Глава 1. Latet anguis in herba

Ад — это другие.

(Жан-Поль Сартр)

POV от лица Зои Тейлор

Осень в Булворте — это пора пиздостраданий и депрессии. Булвортская академия сама по себе местечко не из приятных, а отвратительно мерзкая слякотная погода в Новой Англии, заставляющая меня кутаться в куртку сильнее обычного, добавляет готического шика. Этот новенький препод, мистер Грейс, старый пердун, пахнущий дешевым одеколоном, сквозь аромат которого пробивается запашок пота, а также тщетно пытающийся прикрыть лысину зачесанными наверх редеющими волосами, опять бубнит что-то про свою неудачную личную жизнь. На уроке истории, ага. Ирония. Урок истории. От истории здесь только охерительные истории из жизни самого старика Грейса. Про развод, про алименты, про то, что третья жена у него отжала коллекцию виниловых пластинок. Кому нахуй это сдалось, мужик? Всем похер, серьезно. Мы с Джимми и Питом тупили в углу, пока этот учитель-неудачник разводил нюни по поводу третьей молоденькой жены. Вот мудак. Ты их сам таких выбираешь, а потом ноешь. При чём здесь мы? Если ты такой зануда и нытик, я удивлена, что она тебя вообще смогла хоть сколько-то вытерпеть. Ну да хер с ним, я его не то чтобы слушала, просто раздражает его бубнеж. Дико хочется курить. И сожрать кусочек стейка в нашем местном дайнере «Сытый Джо». А я когда голодная обычно бываю очень злая. Но до обеда еще полчаса. Джимми спит прямо на парте. Не высыпается, бедняга. Он у нас теперь находится в неофициальной должности шерифа школы. Или санитара леса, это уж как посмотреть. Решает конфликты между придурками... Дипломатическими методами. Насколько это вообще возможно в Булворте. Но главные его инструменты дипломатии покрыты ссадинами и на них сбиты костяшки. Я уже заебалась обрабатывать его раны после драк. Это не школа, это какой-то зоопарк. И кажется, мой парень теперь работает в должности его смотрителя. Я учусь в Булворте уже полтора года с тех пор как вернулась. И честно? В этой школе, как мне кажется, умирают надежды. Надежды на счастливое будущее. Надежды на справедливость. Почти все здесь фальшивые говноеды и строят из себя хер пойми кого. Бесит. Пит, один из немногих здравомыслящих людей в этой школе (кроме меня и Джимми, конечно), заполняет какую-то очередную ведомость. Прямо на уроке. Ну а что такого? Совмещает неприятное с полезным. Он теперь «глава школы». Звучит круто, но... По факту старый хрыч Крэбблснитч спихнул на него работу секретаря за бесплатно, обозвав это «почетным статусом». Но Ковальски и рад: теперь его хотя бы замечают. Иногда. Хотя в душе он все еще тот же розовый кролик, в костюме которого он был на Хеллоуин 2006 года. Да, Джим мне рассказывал. Я ржала в голос. Но Ковальски не любит вспоминать это время. А виной всему... Ладно, не буду думать об этом человеке. Его нет с нами — оно и к лучшему.

