Глава 2. И вновь глоток свежего воздуха

Если бы ты мог всё прожить иначе.

Вот скажи мне вновь ты с чего бы начал?

Может быть с того, чтоб меня не встретить?

Не заметить.

Некого винить, что внутри так пусто…

Слишком много слов для простого чувства…

Постарайся быть счастливым (Джоконда, Евгений Егоров)

Ветер сегодня был достаточно сильный… Или он всегда такой был? От его касаний тело пробирал холод, на коже стали собираться мурашки. Непривычно. Давно забыто. Прототип… Нет, он же теперь был Оливером. Олли решил, что належался он и на «Том свете». Может быть это было и недостаточно, но тут, на Земле, он не мог расслабиться. Как только пытался, на него накатывало странное чувство, что вокруг него везде угроза. Он решил, что пора было вставать, но в этот момент к телу резко вернулась чувствительность и на него навалилась адская боль. Такая, что он, выгнувшись дугой, еле сдержал крик. Казалось, болела каждая клеточка его бренной, многострадальной оболочки (почему-то, он был уверен, что тело осталось его, из прошлой жизни, по крайней мере то, что от него тогда осталось) и ветер, прикосновениями, делал лишь хуже. Будто со всех сторон его били разряды тока. Всё тело горело. Из груди вырвался тихий, глухой хрип. Олли пошевелил пальцами, а потом резко зажмурился и сжал руки в кулаки, пучками зажимая, и выдирая, траву. Зубы сводило от того, как крепко он стиснул челюсти. Неприятные ощущения просто заполонили всё восприятие, которое тоже стало слишком непривычным. И всё это сводило Олли с ума. Эта боль, эта чувствительность. Казалось, что шум ветра слишком громкий, температура вокруг слишком холодная, трава слишком мокрая и живая. Его тело, он сам теперь был слишком живой. Пролежав так в полной тишине, боли и дискомфорте, в буквально оглушенном состоянии, ещё минут десять, он вспомнил как двигать телом и начал потихоньку приводить себя в вертикальное положение: сначала просто открыл глаза. Слушать завывание ветра, шуршание травы, редкий щебет лесных птиц, конечно, было любопытным опытом, но другой опыт, более травматичный для психики, но полезный для выживания, говорил, что в таком состоянии он был лёгкой мишенью. Конечности будто налились свинцом, но Олли заставил себя приподнять руки и ладонями ощупать траву, ища твёрдую опору. Поймав её, он направил силу к рукам и тихонько стал приподнимать верхнюю часть тела. Половина дела была сделана, он уже сидел. В полувертикальном состоянии стало ещё хуже. Голова кружилась, глаза, привыкшие к темноте заброшенной фабрики, болели от яркого дневного света, конечности подрагивали от холода и перенапряжения, подташнивало. Он напряг левую руку, толкнулся и переместил вес на правую сторону тела, перевернувшись на боковую часть правой ноги. Он тяжело дышал, смотря в землю. Ждал, пока мир не перестанет кружиться ака после американских горок. Сам Олли там никогда не катался, но Эллиот достаточно много рассказывал о таких и обещал когда-нибудь сводить его в парк развлечений. Обещание так и осталось где-то в вечности. Олли зло мотнул головой и мир закрутился с новой силой. Он замер, переживая этот приступ. Голова вновь начала раскалываться. Он тяжело дышал, но делал это невесомо, неслышно. Широко раскрытые глаза, смотрящие в одну точку, подёрнулись пеленой, пока Олли ушёл в себя, старательно пытаясь хотя бы чуть-чуть выровнять самочувствие, встать, оценить обстановку и какие сюрпризы ещё ему приготовили Высшие Силы. Казалось, прошла вечность с того момента, как он смог хотя бы сесть и Оливер всё же набрался сил встать. Это было тяжело, стоять прямо тоже особо не получалось, но с трудом, он доковылял до дерева и облокотился на него. Олли помассировал пальцами виски и посмотрел на руки. Увиденное его не обрадовало: он сначала и не заметил, но его тело будто разорвало и кто-то потом сшивал всё воедино. Кожа была в шрамах, больших и маленьких, по каждому предплечью шёл длинный шрам, который когда-то был разрезом. Хирургическим. Идеальным для того, чтобы вытащить кость из тела. Оливер судорожно приподнял штанины, низ лабораторной рубашки (как раз в ней он, как и все подопытные, был перед операцией по переносу в игрушку. Лабораторные правила, чтоб их!) и ему захотелось что-то сломать. Или кого-то убить, ведь эмоции так и хлестали, требуя выхода, но Олли сдержался. Злиться было из-за чего: шрамы были совсем бледными, но их было очень много, большинство пересекались, заходя друг на друга. Были как более заметные, так и менее, некоторые остались линиями на теле, но когда-то крупные разрезы зажили рельефными, абсолютно неестественными полосами. Прямыми и изогнутыми. Хотелось ругаться, кричать, но Оливер резко опустил оранжевую ткань, которая прикрыла живот, в очередной раз сжал зубы аж до боли и приказал себе не думать об этом, сейчас были дела куда важнее. Олли поднял голову и увидел, что левее того места, где изначально очнулся он (почти на краю) на залитой солнечным светом поляне, лежали ещё дети. Шесть человек, видимо, те самые товарищи по несчасть… Кхм, новой жизни. Они ещё спали и Олли, смотря на них, не испытывал ничего, помимо раздражения, кроме… Он присмотрелся. Двое из детей, кажется, ему были очень хорошо знакомы. До боли. Он не мог оторвать взгляд от сладко посапывающей девчушки в такой же оранжевой форме, как и все кроме одного из самых младших мальчиков. Распущенные и длинные, огненно-рыжие волосы малышки не старше десяти лет сияли в свете солнца. Миловидное лицо этой девочки Оливер множество раз видел у себя дома и столько же ему отец её показывал. Второго мальчика он знал лично и ради него он когда-то пожертвовал своей свободой. Возможно, было бы лучше, если бы тогда малыш умер, ведь в итоге он и погиб, только на лабораторном столе, став чем-то жутким, испытав страшные муки, но так и сохранив до конца верность Прототипу — своему первому и последнему другу. Олли испытал просто взрывную смесь эмоций. С тех пор, как он умер второй раз, он ни разу не испытывал чувства настолько сильные и противоречивые. Он сам не понимал почему, но смотря на Поппи и Кэтнэпа (вернее, их истинные личности, их… Начинку?) он приходил в состояние бешенства. Оливер ненавидил их — учёных, докторов, воспитателей, всех сотрудников фабрики! Одни убивали, пытали, порабощали. Другие закрывали глаза и не обращали внимание на ужасы, что творились у них под носом. Или, ещё хуже, обращали, но ради своей безопасности, своего лучшего места, молчали. Хранили этот грязный секрет. Делали вид, что ничего не происходило и они работали на самую благочестивую компанию в мире. И плевать было, что где-то внизу происходил Ад. Что страдали невинные. Губились чьи-то судьбы! Олли ненавидил людей, каждая малейшая мысль, упоминание, намёк на творившееся вызывали у него звериную ярость где-то в глубине его тогда механно-биологического, а сейчас органического тела! Но это всё всегда оставалось внутри, эмоции он не пускал наружу. Всегда, после предательства Эллиота, только холодный ум и точный расчёт. А все эмоции были излишни. «Эмоции — удел слабых, эмоции — удел слабых, эмоции…» — эта мантра стала основой жизни, основой сердцебиения в теле из металла, проводов и пластика. Только была проблема, которую он наотрез отказывался понимать и принимать — человеческое начало не способен убедить ни один разум, тогда, когда вступает в противостояние с сердцем и душой. И даже самое