Глава 6. Надеюсь, ты не злишься

      Ночь накрыла Гриммо своей чёрной, бархатной тяжестью. А Гермиона всё лежала в постели, в своей маленькой квартире, которая когда-то казалась ей крепостью, а теперь вдруг стала слишком тесной для мыслей, которые в ней роились.       Она смотрела в потолок и перебирала в голове события прошедшего дня. События, которые не укладывались в отчёты, в протоколы, в те аккуратные схемы, которыми она привыкла описывать мир. Мир, где всё было логично: причина — следствие, действие — реакция, преступление — наказание.       Но сегодня логика дала сбой.       Она думала о его улыбке, когда он сказал «я соврал», прокручивала этот момент снова и снова, как заезженную пластинку, которая никак не хотела останавливаться. Свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным и таким уязвимым, что у неё внутри всё переворачивалось.       «Я соврал». Сказал так, будто признавался в чём-то большем, чем в обмане про цветы, словно сбрасывая с себя последнюю маску, что скрывала настоящего Драко Малфоя, под которой прятались страх, надежда и отчаянное желание быть принятым.       Печенье, которое она отдала ему, хотя сама не завтракала. Она не знала, зачем сделала это. Просто в какой-то момент протянула руку и положила на стол. Жест, который нельзя было объяснить протоколом. Жест, который говорил громче любых слов. Он посмотрел на неё с таким искренним удивлением, что у неё защемило сердце, и взял. А в его глазах было что-то, что заставило её сердце биться быстрее, что-то, что она боялась назвать.       И записка. Маленький клочок пергамента, который она нашла утром в дверях. Домовик Малфоев сунул его, должно быть, ещё затемно, когда улицы были пусты, а фонари горели тусклым жёлтым светом — единственные свидетели этого маленького тайного послания. Сложенный вчетверо, с её именем на внешней стороне, написанным аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Она узнала бы этот почерк где угодно.       «Спасибо за печенье. Оно помогло.       Д. М.       P.S. Розы действительно для тебя. Надеюсь, ты не злишься.»       Она перечитала записку раз десять. Почерк был совсем не таким, как в тех письмах, которые он писал женщинам. Там — боль, там — сломанные строки, там — чувства, выплёскивающиеся на пергамент неровными, торопливыми буквами. Здесь же — спокойно, ровно, отстранённо, только постскриптум выдавал его, эти три слова: «Надеюсь, ты не злишься».       Он боялся, что она рассердится. Боялся, что белые розы — это слишком много, что он переступил черту, которую она так старательно рисовала между ними. И эта боязнь была красноречивее любых признаний.       «Ты не должен был, — подумала Гермиона, глядя в потолок. -Ты не имеешь права ставить мне цветы. Ты не имеешь права писать мне записки. Ты не имеешь права смотреть на меня так, будто я — единственное, что держит тебя на плаву. Я не должна быть для тебя этой. Я должна быть куратором и только куратором».       Но она не злилась, и это было хуже всего. Она злилась на себя за то, что не злилась, что улыбалась, читая его записку, что её сердце билось быстрее, когда она думала о завтрашнем дне, что она уже ждала следующей встречи, но не как куратор, а как девушка, которой поставили белые розы.       Гермиона перевернулась на бок, обняла подушку и закрыла глаза. В темноте перед её внутренним взором снова встало его лицо, в котором не было ничего от того Драко Малфоя, которого она ненавидела в школе. Исчезло надменное высокомерие, исчезла вечная усмешка, исчезла маска чистокровного аристократа. Был просто мужчина. Уставший, испуганный, отчаянно пытающийся стать лучше, который боялся, что она рассердится, который писал ей записки с домовиками, который ставил белые розы в библиотеке.       Она не злилась. Она улыбалась в темноте, как дура. И ничего не могла с собой поделать.       Девушка взяла письмо и аппарировала в Нору.