POV от лица Пита Ковальски

Ковыряюсь в бумажках. Учитель (как его зовут, блин, все не могу запомнить имя?) уже прокрутил свою шарманку про то, что все женщины злые и меркантильные стервы, а он человек честной судьбы, у которого адвокаты трех его бывших жен по бракоразводным процессам отняли последние штаны. Честно говоря, слушать этот бред, который уместнее было бы рассказывать на приеме у психотерапевта, а не на уроке истории, было утомительно. Иронично, что за такое «образование» наши родители платят немалые деньги. Но глядя на учащихся данной школы, могу смело заявить: родители большей части учащихся здесь платят не за наше образование, которое должно помочь нам пробить дорогу к светлому будущему и бла-бла-бла, а скорее сдают нас сюда как бесхозный багаж в ячейку хранения в аэропорту. Вот взять, например, мою мать. Я живу в получасе ходьбы от Булворта. Но вижу родителей лишь на летних каникулах. Моя мать все причитала, какой я «проблемный» сын, потому что у меня не было друзей и я иногда забывал помыть посуду. Что учеба в Булворте «закалит» мой характер и сделает меня настоящим мужчиной. Черт возьми, если бы ты сказала, что я просто тебя достал, это было бы куда честнее. И к вопросу о настоящих мужчинах... Мой отец — библиотекарь. Тихий и забитый. А мать — бухгалтерша. Она контролирует не только финансы, но и нас с отцом. А теперь вопрос, мам: с кого мне нужно было брать пример «настоящего мужчины», если ты сама затюкала отца? Эх, если бы мой отец грабил банки, как батя у Джонни Винсента (тот, я слышал, в тюряге мотает не первый срок), то, может быть, жизнь не была бы таким скучным дерьмом и мне бы не пришлось ковыряться в этих бумажках. Все больше ловлю себя на мысли о том, что я все больше похож на папу. Мне 16, а я похож на измученного жизнью бюрократа. Это та сторона моей должности, о которой никто почему-то не говорит. Но... Плюсы тоже есть. Наверное. Теперь на меня смотрят не как на Пити-неудачника, а как на ответственного по бумажкам. Я являюсь эдаким промежуточным звеном между школьниками и директором. А еще я посещаю заседания школьного совета. И сижу вместе с старостами на собраниях с Крэбблснитчем. И это так... Неловко. Я до сих пор не знаю, что я должен говорить. И должен ли вообще говорить хоть что-то? А эти бугаи... Они меня пугают, правда. Интересно, Эдна готовит им отдельные школьные ланчи, добавляя туда гормоны роста или что? Я бы и сам не отказался от таких обедов: мне 16, а мой рост... 160 сантиметров. Звонок прозвенел как гром среди ясного неба. Очень-очень жаль. Мне почти стало интересно послушать историю Грейса о том, кому же все-таки после развода достался их персидский кот по кличке Зефир. Джимми спал на парте. Зои потрясла его за плечо. Джимми сладко зевнул и потянулся. На лице осталась вмятина от локтя. — Я в дайнер, — зевнул он. — Вы со мной? — Мне нужно в учительскую, — ответил я, подхватывая стопку ведомостей. — Рассортирую личные дела и подойду. Там вроде новенькие какие-то перевелись. Вы ждите меня у входа. Зои закатила глаза, но кивнула. — Только не пропадай там со своими бумажками, Ковальски. А то знаю я тебя. И... Новенькие? Серьёзно? Кто? — Без понятия, — пожал плечами я. — Вроде какие-то девчонки. Вроде сестры. Зои хмыкнула, но ничего не сказала. Она бодро зашагала к выходу. Джимми поплёлся за ней. Я встал из-за стола и накинув рюкзак на одно плечо, направился в учительскую. Все здесь дышало быстрорастворимым кофе, тонером для принтера, пылью и бумагой. Учительская встретила меня полумраком. Жалюзи были опущены, и только тонкие полоски хмурого неба пробивались сквозь щели. Я прошел к