зачерствевшее сердце когда-то окажется сильнее холодного расчёта. Так что, сколько бы Олли не думал, что в бытие Прототипом забыл о человечности, принципах, эмоциях, никогда это не будет правдой, ведь в конечном итоге Прототип был всего лишь обманутым когда-то, глубоко травмированным ребёнком со сломанной судьбой, желающим обрушить свой гнев на всё живое. От того сейчас так хотелось рвать и метать. От того и было так больно, только в последнем он себе не признается и так и продолжит считать себя неспособным на эмпатию и эмоции, холодным, человеком, полагающимся лишь на разум. По коже вновь пробежали мурашки. Олли так и стоял, облокотившись на дерево, думал и смотрел. Ждал, пока остальная компания невольников судьбы тоже очнётся и тогда они всё обсудят. Хотя большинство вряд ли пойдёт на контакт (да и сам Олли не хотел этого), но у них не было выбора. Как и всегда. *** Мэттью открыл глаза, с трудом перевернулся на живот и огляделся. Его жутко штормило, но вокруг себя он ожидаемо обнаружил детей, большинство из которых уже тоже приходили в себя. Он прищурился. Личности некоторых уже начинали складываться в голове и он не мог поверить в собственные догадки, другие были ему неизвестны. Но не это было самой большой проблемой, а вот то, что абсолютно все судя по виду были младше, причём ощутимо… Вот это Мэттью встревожило. Кажется, на «Том свете» забыли предупредить, что он будет самым старшим, впрочем, возможно, по итогу они не захотят остаться в его компании и это уже не будет иметь значение. А пока его, как самого старшего, это беспокоило. Лидер по натуре, он привык быть главным, но что делать, когда ты и сам не знаешь что делать дальше и сам нуждаешься в совете старших, а спросить некого? Мэттью как задался этим вопросом, так и решил, что поиск ответа подождёт. Он осмотрелся ещё раз: двое самых младших мальчишек находились по разным сторонам поляны и смотрели друг на друга. Они были похожи: оба шатены с карими глазами, но у одного оттенок волос был светлее и они были вьющимися, а у другого — темнее и волос был прямым. Также, среди них было две девочки и обе они были старше первых двух мальчиков. Та, которая была помладше, имела длинные, густые, кудрявые, огненно-рыжие волосы и небесно-голубые глаза. Она оглядывалась также, как и Мэттью, но, в отличие от него, явно была сильно дезориентирована. Вторая девочка, постарше, имела русые волосы и выразительные, зелёные глаза. Она всё ещё лежала, подтянув колени в груди и держась за голову. Периодически она морщилась и жмурилась, но находилась от Мэттью она недалеко, поэтому он разглядел даже её цвет глаз. Ещё один мальчик возрастом примерно как рыжеволосая девочка с тёмно-коричневыми, почти чёрными, волосами и темно-карими, опять же, почти черными, глазами, хмурился и выглядил не как образец терпения или смирения. Он со злобным выражением лица смотрел в небо и выглядел забавно: сжатые губы, руки скрещены на груди в жесте возмущения, а ноги в турецкой позе. Мэттью про себя тяжело вздохнул: он догадывался кто это мог быть и если он был прав, то проблемы становились куда более весомые, а ситуация ещё более сложной. Тут, внезапно, в голове раздался голос того самого паренька, который не далее как полчаса назад, на небесах, уговаривал его, что второй шанс на жизнь — это не издевательство, не попытка воспользоваться, а щедрый дар тех, кто заботился о нём. Звучало максимально неубедительно и глупо, но выбора не дали, так что теперь Мэттью был тут и вынужден был разбираться с этой ситуацией: — Ну как ты, Мэттью? Можешь не говорить ничего вслух, я слышу тебя мысленно. Он промолчал, но обратил внимание, как изменилось поведение остальных: все засуетились, начали оглядываться, кто-то посмотрел на небо. Видимо, не только к нему, Мэттью, так обратились. Похоже, было действительно что-то важное. — Кхм, итак, я пришёл дать тебе некоторые вводные данные по твоей новой жизни… Мэттью скривился. «Дать данные по твоей новой жизни…» — как же ужасно это звучало. Впрочем, информация была нужна любая, так что подросток проглотил всё, что хотел сказать на этот счёт, тихо вздохнул и стал слушать (хотя как можно не слушать, если кто-то бесцеремонно вторгается к тебе в голову и начинает что-то говорить?), попутно обратив внимание на того самого «тёмного и хмурого, как бездна» мальчика. Судя по его виду, он в своей голове не просто слушал, а ругался и похоже, было это нечто непечатное. — Тебя зовут Мэттью Халлард, тебе на данный момент пятнадцать лет. Твоя дата рождения: двадцать восьмое сентября, тысяча девятьсот девяносто третьего года… «Такая же, как и была, — заметил Мэттью, — только год рождения другой». — Дата рождения — часть жизни человека, зачем её переписывать? Лишние телодвижения и изобретение велосипеда. А год рождения сдвигается принудительно. «Ну да. Логично» — согласился парень и стал слушать дальше: — Понятия не имею по какой тропинке пойдёт твоя судьба и остальных детей, будут ли ваши судьбы связаны или вы решите не держаться друг друга… Я не буду советовать, не имею права… Но искренне желаю удачи, чтобы новая жизнь принесла вашим душам хотя бы толику покоя, который они не смогли обрести в прошлый раз. Чтобы вы всё же познали счастье, обрели своё место, может быть даже… Семью. Не знаю, как всё сложится, правда, но буду надеяться на лучшее. Ещё увидимся и не один раз. «Подожди… стой! Это всё? Какой сейчас хотя бы месяц? Год? Какой ближайший город? Вы так и оставите нас в лесу в такой холод раздетыми, даже не скажете хотя бы примерно что делать и куда двигаться?», — подумал он с некой нервозностью, но никто не отвечал… — Эй! — только и произнёс он уже вслух. Остальные дети, явно также не бывшие довольны итогами разговоров, повернули к нему головы. Он помолчал пару секунд, но понял, что, похоже, никто ничего делать первый или предлагать для всех не пытался и решил привычно перехватить инициативу и пойти на контакт первый. Он часто делал так в приюте. Мэттью нервно усмехнулся и негромко (но в тишине было более, чем слышно) произнёс, — ну… Похоже нас тут бросили… Разбираться самим. Пять пар глаз разного цвета не отрываясь смотрели на него и ни звука не раздавалось. Мэттью так прикинул, что сейчас можно было бы сказать такого, что успокоит всех и подтолкнёт к диалогу и аккуратно произнёс: — Это больше не фабрика. Мы умерли и нам дали второй шанс. Из тысячи. — Похоже, это правда, — чуть помедлив, сказала рыжеволосая девочка. Она обхватила руками плечи и оглянулась, поёживаясь от холода. Она подсела ближе к Мэттью, видимо, почувствовав в нём хоть какую-то опору. Когда ты один над пропастью, побывав при этом на кострище, весь в ожогах, ухватишься за любую опору даже не зная прогнила она или нет. Остальные, помедлив, решили поступить также. С разных концов поляны они подсели ближе к Мэттью, образовав небольшой полукруг вокруг него. Кажется, для них он сейчас был как свет для мотыльков. Они все на него летели, просто кто-то более уверенно, а кто-то с опаской, чтобы не отрываться ото всех, потому что никто не знал других вариантов того, что делать. Оторваться ото всех сейчас означало остаться в одиночестве и без малейшего понятия как действовать дальше. В таком положении не хотел бы оказаться ни один интроверт. — Значит, у нас одна информация и одна ситуация у всех. Снова повисло неловкое молчание. Мэттью уже лихорадочно думал, что