разве ты или я… Мы можем что-то изменить? — Видимо, это был риторический вопрос? — тихо сказал Олли, подняв голову и подперев щёку рукой. — Так может быть, проще смириться, раз сделать ничего нельзя, принять это с достоинством и попытаться прожить эту жизнь лучше, чем ту? За всё хорошее, что могло быть там, но чего ты был лишён? Тяжёлый вздох был ей ответом. Он всё ещё был полон однозначно негативных эмоций, но криков, ругани, споров и ещё чего похуже так и не наступило. Это уже было прогрессом по скромному мнению Лирис. Она ожидала, что всё будет ещё сложнее и ошибочность ожиданий её однозначно порадовали. — Госпожа Лирис, Вы сказали я и «ещё шестеро». Что бы это могло значить? — Было выбрано семь человек, которым хотели бы дать шанс, но пока пускай это останется в тайне. Как только вернёшься на Землю, всё поймёшь. — Я так понимаю, компания мне не особо понравится, раз её состав не раскрывается, — поморщился Олли и тяжело вздохнул, — ладно, что мне нужно делать? Покончим с этим быстрее. Олли чуть помолчал и на его губах заиграла едва заметная, но очень хитрая ухмылка. Он фыркнул и произнёс: — В лаборатории, где мне приходилось обитать, сотрудники говорили равным или младшим по званию: «отоспишься на «Том Свете». Они ещё не знали как «Тот Свет» придирчив к тем, кому можно там отоспаться. Лирис смешливо цикнула на данное заявление, тоже встала и отряхнула подол платья, сказав: — Итак, Оливер, закрой глаза и ничего не бойся. Тебе может быть не очень хорошо, но это пройдёт. Готовься и ни за что не открывай глаза. — Угу… — буркнул Олли и сделал всё, как сказали. Внутри сворачивался клубок, конечности немели, а в голове была пустота. Ему не нравилось происходящее, но он успел подготовиться к чему угодно, даже к апокалипсису, что явно было очень глупо. Он всегда быстро собирался, когда это нужно было. — Вдохни-выдохни и приготовься. Олли чувствовал себя очень глупо, но сделал всё, что сказали и почувствовал, как будто его рвануло. Он сжал зубы и кулаки в испуге, но не открыл глаза. — Ты хорошо держишься, молодец, — раздалось отовсюду, — ещё чуть-чуть… И-и-и… Открывай глаза! Олли резко открыл глаза и с испугом обнаружил себя лежащим в траве и смотрящим в голубое небо над собой.