столу мисс Дэнверс, где обычно оставляли новые папки. Странно, конечно, что я этим занимаюсь, но... Крэбблснитч говорит, что я «очень амбициозный молодой человек» и «он оставит мне хорошую школьную характеристику». И что это поможет мне при поступлении. Вообще, мне несложно этим заниматься. Хотя и утомительно. Но... Зато я в школе не последний человек. Ко мне часто обращаются по... Разным вопросам. Деловым, по большей части. Но лучше уж так. Лучше быть главой школы Питом Ковальски, чем тем, кого не замечают. Я начал перебирать документы. В основном старые дела, ничего интересного. Но мое внимание привлекли две новые папки, лежавшие сверху. На каждой стояла аккуратная наклейка с фамилией. Хубер. Я открыл первую. Ханна Хубер, пятнадцать лет, переведена из школы в Далласе, Техас. Отличница. Список наград: волонтерство в приютах для животных, победы в конкурсах чирлидинга, грамота за «Выдающиеся достижения в общественной деятельности». Фотография была прикреплена скрепкой — идеальная улыбка, идеальная укладка, серые глаза. Волосы светлые. Лицо загорелое. Черты лица мягкие. Девушка с обложки. Такие никогда не смотрят в мою сторону. Я отложил папку и взял вторую. Вирджиния Хубер. Те же родители, тот же адрес, та же дата рождения. Но все остальное... Оценки средние: английский и история на уровне, математика и химия хромают. В характеристике от предыдущей школы значилось: «Склонна к нарушению социальных норм, проявляет неуважение к учителям, неоднократно замечена в провокационном поведении. Успеваемость удовлетворительная. Рекомендована консультация школьного психолога». Черты лица напоминают сестринские, но они более... Округлые что ли? Она смотрела в камеру без улыбки, с каким-то вызовом. В крыле носа кольцо. Волосы не уложены в идеальные локоны, как у сестры, а растрепанные и лежат на плечах. И в графе «Имя» чьим-то кривым угловатым почерком было выведено: «Джинджер», а сверху красной ручкой перечеркнуто и исправлено на «Вирджиния». Я уже собирался закрыть папку, когда заметил еще одну, лежащую чуть поодаль. Она была не с другими, а засунута сбоку, будто ее хотели спрятать. Старая, потрепанная, с пожелтевшими краями. На корешке стояла аббревиатура. GS. Мое сердце пропустило удар. Нет. Не может быть. Я оглянулся на дверь. В учительской никого не было. Где-то в коридоре слышались голоса и топот ног, но здесь было тихо. Слишком тихо. Руки задрожали. Я потянулся к папке, пальцы не слушались. Это же не... Это не может быть его дело. Его исключили. Вышвырнули. Крэбблснитч сказал, что он больше никогда не переступит порог Булвортской академии. Сказал при мне. При Джимми. При всей школе, по сути. Но папка... Папка старая. Может, это кто-то другой? Какой-нибудь Грегор Замза, не знаю? Я открыл папку. Первое, что я увидел, — его фотография. Гэри Смит. Та же усмешка, тот же пронзительный взгляд, шрам на правой брови. Хитрые карие глаза. Каштановые волосы с выбритыми висками. Но что-то изменилось. На более свежем снимке, приклеенном снизу, он выглядел... Спокойнее. Стрижка более аккуратная. Волосы как будто чуть отросли. И главное — внизу, в графе «Дата восстановления», стояло: 1 сентября 2008 года. Меня чуть затошнило. Я начал лихорадочно читать. «Медикаментозная амнезия» — это первое, что бросилось в глаза. «Побочный эффект длительной терапии от СДВГ», — уточнялось в справке. Подписи врачей, печать «Веселых вольтов». — Нет, — прошептал я. — Нет, нет, нет... Это не может быть правдой. Его вернули. СМИТА ВЕРНУЛИ. После всего, что БЫЛО? После всего, что он СДЕЛАЛ? Я не помнил, как папка выпала из рук, листы документов разлетелись по полу. Я