сказать дальше, как вдруг, тот самый мальчик, кареглазый шатен, который злобно смотрел в небо, вскочил и агрессивно прошипел: — Это просто возмутительно! Достало, достало, что все могут решать как, куда и когда перемещать нас в пространстве! Хочу — искромсаю тело, сломаю разум, сделаю игрушкой, хочу — не буду кормить неделю, хочу — шандарахну током, хочу — воскрешу и пну в свободное плавание, не дав даже никаких дурацких инструкций, кроме даты рождения, хотя всё это даже звучит как бред, но нет, такова наша чёртова реальность! Лица тех, кто его слушал вытянулись. Дети сидя смотрели за его передвижениями с одной части поляны на другую и молчали, но по глазам было заметно, что в целом, пусть и не в таких выражениях, они были солидарны с мальчишкой. Мэттью в том числе, но он не стал озвучивать это вслух. Сейчас наоборот, нужно было перевести тему на что-то более подходящее для выживания, а то в тонкой, лабораторной рубашке с рукавом три четверти уже было холодновато. Похоже, на дворе было далеко не лето. — Что ж, похоже, ты описал наши общие эмоции, — мальчишка кинул на него угрюмый взгляд, но промолчал на этот раз, и плюхнулся неподалёку от него. Похоже, вся агрессия спала, остались лишь отрицательные эмоции. Впрочем, он был во многом прав: они были в настолько отвратительной ситуации все, что словами было не передать. Разумеется, все имели право злиться, но Мэттью не поддавался этим чувствам. Хоть кто-то тут должен был быть с холодной головой, — но я всё же предложил бы пока постараться абстрагироваться от того, чему мы подверглись и сосредоточиться на настоящем. В конце-концов, изменить что-либо мы уже не в силах, но и оставаться в этом месте мы больше не можем, тут становится холодно… Предлагаю пока действовать сообща. Мэттью посмотрел в лица всех и абсолютно у каждого прочитал недоверие и протест. А ещё безнадёгу. Они разучились доверять. Однажды обожглись и теперь слишком страшно снова было идти по этому пути. Он и сам чувствовал подобное — смотрел на этих детей и понимал, что было страшно. Мало ли у кого и что было на уме? Воскресать не хотелось, но умирать в третий раз желалось ещё меньше. Дурацкие человеческие рефлексы, которые заставляли бояться смерти, обходить её стороной. Инстинкт самосохранения причинял боль, но заставлял двигаться даже тогда, когда не было сил даже встать. Смерть не любила отпускать из своих объятий, но Бог не был ей соперником. А ещё, умирать было больно. Очень больно. Они столько боли повидали за свою жизнь, что ещё раз за такой короткий соок пережить это будет невыносимо… — Забавно… — раздался высокий мальчишечий голос из-за его спины. Мэттью успел краем глаза заметить, как рыжеволосая девочка дёрнулась и округлила глаза, остальные всполошились, и резко обернулся. Из-под тени деревьев вышел мальчик старше всех, кто сидел перед Мэттью, одного с ним возраста или чуть помладше. Но точно не старше. — Ты — седьмой, — Мэттью не спрашивал, он констатировал. — Или первый, — спокойно, даже с некой долей высокомерия, отозвался мальчик, — смотря, с какой перспективы рассматривать данный вопрос. Мэттью ничего на это не ответил. Думал, что сказать или спросить, параллельно рассматривая мальчика с ног до головы: такой же, как и все, в ярко-оранжевой, лёгкой рубашке с рукавом три четверти и прозрачным, пластиковым креплением на груди слева, для лабораторного номера, в таких же штанах по щиколодку, в лёгкой, тканевой, обуви без шнурков и застёжек, чёрного цвета. В лаборатории они обитали, пока ожидали операций, босиком, в стерильной зоне, перед всеми манипуляциями всегда были дополнительные стерилизации. Мэттью чуть заметно вздрогнул и быстро спрятал мелко дрожащие руки между ног, он сидел в позе лотоса. Не нужно вспоминать, не сейчас. Дабы не травмировать себя ещё сильнее (хотя, куда уж сильнее?) он перевёл взгляд на лицо мальчика, отметив для себя только то, что левую руку он держал в кармане рубашки. Его глаза — вот, что особенно привлекло Мэттью — они были удивительные, ярко-янтарного, почти жёлтого, цвета и сильно контрастировали с кучерявыми, шоколадного оттенка, волосами. На лице была написана отчуждённость, он был словно экспонат в музее — такой идеальный и такой холодный. Впрочем, за этими думами Мэттью так ничего и не сказал, слово вновь взял мальчик, и маска быстро спала, сменилась самоуверенностью, но, на удивление, это не раздражало. — Я очнулся первый, осмотрелся вокруг. Обрадовать нечем — вокруг ничего живого и никаких построек. — Это плохо… — Пробормотал Мэттью, — тогда нам… Он замолчал, когда услышал многозначительный фырк сбоку (стоять мальчику сзади себя он не позволил и сел так, чтобы быть боком ко всем). Мэттью повернул к нему голову и в вопросительном жесте приподнял брови. Мальчик на удивление охотно объяснил: — Это забавно. — Да, это ты уже сказал, но я никак в толк взять не могу, что в нашей ситуации показалось тебе забавным? — То, что вы все дружно после пробуждения решили проигнорировать часть того, что произошло на фабрике, что предшествовало вашим смертям. А ещё, что ты сразу взял верховенство, несмотря на всю сложность ситуации. А главное, никто даже слова против не сказал. Это очень непросто, я восхищён, впрочем, от тебя можно было ожидать подобного. Но всё же, вы думаете о том, что дальше даже не зная, кто сидит по соседству. — А ты, судя по всему, знаешь, — прищурился Мэттью. — Я — знаю. — Он прав, давайте для начала познакомимся, — раздался над поляной новый голос. Все перевели взгляд на молчавшую до этого старшую девочку. Она уже не сжималась, хоть и говорила очень тихо. Её зелёные глаза блестели тревогой и ещё чем-то. Что это было — пока не ясно, но, возможно, если они не расстанутся, в будущем он узнает. Сама девочка, сидящая на коленях, после этого всплеска больше ничего не сказала. Лишь опустила голову так, что её длинные, аж до крестца, русые волосы закрыли левую часть лица и легли на колени. Сама она нервно ковыряла ногтями кутикулы. Видимо, переживала. Впрочем, после пережитого кто бы не нервничал, Мэттью ни за что бы не стал её винить в этом! Она сглотнула, на секунду, не поднимая головы, одними глазами посмотрела вверх, глянув на него, и он не придумал ничего лучше, как мысленно себя хорошенько пнуть и заставить растянуть губы в приветливой (хорошо, если она хотя бы на половину такой получилась) улыбке. Это было очень сложно. Последние десять лет на фабрике перед смертью были очень тяжёлые. Бытие эксперементом при докторах было очень тяжёло (а ведь контроль над телом в большинстве своём он и брал, чтобы остальные две личности не натворили дел, да и из них он был самым стабильным в моральном и психологическом плане) прибывание в детском доме было непростым… Всё его существование после смерти родителей слилось в один ккакой-то сплошной ад, тем не менее, сейчас он нашёл в себе силы улыбнуться этой маленькой, потерянной девочке, потому что так было правильно. Они все были сейчас в одной лодке. Она скромно ему улыбнулась также лишь на мгновение. Мимолётнон, но какое чувтвенное, полное благодарности за просто малейший эпизод проявления доброты и понимания. Это тронуло Мэттью. — Тогда, — нарушил затяжное молчание один из самых младших мальчиков, его голос, тихий, но звонкий, показался Мэттью очень и очень знакомым, — предлагаю назвать настоящие имена и эксперементов… Чтобы было честнее. Не все