смотрел на его лицо, смотрел на эти буквы, складывающиеся в слова, которые разрывали мой мозг на части. — БЛЯТЬ! Мой крик, наверное, услышали на другом конце коридора. Может, и на всем этаже. Я не контролировал себя. В груди разрывалось что-то липкое и горячее, в ушах шумело. В ушах — его смеющийся голос. «Пити, найди себе воображаемого друга и надоедай ему». «Пити, почему ты не смотришь никому в глаза в мужской раздевалке? Ты что, пидор и боишься что у тебя встанет?». «Пити, может, ты не парнем родился, а просто очень уродливой девочкой?». Дверь учительской распахнулась. — Пит? — голос Зои был резким, встревоженным. — Какого хера, мать твою? Ты в порядке? Следом влетел Джимми. Он мгновенно оценил обстановку: разбросанные бумаги, мои трясущиеся руки, открытая папка на полу с фотографией, смотрящей в потолок. — Что случилось? — он подошел ближе, и я увидел, как меняется его лицо, когда взгляд падает на снимок. Челюсть сжалась, веснушчатые руки сжались в кулаки. — Это... — Он возвращается, — выдохнул я. — Он уже вернулся. Первое сентября. Его восстановили. — Голос дрожал, и я ненавидел себя за эту дрожь. — У него амнезия. Там в документах написано. Я не... Джимми медленно наклонился, поднял папку. Его глаза бегали по строчкам. Зои встала рядом, заглядывая через плечо. Я видел, как побелели ее костяшки на кулаках. — Слухи, — прошептала она. — Эти слухи... Я думала, чушь собачья. Кристи Мартин трепалась, как обычно... — Кристи иногда права, — голос Джимми звучал глухо. — Раз в год и палка стреляет. Он закрыл папку. Я заметил, что он сделал это очень аккуратно, словно боялся обжечься. — Нам нужно идти, — сказал он. — Пит, соберись. Дыши. Я сделал вдох. Выдох. В голове все еще кружилось, но страх начал отступать, сменяясь чем-то другим. Чем-то тяжелым и холодным. — Мы поговорим об этом, — голос Зои был твердым, хотя я видел, как она нервно теребит прядь волос. — Но не здесь. В дайнере. Я кивнул. Собрал документы обратно в папку, стараясь не смотреть на его лицо. Положил на место. Выпрямился. — Идемте, — сказал я. Мы вышли из учительской. Коридоры гудели — перемена заканчивалась. Никто не обратил на нас внимания. Никто не знал. Пока. Дайнер «Сытый Джо» был почти пуст. Пара мажоров за дальним столиком, о чем-то перешептывающихся, и официантка за стойкой, протирающая стаканы. Мы заняли нашу обычную кабинку в углу, откуда виден вход. Я не мог есть. Заказанный стейк остывал на тарелке, пока Зои вполголоса говорила Джимми то, что мы уже обсудили. Он молчал, только крутил в пальцах соломинку из стакана с колой. — Восстановили, — повторил он наконец. — После всего. После поджога. После того, как он стравил все группировки. Крэбблснитч... — Крэбблснитч подписал это, — кивнула Зои. — Но не он один. Там были бумаги из какого-то... Департамента? Я не поняла. — Амнезия, — Джимми усмехнулся, но смех вышел злым. — Удобно, мать его. Удобно. Сделал кучу дерьма, а потом — бах! — и ничего не помнишь. — А если это правда? — спросил я тихо. Они оба посмотрели на меня. — Если он действительно не помнит? Если это... Это не он? Не тот Гэри? Джимми долго смотрел на меня. Потом покачал головой. — Не знаю, Пит. И это херовее всего. Я не знаю. Зои взяла меня за руку. Ее ладонь была теплой. — Увидим, — сказала она. — Просто... будем смотреть в оба. Всегда. Я кивнул. Но в груди все равно сжимались тиски тревоги. Урок грамматики у Галлоуэя. Тот выглядел лучше, чем в прошлые годы — свежевыбритый, без привычных мешков под глазами. По слухам, он прошел программу «12 шагов» и мутит с мисс Филлипс, нашей сексапильной учительницей ИЗО. Чирлидерши трепались об этом на