оказались в восторге от этой идеи, второй младший мальчик, тот, который сидел рядом с первым и был кучерявым, отвёл взгляд и едва заметно нахмурился, но больше никак не проявил эмоций. А ещё… Мэттью обнаружил у него на шее длинную цепь, которая уходила… Под рубашку. Что-то скрывал. И не он один. Впрочем, он отличался наблюдательностью и давно заметил одну общую для них черту — у всех, помимо формы для заключё… Подопытных, имелись странные украшения. У него самого — в том числе. У Мэттью при жизни не было этой вещи, да и все пожитки из времён до первой смерти были уничтожены, а ещё выглядела она очень подозрительно — это был браслет- цепь с перекрещенными звеньями в несколько рядов. Посередине браслета была изображена большая ярко-оранжевая капля, а на остальных рядах были хаотично разбросаны её копии более мелкого размера то тут, то там между звеньями. Что-то парню подсказывало, что это был не просто пприветственный подарок в честь воскрешения и раньше времени демонстрировать его он особо не желал, хотя специально и не прятал. Эта вещица могла раньше времени натолкнуть других на мысли о его личности. А Мэттью хотел, чтобы каждый рассказал тогда, когда все будут слушать и готовы к правде. Всякие домыслы сейчас были непозволительной роскошью. — Тогда давайте быстрее покончим с этим, тут очень холодно, — сказал Мэттью и хлопнул на свободное место рядом с собой, пока остальные из полукруга делали круг, посмотрев на желтоглазого мальчика, — приземляйся. «Было бы умнее, конечно, сначала найти укрытие, — пока вокруг него происходили движения подумал старший подросток, — но мы слишком разучились доверять, да и нет на это никаких причин. Надо хотя бы знать к чему готовиться, а зная личности, это проще. Пусть так». — Итак, — снова взял слово Мэттью, — по вашим лицам я вижу растерянность, и, поскольку я самый старший, я подам пример и начну. «Хотя не очень-то и хочу, как и все вы, судя по всему», — закончил он про себя. Мэттью на несколько секунд прикрыл глаза и воцарилась мёртвая тишина, прерываемая только изредка шумом природы. Он ччувствовал шесть пар глаз, сосредоточенных на нём, поэтому он быстро открыл глаза и чётко, без запинок, начал рассказывать: — Меня зовут Мэттью Халлард, мне пятнадцать лет. Ранее вы могли знать меня, как эксперемент «1322C» или одна из личностей Доуи, — Мэттью почувствовал, как конечности холодеют уже не только от температуры на улице, ему было крайне неприятно всё это вспоминать, но он продолжил. Хотел дать о себе больше информации, чтобы попытаться расположить к себе других. Он не был уверен, что это получится сразу, но ввозможно, остальным тогда будет проще рассказать о себе. Правда подкупает даже самых чёрствых и враждебных, а порефлексировать можно было и потом, — я был сиротой в приюте, но не очень долго. Попал туда после несчастного случая с моими родителями и их смерти от которой я не смог их спасти. Ну… А дальше вы себе и сами представляете… Что было. Молчание в этот раз длилось дольше. Все, кроме желтоглазого мальчика, смотрели на него уже с другими выражениями. Одно из них появлялось, когда понял о человеке какую-то важную истину, которая вроде бы и была очевидна, но догадаться о ней было нереально. Но Мэттью явно обрадовало то, что враждебности во взглядах не было. Неплохое было начало. — Приятно познакомиться… Ещё раз, — неуверенно проговорила рыжеволосая девочка о личности которой Мэттью без всяких рассказов догадывался и на девяносто девять и девять десятых процента был уверен в правоте своих догадок. Но он ничего этого не сказал, как и остальные. Пускай всё идёт своим чередом. Мэттью кивнул и посмотрел на мальчишку рядом. На мистера «всезнающего». Он задумчиво глянул на него в ответ и медленно кивнул. — Перед тем, как представиться, хочу заявить, что правда вам точно не понравится и может шокировать. Меня зовут Оливер. Оливер Людвиг, — повисла тишина, которую прервала та самая рыжеволосая девочка. — Быть того не может, скажи, что ты просто однофамилец Эллиота Людвига! — почти крикнула она. Мэттью был шокирован. Тем не менее, он ожидал, что будет дальше, пока не вмешивался и уже пожалел, что затеяли они это именно тут. Они не знали какой сейчас месяц, но то, что не лето — было очевидно. Слава Богу, и не зима, так что пусть и было холодно, но пока ещё терпимо. Но кто ж знал, что знакомство будет таким тяжёлым и пронизанным семейной драмой! — Нет, — как гром средь ясного неба отрезал Оливер, — не однофамилец. Так что, дорогая сестрёнка, ты хотела, чтоб я открыл тебе эти тайны и сейчас ты получишь ответы. Поздравляю тебя с этим. — Что ты имеешь ввиду? — пискнула в ответ девочка. — Меня зовут Оливер Людвиг, когда я умер в первый раз мне было десять, но, поскольку я пробыл на фабрике в качестве эксперемента дольше, чем кто-либо из вас, мой возраст переписали. Мне четырнадцать лет, — продолжил Оливер, не обратив внимания на вопрос девочки. Он нахмурился и тяжело, словно приговор, закончил, — как эксперемент вы могли знать меня под номером «1006» или как… Прототипа. Повисла тишина. Все были шокированы, никто не смел издать и звука, даже рыжеволосая девочка. Для Мэттью эта новость оказалась настолько неожиданной и шокирующей, что он не успел не испугаться, не удивиться. — А ещё вы могли знать меня под именем Олли, — решил он всё же внести последнюю ясность. Карты раскрыты. Вязкую тишину внезапно нарушил тот агрессивный мальчик, но на удивление, из себя он не вышел… Пока. — Ты нас последним добить решил, да? Только честно скажи. Я… я просто не понимаю как… —…такой монстр, как я, оказался среди вас. Это ты хотел сказать, Кевин? — ухмыльнулся Оливер, но в глазах его стоял холод тысячи ледников в самых не тронутых людьми местах, а у Мэттью в голове что-то щёлкнуло. И всё внезапно встало на место. Это имя Мэттью было очень знакомо, до боли. Он покопался у себя в памяти и воспомнил, где его слышал. Так когда-то обращались к нему. Вернее, не совсем к нему, к эксперементу частью которого он был, Доуи. Было это тогда, когда контроль брала агрессивная сущность, отбрасывая Мэттью от управления. Сам Кевин помрачнел. Руки его стали сжиматься в кулаки и Мэттью, испугавшись последствиЙ, быстро вставил: — Что ж, Оливер, сейчас нам, верно, не до семейных драм, мы ещё поговорим об этом потом… — Да с чего мы будем разговаривать с этой тварью? — рявкнул Кевин так, что остальные подпрыгнули, — он все десять лет вставлял нам палки в колёса, убивал тех, кто нам дорог.! — Не кричи, — твёрдо посмотрев на него, отрезал Мэттью, но Кевина это, казалось, только раззадорило. —…он обманывал нас, притворяясь Олли, и заводя в ловушку, крал жизненно важные для нас припасы…! — Говорю ещё раз для тупых, — Оливер выделил последнее слово и Кевин аж зарычал от гнева. Но мальчик-монстр, казалось, не обращал на это внимание и продолжал дразнить и доводить Кевина. И да, Мэттью искренне считал его монстром после всех его поступков, но сейчас его ситуация была не лучше, чем у них. Мэттью был далёк от доверия и, скорее всего, никогда не сможет ему довериться, Мэттью даже не знал что могло бы оправдать поступки Прототипа в его глазах. Наверное, ничего, но друг другу они нужны были сейчас больше, чем ссоры. Временный союз был очень выгоден всем сторонам, никто не будет спорить, что эксперемент умнее Прототипа найти на фабрике было невозможно. Скрепя зубами, Мэттью был готов к сотрудничеству. В отличии отто всех он думал как лидер с холодной головой и что бы сейчас не произошло, он будет стоять на сотрудничестве. По-отдельности они не справятся. Было очевидно — чтобы выжить, нужно было держаться вместе. — Я и был Олли когда-то. Да, тогда эта личность была в прошлом, но по факту её на тот момент уже и не существовало. Но кто имел на её пользование прав больше, чем я, не так ли? Ведь в теле Прототипа всё ещё находились ключевые кости скелета и органы Олли. Вместе с маковым газом и гелем Поппи циркулировала кровь, которая когда-то принадлежала Олли. Он умер на операционном столе, но его органическая составляющая всё ещё была в том теле, — последнее Оливер буквально прорычал, но быстро взял себя в руки. Понял, что проговорился и своей интонацией выдал одну из слабостей, а вот Мэттью запомнил. Возможно, потом они обсудят это. Это могло дать неожиданныйе результаты. А пока нужно было разнять Кевина с Оливером для предотвращения драки. Кевин уже открыл было рот, но Мэттью сел прямо перед Оливером. Сердце замерло и сделало кульбит, по коже побежали мурашки — он подставил свою спину, но сейчас так было нужно. Кевин смотрел на него диким взглядом, но один из младших мальчиков перевёл внимание на себя, когда тихо подполз к Кевину и, обвив его левую руку, всем весом навалился на него. Кевин стал скидывать мальчишку с себя и фокус его внимания сбился. Мэттью сглотнул и посмотрел на старшую из девочек. Хриплым голосом, но контролируя его, чтобы не дрожал, он сказал ей: — Милая, теперь ты. Мэттью сжал руки в кулаки, стараясь не показывать то, как сейчас ему было страшно, но что-то ему подсказывало, что надо было сделать именно так. Что-то шептало «доверься». Да, это было безумно глупо, ненормально и вообще самоубийство. Но он продолжал сидеть так. Мэттью не видел выражение Оливера, да и вообще то, что происхожило сзади, но практически почувствовал спиной тихий выдох. Кажется, Оливер пытался успокоиться. — Я… Вы, наверное, не знаете меня, — тихо начала русоволосая, зеленоглазая девочка, — меня зовут Райли Мичи, мне двенадцать лет. Моя судьба была абсолютно стандартной для завода «Playtime», ничем не выделялась. Я, как и ты, Мэттью, долго не пробыла в приюте, чуть меньше года. Я туда попала после того, как мои мама с папой умерли в пожаре, а родственники отказались оформить надо мной опеку. Я не хотела, чтобы меня выбирали, скучала по родителям, не хотела удочерения. Но после того, как мне посоветовали писать, выплёскивая эмоции на бумагу, мне стало проще. Я смогла освоиться в приюте, даже захотела, чтобы меня выбрали и это действительно произошло, я была рада, что доктор Уайт меня выбрал! Я была счастлива, что кому-то понравилась и он захотел взять меня в семью. А потом оказалось, что это совсем не удочерение. Мне было очень больно и обидно. Страшно было потерять себя. Но меня трансформировали. Это случилось прям перед Часом Радости, во время него я спряталась в своей камере и вышла уже после окончания, увидев множество таких же тел, как моё новое. Так что я не была какой-то единственной в своём роде игрушкой, как вы. После Часа радости я отказалась питаться телами и с того момента долго и мучителбно умирала от голода. Я… Очень старалась даже в таком положении не предать память моих родителей и жить по их заветам. Быть той, кого они воспитывали с теми моральными ценностями, которые они мне привили. Это был мой осознанный выбор. Мой номер эксперемента — «1440». Имя вам ничего не скажет, а мне больно об этом говорить, так что, я, пожалуй, промолчу. Но мой внешний вид был похож на это. На уровне грудной клетки у Райли, на золотистой цепи висел довольно массивный кулон, изображающий очень странную картину: розовый, пушистый голубь с оливковой ветвью облитает земной шар. В качестве глаза у него был зелёный камень. Сам кулон ввыглядел недёшево… Да и не как вещь, которая продаётся в любом ювелирном магазине. Хотя Мэттью в таких магазинах в последний раз был два десятилетия назад с мамой, мало ли, что там сейчас продаётся… Но смотря на своё украшение, которое по духу тоже было очень похоже и ранее ему не принадлежало… — Спасибо, что поделилась своей историей, Райли. Скажи, пожалуйста, а откуда у тебя этот… Интересный кулон? — Раньше его не было. Он возник после пробуждения в этом лесу. — Ой, у меня тоже. — И у меня. Мэттью повернулся к Оливеру с немым вопросом и тот, секунду погодя, кивнул. И вытащил из кармана пол левой руки, чтобы было видно запястье. Это тоже был браслет, было похоже на жемчуг на резинке с подвеской, которая была более, чем говорящей. Понятно было, почему с самого начала Оливер не желал показывать сие изобретение ювелирного искусства — если у остальных было что-то, напоминающее их сущность в прошлой жизни (по крайней мере, так это понял Мэттью), ведь у него самого была оранжевая капля — капля — символ «жидких» свойств пластелина, а оранжевый был его цветом из трёх личностей. У Райли был голубь с розовым плюшем — атрибутика игрушки, и оливковой ветвью с земным шаром — символ мира, видимо, как её сущность, характер, насколько успел убедиться Мэттью. То у Оливера в прямом смысле была голова Прототипа. Белый лицевой диск, зубастая неизменная улыбка, жёлто-оранжевый огонёк в непроглядных, чёрных глазницах и шутовской колпак. Видимо, поскольку Олли стал эксперементом раньше всех, он в прямом смысле сросся с образом шута-убийцы. А возможно, изначально образ значил другое, ведь шуты по своей натуре носят маску неунывающих существ, которые дарят людям радость. А облик, как известно, подбирали под характер и способности ребёнка… Или наоборот. Кроме того, образ шута в истории, Мэттью всегда учился на «B» и «C», но историю знал неплохо, означал статус при дворе, аристократии и привелегии говорить правду, через шутки и развлечения критиковать власть, дразнить других. Наверное, учитывая роль Прототипа на фабрике и в Часе Радости, это был идеальный образ. Под маской шутника скрывался острый язык, который говорил правду тем, кому никто не осмеливался. Шуты были образованы и умны и их роль была довольно значимой. К ним прислушивались. У них был особый статус. Так что, голова Прототипа, шута, идеально раскрывала сущность Оливера. Мэттью пока не знал его, десятилетие противостояний не считалось, но нечто такое чувствовалось уже с первых секунд общения с ним. — Спасибо ещё раз, Райли. Кевин.? — Пфф… — Кевин! — Ладно-ладно, — мальчишка закатил глаза и выставил перед собой руку ладонью к себе. На большом пальце красовался довольно крупный перстень (даже слишком крупный для мальчика, на вырост видимо) с камнем ввиде ярко-алой капли. На боковой части кольца были гравировки узоров, где неизменно фигурировали такие же капли разных размеров и что-то похожее на груздья винограда, — Кевин Барнс, десять лет. Эксперемент «1322B» — ещё одна из трёх личностей Доуи. До этого был сиротой. — Спасибо, Кевин, — дружелюбно проговорил Мэттью. Тот закатил глаза, но ничего не сказал, лишь посмотрел на Оливера, который тоже окончательно успокоился и снова сел со всеми в один круг, пусть другие от этого были не в восторге. — Мы с Доуи столько общались, я даже не предполагала, что в нём три личности… Мэттью, похоже, уже с лёту ловил изменения в настроении Кевина, поэтому, увидав как тот резко повернулся к рыжеволосой девочке, он дал ей слово. Она чуть потупилась, вдохнула