перемене, пересмеиваясь. Эх, может, если у нашего алкаша все сложилось в личной жизни, может и у меня что-то получится? Не подумайте, я за него рад, но... Тошно смотреть на все эти парочки, когда я так одинок и занят всякой бумажной работой. Сейчас бы... — Ребята, я все понимаю, но это просто возмутительно! — Галлоуэй стоял у доски, гневно потрясая указкой. — Я поражаюсь тому, что вы пишете на стенах нашей школы. Он открыл створки доски. На ней ярко выделялась надпись, сделанная мелом: «МНЕ НРАВЯТЬСЯ МАШИНЫ И БАЙКИ ПОТОМУ ЧТО Я НЕ МОГУ ОБЩАТСЯ С ЛЮДЬМИ!» С задних парт донеслось недовольное бурчание. Понтовые. Конечно, про них. Джонни Винсент скрестил руки на груди и смотрел в потолок. Лефти рядом с ним что-то шептал Пинату, и оба хихикали. Мажоры ржали над понтовыми (очевидно, эта надпись, взятая с одного из многочисленных в нашем городе граффити, их рук дело) и перешёптывались. Галлоуэй покачал головой. — Изучил я ваше творчество, ребятки. И остался недоволен... Ну кто такое пишет? Ребята! Ну вы же уже взрослые. А в одном предложении допустили 3 ошибки! Он с усердием стер неправильные окончания и что-то дописал мелом. «МНЕ НРАВЯТСЯ МАШИНЫ И БАЙКИ, ПОТОМУ ЧТО Я НЕ МОГУ ОБЩАТЬСЯ С ЛЮДЬМИ!» — Вы же лицо нашей школы. Что о нас подумают люди, увидев такую вопиющую безграмотность? А так... — он отошел на шаг, склонил голову, оценивая результат. — Оригинально, в своем роде. Молодцы... Внезапно в дверь постучали. — Да-да, войдите, — сказал Галлоуэй, поправляя галстук. Дверь открылась, и в класс вошли две девушки. Я узнал их сразу. Ханна и Вирджиния Хубер. Те самые из досье. Они двигались странно — не вместе, как можно было ожидать от сестер, тем более одногодок, тем более двойняшек, а по отдельности, держась друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Ханна... Ну, девушка не из моей лиги, сразу видно. Блондинка, загорелая — в начале сентября это смотрится вызывающе, будто она только что с пляжа, а не из Техаса, где сейчас пекло не хуже, чем летом. Серые глаза, яркий макияж: голубые тени на веках, розовый блеск на губах. Пара пуговиц на рубашке расстегнута — ровно настолько, чтобы привлекать внимание, но не нарушать дресс-код. Юбка укорочена, явно перешита. Ростом чуть выше меня. Длинные голубые ногти. В правой руке она держит телефон-раскладушку с пушистым брелком — маленьким розовым помпончиком. От нее пахнет леденцами. Какими-то сладкими, приторными. А рядом с ней — полная противоположность сестры. Вирджиния. Или Джинджер, как она сама написала в досье, но ей это имя зачеркнули и написали сверху официальное. Она ниже меня — это редкость, обычно я самый маленький в классе. Бледная, русые волосы собраны в рваную стрижку, растрепаны, будто она только что встала с кровати или провела рукой в сотый раз. Серые глаза — такие же, как у сестры, — но смотрят по-другому. В них нет той уверенности, той ослепительной улыбки. Она смотрит в пол, в свои ботинки. Ботинки. Я заметил их сразу. Потрепанные, видавшие виды, на толстой подошве. Шнурки — один красный, другой в шахматную клетку. Это... Это выбор. Осознанный. Или наоборот — полное отсутствие заботы о том, что подумают другие. Носки разных цветов: черный и бордовый. Из-под ботинок видны неровные края. Ногти накрашены черным, но криво, неаккуратно. Лак облупился на больших пальцах, на указательном вообще почти не осталось. Юбка и рубашка школьной формы мятые, неглаженые. Странно. Обычно девочки стараются себя приукрасить. Даже я, Пит Ковальски, спокойно могу погладить себе рубашку. Ну на крайний случай можно же купить отпариватель. Галлоуэй оторвался от списка класса, который