и начала говорить: — Я Поппи… — она невесомо коснулась пальцами своих серёжек в форме цветов мака. Ну, тут и говорить ничего не стоило, всё было очевиднее не бывает. Цветы мака очень точно соответствовали её сути, теория Мэттью находила всё больше и больше подтверждений, — Поппи Людвиг. Она прервалась, бросила взгляд на Оливера, но он был нарочито безразличным, и смотрел в другую сторону от той, где сидела Поппи. Она тихо вздохнула и продолжила говорить: — Мне, как и Кевину, десять лет. Я дочь Эллиота Людвига как вы все уже поняли, на фабрике была куклой Поппи, именно с меня отец списывал её, как свой продукт. Я эксперемент «1007»… Видимо, это было всё, потому что девочка резко замолчала и больше ничего не сказала. Мэттью неловко улыбнулся ей и перевёл взгляд на двух оставшихся мальчиков. — Можно… Дальше я? — робко спросил единственный мальчик, который был одет не в лабораторную форму, а в рваную, красную футболку. Мэттью кратко кивнул. Мальчик вытащил из-под футболки довольно увесистый медальон жёлтой капли и подростку сразу всё стало ясно. — Раз уж все начали с внезапно появившихся украшений, то я тоже с этого начну. Моё имя Джек Айерс, мне семь с половиной лет. Я не был сиротой… Пока не попал на фабрику. Мой эксперемент, как вы, наверное, уже догадались по кулону «1322A». Доуи. — Все в сборе, — криво улыбнувшись, прокомментировал Оливер. — А-а-а… Так ты тот шкет, который оказался с нами из-за собственной глупости и неосторожности, — протянул Кевин и Джек опустил голову, уткнувшись взглядом в пол. Тут Мэттью понял, что даже ему уже было тяжело терпеть Кевина. Он быстро дотянулся до мальчишке и влепил ему такой подзатыльник, что голова дёрнулась вперёд. Никто ничего не сказал. Все затаились и стали наблюдать. Кевин потёр затылок рукой (а ведь Мэттью даже силы особо не прилагал, голова дёрнулась рефлекторно!) и вскочил зверским взглядом посмотрев на Мэттью. Тот не дрогнул, тоже встал и схватил мальчишку за запястье. Крепко схватил. На практике оказалось, что пять лет разницы для детей очень много и Мэттью был выше Кевина больше, чем на голову и буквально нависал над ним. Ещё и посмотрел в его глаза таким взглядом, что Кевину расхотелось выяснять отношения. Он хлопнул глазами, нахмурился и вырвал руку, резко плюхнувшись на место (Мэттью позволил ему вырваться, потому что увидел, что творить тот ничего не будет). Мэттью посмотрел на свою работу — на запятье, поверх шрамов от операций, подшивания кожи к материалам игрушки и разрезов для вытаскивания органов красовался красный след от пальцев. Кевин был бы физически сильнее, так как он более развит для своего возраста, но естественная разница тут играла роль. Вот когда он подрастёт, тогда уже Мэттью будет проигрывать в силе. Благо, сейчас, в самое трудное время, Небеса не стали делать Кевина старше, как Оливера. «Ничего, — подумал Мэттью, — ему даже полезно». Подросток подошёл к Джеку и положил руку ему на плечо. Тот поднял на него тоскливый взгляд и Мэттью улыбнулся. У этого мальчика была своя трагедия во многом не похожая на их, но это не делало его эмоции менее значимыми. Тот благодарно кивнул и робко улыбнулся. Мэттью сел на место и посмотрел на последнего мальчика, который практически всё время сидел в сторонке молча, недалеко от Джека, с краю. Онтза всё время даже практически не издавал звуков, но слушал, судя потего виду, очень внимательно. Кучерявый малыш посмотрел на него в ответ и еле-заметно кивнул, тихим, мелодичным голосом, начиная рассказ: — Моё имя — Тео. Теодор Грамбэлл. Эксперемент, — его лицо на секунду перекосило, будто он съел лимон, но мальчик быстро вновь стал бесстрастным, — эксперемент номер «1188», Кэтнэп. Тео вытащил большой, блестящий, золотой кулон в форме луны — талисман Кэтнэпа, который невозможно было с первого взгляда не узнать, спрятав, как и все, его изначально под рубашкой. Брови Поппи взлетели, Мэттью нервно поджал губы, Оливер ухмыльнулся от всеобщей реакции… Кевин чертыхнулся, но через секунду невозмутимо вставил во всеобщее молчание: — Нда-а-а… Вот это у нас компашка, конечно. Зануда и чистоплюй, Шут с манией к репрессивным мерам и карательной науке, серая мышка из интеллигенции, гррячая штучка с бомбическими планами, недотёпа-нытик и психованный, но религиозный кот-проповедник. — И, конечно же, такой распрекрасный ты, — с сарказмом сказал ему в ответ Оливер. Кевин со сложенными на груди руками посмотрел на него и спокойно (крайне редкое для него состояние) сказал в ответ: — Ну да. Поппи и Райли одновременно фыркнули от смеха, а Оливер, протянул: — М-м-м, — покачав головой одновременно с этим в эмоциональном жесте, — кто бы сомневался. И главное, никто даже не обиделся на подколку. В конце-концов, сейчас были дела поважнее, чем обижаться друг на друга. Мэттью встал, обратив на себя все взгляды и прочистил горло: — Итак, со всеми приятно познакомиться. Ещё раз… «Ну, не прям со всеми, но я этого не скажу». — Теперь предлагаю придумать, что нам делать. Принимаю ваши предложения, но сам я вижу один исход — надо идти в город, просить помощи у органов власти. Но в случае, если мы выбираем этот путь, надо придумать, как это преподнести. — В таком виде? Звучит сомнительно. Да и условно, правоохранительные органы — это прямой путь в систему. Детский дом, интернат… — ответил Оливер. В его словах слышалась озабоченность. Ну правильно, сейчас речь шла и о его жизни в том числе. — Нет, только не снова! Только не детский дом! — воскликнула Поппи. Судя по взглядам остальных они разделяли точку зрения. — Неужели, придётся вернуться на завод? — нервно спросил Джек. — Нет! — хмуро и жёстко отрезал Тео, — я туда не вернусь. — Никто из нас туда не вернётся! — холодно отрезала Поппи. Мэттью понимал почему она так реагировала: столько лет кукла пыталась выбраться наружу, а её психопат братец не давал никому уйти. — Это невозможно, — тихо согласился Оливер и каждый посмотрел на него с шоком. Все знали, что именно Поототип был тем, кто держал все эксперементы под замком и убивал каждого, кто ослушается его. Оливеру явно это внимание не очень понравилось и он уже с долей раздражения в голосе пояснил, — сейчас другая ситуация! Не успеем мы в человеческих телах переступить порог этого ада, как сразу попадём в чью-нибудь пищевую цепь. Нас сожрут и не подавятся! И не спросят даже, кем мы были раньше. Довольно бесславная смерть, особенно, когда нам был дан второй шанс, не находите? —… — То-то же, — проворчал Оливер. — А если нам скрываться, пищу добывать воровством? — предложил вариант Кевин, не ожидая одобрения. — И что, всю жизнь так и будем прятаться и воровать ради выживания? Лучше уж детдом… — тихо сказала Райли. — Нет, не лучше! — повысил голос Кевин. — Не детдом, не всю жизнь скрываться и прятаться не является достаточно хорошими выходами, — задумчиво проговорил Оливер, — нужен третий вариант. — Я согласен с Оливером, — кивнул Мэттью, — но в любом случае, чтобы всё это претворить в жизнь, что бы мы не выбрали, нужно найти город. Предлагаю сейчас заняться именно этим, а когда мы его уже найдём, спрячемся и обсудим ещё раз. Солнце уже прошло зенит, значит, по логике, скоро начнёт темнеть. — А чем темнее, тем будет холоднее, — согласился Оливер, — я за план Мэттью. — Пока будем держаться вместе? — Оливер кивнул, но как-то неохотно. Не горел желанием находиться в обществе заклятых