безуспешно искал на столе, и поднял голову. — Эээ... Представьтесь, пожалуйста. Мисс... Вирджиния и Ханна Хубер, верно? Ханна улыбнулась. Ее зубы — маленькие жемчужинки, ровные и белые. Наверное, брекеты носила. Или повезло с генами. — Всем приветик, я Ханна Хубер! — голос звонкий, с легкой растяжкой гласных. — Приехала учиться с вами. А так я вообще из Техаса. Надеюсь, мы подружимся. Вы все такие прикольные! Хочу узнать каждого... поближе. Она подмигнула. С задних парт донесся свист. Я даже не понял, кто именно — то ли Трент из хулиганов, то ли кто-то из понтовых. Может, оба. Ханна не обратила внимания, только улыбнулась шире. Она... Очень красивая. Слишком красивая для Булворта. Такие девушки не задерживаются здесь надолго — либо бегут от местных идиотов в первый же месяц, либо... Вирджиния тем временем молча направилась к партам. Она двигалась тихо, почти неслышно, пока все смотрели на ее сестру. Я заметил, как она скользнула к свободному месту на заднем ряду — рядом с Беатрис Трюдо, которая сидела, уткнувшись в учебник, и делала вид, что ничего не происходит. Галлоуэй окликнул ее: — Вирджиния, вы забыли представиться. Девушка замерла. На секунду мне показалось, что она просто не расслышала, но потом она медленно повернулась. Не к учителю, а к классу. Взгляд скользнул по лицам — быстро, как луч фонарика в темной комнате. Остановился на мне на долю секунды. Я даже не успел понять, что она смотрит, прежде чем она отвела глаза. — Я Джинджер, — сказала она. — Вирджиния Хубер лишь на бланках документов. Так уж сложилось по нелепой случайности. Она шоркнула ботинком по полу, потом почесала вздернутый нос и слегка потеребила сережку в левом крыле. Нервничает? Наверное. Галлоуэй выгнул бровь. — Эээ... Расскажите о себе что-нибудь? Джинджер начала раскачиваться из стороны в сторону. Легко, едва заметно. Будто на месте ей стоять неудобно. — Ну... — протянула она. — Я хочу яблочный пирог. С мороженым. Но его тут нет, да? Так что мне больше нечего сказать. С задней парты кто-то крикнул: «А вы че, сестры, да? Не очень похожи.» Я ожидал, что она смутится. Или разозлится. Но Джинджер только пожала плечами — флегматично, будто этот вопрос задавали ей тысячу раз. — То, что мы некогда делили пространство материнской утробы, несомненно, делает нас сестрами. Но только с точки зрения биологии. В классе повисла тишина. Неловкая. Галлоуэй почесал затылок, явно не зная, как реагировать на такое заявление. — Эээ... Ладно. Садитесь. Джинджер уже направилась к задней парте. Села рядом с Беатрис, которая даже не подняла головы. Беатрис опять строчила что-то в своем розовом дневнике, скрипя ручкой, на конце которой был пластмассовый бутон розы. Ханна выбрала место на другом конце ряда. Одна. Но надолго ли? Я уже видел, как Кристи Мартин и Анджи Энг переглянулись и заулыбались. Кристи что-то шепнула Анджи, и та кивнула. Они повернулись к Ханне. Я посмотрел на Джинджер. Она не смотрела на сестру. Она смотрела в окно, где моросил дождь, и барабанила пальцами по парте. Не ритмично. Хаотично. Беатрис рядом сидела как статуя, застывшая над учебником. Две ботанички. Только одна из них — нервная и зажатая, а вторая... Я не мог подобрать слово. Странная. Вот какое слово. Галлоуэй начал что-то говорить о правилах пунктуации, но я не слушал. Мой взгляд метался между Ханной, которая уже переписывалась с Кристи записками, и Джинджер, которая так и не открыла учебник. Что-то было не так. В этих двух сестрах было что-то неправильное. Не внешне — хотя разница поражала, — а глубже. В том, как они двигались. Как говорили. Как не смотрели друг на друга. Может, я просто