врагов, но понимал, что вместе лучше. Кевин цыкнул, но не сказал ничего против, — хорошо. Я вижу вокруг только деревья. Ты сказал, что осмотрелся и ничего не нашёл. Что будем делать? Вот тут молчание затянулось. — Можно… — попробовать залезть на дерево и осмотреться? — предложил Тео. Мэттью и Оливер одновременно посмотрели на вершины деревьев, а потом в один голос сказали: — Нет. — Нет! — Я об этом думал, — признался Мэттью. Но если лес густой, то сверху не особо будет что-то видно, а так высоко залезть, чтобы действительно что-то увидеть, опасно. Сверху ветки и само дерево часто тоньше и более ломкие. А ещё, вдруг дерево изнутри гниёт и не выдержит человеческий вес, даже если это ребёнок? Мы же не биологи и ничего не понимаем в деревьях. Потом костей не соберём… Мы не будем никем так рисковать ради мероприятия, которое ещё и может не принести никакой пользы. — Предлагаю план немного безопаснее: идём вперёд до того момента, когда не найдём признаков цивилизации. — Есть ещё идеи? — вяло осведомился Мэттью, но ответов не последовало. Через пять минут они уже продирались между деревьев. — Когда-нибудь лес закончится, правда ведь? — Надеюсь, что это случится раньше, чем мы замёрзнем до смерти или будем сожраны диким зверьём, — буркнул Оливер, отмахиваясь от очередной ветки, грозящей выколоть ему глаз. — Ты — сама оптимистичность, — попытался пошутить Мэттью, но старания не были оценены по достоинству. Как самый старший, Мэттью шёл последним, чтобы видеть всех и следить за окружением. Оливер был первым, как второй по старшинству, чтобы подкладывать путь. Удивительно, как общая беда сближала — бывшие идейные враги за последние полчаса не то что не подрались, даже не поругались, хотя напряжение, конечно же, летало между ними. Мэттью не знал, как другие, но от большинства их «компашки» у него было ощущение, словно над головой была гильотина. Большая такая и острая. Не мог он не заметить также, что Оливер не даёт никому приблизиться к себе ближе, чем на два шага, контролируя спину, постоянно оборачиваясь. Также, это делал и Тео, который из всех тут доверял только Оливеру, но был от него далеко — как самые младшие, они с Джеком шли в самой середине, в сердце процессии. И вообще, все играли в переглядки, были хмурыми, за всё время ходьбы никто, кроме Мэттью с Оливером и слова не проронил (а сами они разговаривали лишь по необходимости и крайне сухо), но Мэттью обратил внимание только сейчас как Оливер похож на Прототипа (по понятным причинам) — в его движениях, очень-очень плавных, иногда прослеживались дёрганые жесты при повороте тела. Когда он чем-то в разговоре сильно заинтересован, он наклонял голову в бок, к плечу, прямо как в своей «игрушечной форме». А ещё, кажется, он не совсем уверенно чувствовал себя на неровной поверхности, но это было еле-заметно, Оливер был сосредоточен и грамотно это скрывал, лишь изредка неловко взмахивая руками для баланса. Мэттью сжал губы, покачал головой и который раз тяжело вздохнул. Всё это было сложно, неправильно. А ещё, невольно он задумался: «Когда я только осознал, что произойдёт, оказавшись в лаборатории вместо приёмной семьи… Я был уже в ужасе от понимания чем занималась фабрика и зачем ей нужен был собственный детдом, особенно, столь закрытый от мира. Хм, каким же я был наивным. Знал же, что подростков почти никогда не забирают… Думал, хуже не бывает. Дальнейшие события показали мне, что лучше никогда не думать об этом. Когда рассуждаешь, что хуже быть не может, вселенная всё стремится опровергнуть это утверждение на зло тебе. Я… Мы… Все, кто был частью эксперемента «1322», старались жить дальше, помогать другим, защищать маленьких, беззащитных, ведь каждое живое существо на этой проклятой фабрике хотело выжить, как бы это ни было парадоксально! Но это осознание вечного влачения столь жалкого существования угнетало меня. Когда мы умерли, я вздохнул с облегчением, думал, всё закончится… А тут воскрешение. Продолжение жизни в боли и ненужности ни-ко-му. Мне кажется, что это ненормально настолько устать от существования, чтобы так горевать о Том Свете. Ещё до эксперементов мне обещали, что в конце жизни будет тоннель с ярким светом, или темнота, и пустота, и ничего… А тут, внезапно оказывается, что вечное забвение не такое уж и вечное. Прав был Кевин, когда твердил, что ласковые голоса врут. Вся жизнь — обман. Даже смерть и покой, как оказалось, сплошное враньё!», — эти мысли угнетали, хотелось как маленькому заплакать, но Мэттью сдержался. Ему было пятнадцать. Взрослые мальчики не плачут… …Но так хотелось… Сразу напали воспоминания: — Прости, — первым извинился Мэттью, чувствуя, как жизнь покидала их общее с ещё двумя личностями тело. — Прости, повторил младший мальчик за ним. Мэттью не знал кто они были, его соседи по телу, как выглядили, что при первой жизни любили, какая трагедия не давала покоя их душам… Даже как их звали когда-то, ведь они с первого же дня решили ничего не узнавать друг про друга, чтобы не бередить раны соседа с которым существовать ещё… Ну, как-будто всю оставшуюся вечность, что им была отведена. По первости, учёные крайне редко, но обращались к ним по именам, но старались не делать этого, они наоборот пытались всячески сделать так, чтобы прижилось имя игрушки, но за десять лет, особенно учитывая промывку мозгов от компании, чужие имена как-то позабылись, да и своё практически стёрлось, за ненадобностью, но не до конца. За десять лет многое произошло. Самосознание практически ушло, расстворилось в подобии новой недоличности из трёх — от каждого кусок. Однако он знал, что был он, было ещё двое. Он их ощущал, он с ними боролся за контроль, особенно, с агрессивной личностью. Он их поддерживал, когда кому-то было плохо, особенно самого маленького, Мэттью сразу понял, что грустная личность была совсем малышом, по образу мыслей, действий, их наивности. Конечно, это выглядело как разговор сам с собой вслух или про себя, но Мэттью было решительно всё равно. Периодически они перекидывались фразами, но не сильно часто. Когда совсем невмоготу было, хотелось поговорить, либо когда была какая-то слишком серьёзная ситуация. Но чаще просто кто-то перехватывал контроль. Это бесило, раздражало, но Мэттью пытался ловить дзен и постоянно норовивший улетучиться контроль над телом. Чаще всего и то, и другое у него получалось… …но не в этот раз. Слишком сильны были отрицательные эмоции всех троих. Адская боль сначала от азота, потом от пилы, сопровождаемые яростью агрессивного, который никого не пускал в тот момент «за руль» и отчаяния, разъедали душу. Мэттью чувствовал — они умирали. Быстро и беспринципно. В последние секунды он, казалось, подумал о тысяче вещей: о родителях, которых он когда-то не спас. Их лица исчезли из памяти, но любовь, боль от потери и вина жили до сих пор. Мэттью не помнил их имена, но не забывал ни на секунду, что он не смог. Их идеальный, любимый, единственный сын ничего не сделал так, как надо. Он вообще никогда не делал так, как надо… О жизни… Пятнадцать лет, наполненные лаской родителей, садиком, школой, вкусной едой, днями рождениями, катанием на велосипеде и поездками заграницу на отдых, игрушками и книжками, аттракционами и морем, руганью за «C», «D» и похвалой за «B» и «A» в школе, Всякое бывало! Жизнь, наполненная радостью и счастьем, показалась раем. А он сам почувствовал себя