параноик. После папки с буквами GS я готов видеть подвох во всем. Внезапно в дверь постучали второй раз. Галлоуэй нервно вздохнул. Перемена кончилась двадцать минут назад, и поток опоздавших начинал его раздражать. — Да? Заходите. Дверь открылась. Он вошел. Гэри Смит. Он вырос. Наверное, сантиметров на семь или десять. Сейчас он сто семьдесят пять, наверное. Выглядит лучше — не тот загорелый, вечно взъерошенный тип с пятнами нервного румянца на щеках, который носился по коридорам с маниакальным блеском в глазах. Теперь он одет с иголочки: темно-синий блейзер, идеально отглаженная рубашка, брюки со стрелками. Волосы аккуратно подстрижены, уложены. Шрам на правой брови остался — тот самый. Старая метка. Как трещина на идеальном зеркале. Карие глаза смотрят спокойно. В них нет той хаотичной буйной энергии. Он смотрит куда-то в глубь класса, не цепляясь ни за кого взглядом. Кротко. На губах играет легкая, почти застенчивая улыбка. У Гэри Смита — застенчивая улыбка. В классе наступила тишина. Не та тишина, когда все слушают учителя. Та тишина, когда воздух становится тяжелым, когда каждый боится пошевелиться, потому что любое движение может спровоцировать взрыв. Я видел, как побелели костяшки пальцев Джимми на парте. Зои замерла с открытым ртом. Даже понтовые, которые обычно плевали на все, выпрямились на стульях. Гэри оглядел класс. Его взгляд скользнул по лицам — без остановки, без задержки. Как будто он не узнавал никого. Или делал вид, что не узнает. — Простите за опоздание, — сказал он. Голос стал глубже. Спокойнее. — Я заблудился. Школа большая. Галлоуэй, который явно не понял, почему все замерли, нахмурился. — Вы... — он заглянул в список. — Мистер Смит? — Да, сэр. — Садитесь. В следующий раз не опаздывайте. Гэри кивнул. Прошел к свободному месту. Сел к... Ханне? Странно. Почему к ней? Если он никого не знает, то почему выбрал именно ее? Хотя... Она красивая. Может, я слишком много думаю и ищу логику там, где ее нет? Ну типа... Это же Гэри. Он псих. Он социопат. Он унижал меня. Он предал Джимми. Он как... Как змей искуситель. Был. Или есть? Не знаю. Меня всегда поражала его парадоксальная способность располагать к себе людей: даже с его дерьмовой репутацией, которая сформировалась еще тогда, до бунта, он умудрялся... Нравиться? Нет, не то слово. Убеждать. Он всегда умел убеждать. Будто знал, куда давить. И на какие кнопки. Причем неважно, понимаешь ты, что тобой управляют: все равно ты мог повестись на его слова, идеи, убеждения... Он сел. Достал тетрадь. Ручку. Положил их аккуратно, под углом. И больше не поднимал головы. Я смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Это не мог быть тот же человек, который заставил всю школу воевать друг с другом. Который хотел столкнуть Джимми с крыши. Который смотрел на хаос с таким выражением лица, будто это был лучший спектакль в его жизни. Амнезия. Психушка. Лекарства. Или это все прикрытие? Или где-то внутри, под этой маской спокойствия и аккуратных манер, все еще сидит тот Гэри? Тот, который шептал на ухо лидерам группировок слова, разжигающие войну. Тот, который смеялся, когда школа горела. Я не знал. Я не мог знать. Я посмотрел на Джимми. Он не отрывал взгляда от затылка Гэри. Челюсть сжата, кулаки сжаты. Зои положила руку ему на плечо. Легко. Почти незаметно. Но я видел, как его плечи чуть опустились. В классе было тихо. Слишком тихо. Галлоуэй что-то говорил о придаточных предложениях, но его голос казался далеким, как радио в соседней комнате. Гэри Смит сидел за партой в центре класса и выводил что-то в тетради, глядя на учителя. А в воздухе пахло грозой. Или угрозой?