Падшим ангелом… О друзьях, которых они не спасли… Ну, об этом он вспомнил лишь мельком, это было слишком большой раной на душе. Он ещё успел подумать о том, как быстро жизнь могла измениться, повернуться на все триста шестьдесят. В один момент ты — любимый сын и самый счастливый подросток на свете у которого есть всё, о чём только можно мечтать, есть планы и желания. Во второй — уже в машине органов опеки на пути в детский дом, сирота, которого, оказалось, некому пустить на порог, от которого отказались все родственники, потому что кровь вроде не водица, но места и денег нет. В третий — ты подопытная крыса каких-то зазнавшихся учёных, тебя мучают, пытают, разбирают, собирают по кусочкам, тестируют, издеваются, морят голодом, заставляют работать и делать ужасные вещи. Ты держишься на последние крохи того, что осталось от тебя, испытываешь боль, когда ты ловишь эти крупинки из-за всех сил, а они всё равно просачиваются сквозь ладони. А в четвёртый момент — ты уже здесь, в контрольной, критической точке из которой невозможно выйти, нет шанса спастись. Это точка невозврата, тогда, когда ты летишь в свободном падении в бездну своей судьбы и тебе только и остаётся, что падать, чувствуя, как первый раз за десять лет щёки окропились слезами, последними в жизни, и в первый раз за десять лет на губах действительно искренняя и на самом деле счастливая улыбка, пускай это и происходит лишь мысленно. В четвёртый момент ты на пороге смерти. В последнюю секунду Мэттью услышал внутри сознания громкий, леденящий душу, горький плач. И крик. Потом, всё затихло. Когда каждый из мальчиков закрыл глаза, Доуи тоже это сделал. Он был мёртв. Они все были мертвы. А потом… Боль исчезла. Как по мановению волшебной палочки просто взяла и испарилась, а на смену пришли лёгкость и безмятежность. Мэттью с трудом открыл глаза и обнаружил себя парящим где-то в небе средь облаков. Он неловко взмахнул руками и медленно поплыл. Мальчик посмотрел на свою руку и… расплакался. Да, он был взрослым, ответственным, ему было пятнадцать, практически мужчина.! Но всё ещё ребёнок как ни крути. И именно тогда, именно в тот момент, с души будто упал камень. Он чувствовал: в этом месте можно было, никто лишний об этом не узнает. Он с улыбкой поднял голову и издал счастливый всхлип, десять лет ада закончились! Сердце радостно подпрыгивало, слёзы облегчения не заканчивались — он был свободен! Он уже так давно забыл какого это — ощущать себя, настоящего… Мэттью не знал сколько провисел так — час, день, месяц, год, столетие… Ему, честно, уже было всё равно. Впервые за десять лет ему не было больно и страшно. Он зачёрпывал руками облака, как ребёнок подбрасывал их и смеялся. Впервые за десять лет искренне и облегчённо, как нормальный подросток. А потом пришёл он — это был паренёк не на много старше самого Мэттью с каштановыми отрощенными волосами и серо-зелёными глазами, в белой с фиолетовыми узорами одежде, который держался на пушистых, ангельских крыльях. Он тронул Мэттью за плечо. Тот вздрогнул от неожиданности, но не испугался. Хотя это было удивительно, учитывая то, что до этого он успел пережить. Ангел ему улыбнулся: — Здравствуй, Мэттью. Я Трирейн и я пришёл обсудить с тобой нечто важное. — Приятно познакомиться, — удивлённо пробормотал Мэттью беззастенчиво рассматривая пришедшего (жизнь в клетке после жутких эксперементов на фабрике ужасов, отвратительная всеобщая резня, а после, десять лет выживания и вынужденного каннибализма не располагали к стеснению и убирали некоторые людские границы), — о чём вы хотели поговорить со мной? «Что уже произошло? — всполошился Мэттью, — или это про фабрику пойдёт речь? «. Трирейн, кажется, заметил его метания и нервозность, поспешив успокоить: — Я с уважением отношусь к твоим чувствам и боли, которую ты пережил. Наша тема с твоим прошлым связана лишь косвенно. — Я… я слушаю . Тогда на него вывалили всё: о Божественных планах, о системе мира, том, кто помогает Небесам прддерживать порядок и, наконец, о воскрешении. Выслушав всё это с каменным лицом, Мэттью задал лишь один вопрос: — А отказаться можно? Трирейн заметно смутился. Он неуверенно протянул: — Э-э-э… Нет? — Ясно. — Не такой реакции я ожидал, — несколько нервно усмехнулся Трирейн. — Я тоже не ожидал, что как только впервые за десять лет я почувствую покой, меня выпнут обратно с какой-то миссией и пожеланием жить долго и счастливо, не дав никаких вводных для этого. Так вот, что значит «спустить с небес на землю», никогда не думал, что увижу применение этого словосочетания в реальной жизни, ещё и на своём опыте. Трирейн усмехнулся. — У тебя ещё есть вопросы? — Думаю, что нет, — покачал головой Мэттью, мысленно настраиваясь. — После прошлых твоих фраз я и не думал, что ты так быстро согласишься. — Я не согласен. Но разве от спора что-то изменится? — Нет, — признался парень-ангел. — Тогда я не вижу смысла тратить силы на пустой спор. Но я недоволен. Знайте это и пускай вам будет стыдно. Трирейн с улыбкой кивнул: — Приму это к сведению. Тогда начинаем? — Да. — И всё же… Ты против, я же вижу. — Я считаю, несправедливым воскрешать тех, кто этого не хочет, это издевательство просто! Ещё и заставлять что-то делать… — Между прочим, тут, на Небе, это считается самым ценным даром. Многие бы хотели быть на вашем месте. Да и вообще, Создатель о вас заботится … —…угу… Лучше не будем это обсуждать и быстрее начнём. Меня, судя по всему, ждёт сегодня ещё трудный день разборок с последствиями. Не хочу тратить силы… Прям из огня в полымя. — Хорошо, — не стал спорить ангел, но нужно было обговорить ещё кое-что важное, — и… Мэттью. Ещё момент. Я знаю, ты хотел бы спросить меня об этом, но постеснялся. Твои родители, они наблюдают, знают всё о каждом шаге. И ты не предашь их, если найдёшь себе другую семью, я знаю, будучи в приюте мы много об этом думал. Они будут только рады, если ты сможешь назвать мамой и папой других людей, для них это будет значить, что их любимый ребёнок в надёжных руках, ведь ты мальчик умный и кому попало не доверишься. — Я никогда не назову мамой и папой других людей. У меня уже есть родители и они меня не бросили, они умерли, это разные вещи! — Мэттью сказал это спокойно, но внутри рассердился. — Что ты… Я не это имел ввиду. Конечно, родные родители навсегда будут иметь отдельное место в твоём сердце, но я рекомендовал бы тебе никогда не говорить «никогда». Ведь семейные связи они такие… Как закрепятся, так не успеешь ни глазом моргнуть, ни осознать. Впрочем, я просто передал тебе их слова. — Спасибо, а… Можно их увидеть? Я уже забыл даже их лица. Трирейн грустно вздохнул: — К сожалению, это невозможно. — Понятно… — расстроенно пробормотала Мэттью, но больше ничего не ответил. А что тут скажешь? «Нет» — значит» нет и ничего тут не попишешь. — Но я вложу тебе в голову их образы, — примерительно сказал Трирейн. Мэттью кивнул ему с благодарной улыбкой: — Спасибо большое, — но тут он снова загрустил, — это воскрешение… Это точно необходимость? — обречённо спросил Мэттью. Получив кивок, он тяжело вздохнул. Вот и отдохнул… Вот и обрёл покой… В реальность Мэттью ввернулся неожиданно, когда налетел на остановившуюся Райли. Все, кто шли вперёди, на него посмотрели. — Что такое? — спросил он и Оливер указал куда-то наверх. На что-то важное. Мэттью посмотрел в ту сторону. Это был прогресс и, вероятно, их спасение.