***

      Дом Уизли встретил её запахом свежего хлеба и дыма из трубы. Запахом, который Гермиона знала так же хорошо, как запах собственной кухни, который встречал её каждый раз, когда она переступала порог Норы, и который всегда означал одно: здесь любят, здесь ждут, здесь можно выдохнуть.       Как не хватало ей этого сегодня. В Мэноре пахло иначе: тяжело, холодно, пылью старых книг и вековой гордостью, которая давно превратилась в пепел. А здесь — хлебом, жизнью, теплом. Здесь стены не давили, не напоминали о войне каждую секунду. Здесь можно было на секунду забыть, кто она и зачем пришла. Можно было просто быть.       Гермиона вдохнула поглубже, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает плечи.       На дворе было раннее, серое утро — то особенное время, когда ночь уже отступила, а день ещё не вступил в свои права. Низкие облака тяжело висели над холмами, обещая дождь, но пока только прятали солнце, делая мир размытым, акварельным.       Гермиона стояла у калитки Норы и смотрела на дом, покосившийся, безумный, вечно переполненный, который помнил столько её слёз от несправедливости, от страха, от потерь; помнил столько её смеха от дурацких шуток Фреда и Джорджа, от тёплых ужинов за большим столом, от того чувства принадлежности, которого ей так не хватало в детстве; помнил столько её надежд на победу, на мир, на будущее.       Дом, в котором она стала не просто Гермионой Грейнджер, лучшей подругой Гарри Поттера. Дом, в котором она стала частью семьи, где у неё появилась вторая мать, где её научили, что любить — это не слабость. И этот дом она сейчас собиралась потревожить ради правды, ради того, чтобы объяснить то, что сама едва понимала.       Она провела рукой по холодному металлу калитки, чувствуя, как сердце колотится где-то между рёбер. — Ну, — сказала она тихо, — пора.       Калитка скрипнула, впуская её, и девушка шагнула в сад, где каждый куст, каждая тропинка, каждая половица на крыльце знали её лучше, чем она сама.       Молли уже хлопотала на кухне — Гермиона видела её силуэт в окне: знакомая фигура в переднике, привычные движения, когда она месила тесто или нарезала овощи. Эта картина была такой же вечной, как сама Нора. Миссис Уизли за кухне, чайник на плите, свежий хлеб на столе — неизменный ритуал, который успокаивал лучше любых слов.       Девушка вошла без приглашения, как делала всегда за эти годы, потому что Нора была для неё вторым домом, а Молли — второй матерью, и стучаться здесь было так же странно, как стучаться в собственную спальню. За этими дверями она плакала, смеялась, спорила, мирилась, пряталась от войны и праздновала победу. Здесь её знали, принимали любой, здесь у неё была семья.       Она сняла пальто, повесила его на знакомый крючок и прошла на кухню. Половицы скрипели под ногами — каждая со своим голосом, каждая узнавала её шаги. — Гермиона! — миссис Уизли обернулась от плиты, и её лицо, уставшее, с морщинками, которые появились после войны и никогда не разгладятся, расплылось в тёплой улыбке. — Ты так рано! Я как раз пекла пирог с мясом. Джинни говорила, что ты почти не ешь, так что садись, я налью тебе чаю.       Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком, который появляется, когда любовь и боль смешиваются в один горький коктейль. Молли всегда так встречала её — едой, теплом, заботой. Даже когда у самой были тысячи причин для грусти, даже когда Фред… даже когда её мальчик, её весёлый, озорной мальчик, остался на поле боя, а она продолжала печь пироги и наливать чай, потому что иначе дом превратился бы в склеп.       Девушка заставила себя улыбнуться в ответ, но улыбка вышла натянутой. Она чувствовала, как губы не слушаются, как глаза предательски теплеют. — Спасибо, миссис Уизли, но я… — девушка запнулась, чувствуя, как пересыхает в горле. Слова застревали где-то глубоко, не желая выходить наружу, потому что она знала: сейчас скажет то, что изменит всё. Изменит то, как Молли будет на неё смотреть. Изменит то, как она сама будет чувствовать себя в этом доме. — Я не одна.       Миссис Уизли нахмурилась. Её руки, лежавшие на столе, напряглись, пальцы сжались, будто она готовилась к удару. В глазах мелькнула тревога, которая появлялась у неё каждый раз, когда кто-то из её детей был в опасности. Тревога, которая въелась в черты её лица за годы войны и так и не ушла. — Что случилось? Джордж? Рон? — голос женщины дрогнул. — С ними всё в порядке? — С ними всё хорошо, — быстро сказала Гермиона, и этот ответ вырвался сам собой, слишком поспешный, слишком резкий. Она чувствовала, как совесть начинает грызть её изнутри. Не обман, нет, Джордж и Рон действительно были в порядке. Живы, здоровы, у каждого свои заботы. Но то, что она собиралась сказать, было для Молли, возможно, опаснее, чем любая новость о сыновьях, потому что это касалось чего-то более хрупкого — доверия, памяти, того, как этот дом пережил войну. — Я пришла… — сглотнула, собираясь с силами. — Я пришла по делу. От Министерства.       Она произнесла это и тут же почувствовала, как между ними повисла холодная, официальная стена. «От Министерства», как будто она была не Гермионой, которую Молли учила чистить картошку и утешала после ссор с Роном. Как будто она была чужой. Женщина молчала. Её лицо, изрезанное морщинами, застыло в ожидании. Она не отводила взгляда. И Грейнджер поняла, что обратного пути нет. Только вперёд, только правда, какой бы тяжёлой она ни была.       Она вытащила из сумки письмо, которое Драко писал ночью, переписывая первую строчку много раз, пока не нашёл нужные слова. Письмо, которое стоило ему нескольких часов сна и, возможно, остатков его гордости и положила на кухонный стол, где женщина обычно раскатывала тесто для пирогов, где столько раз стояли тарелки с горячим ужином, когда вся семья собиралась вместе, где когда-то сидел Фред и подкладывал в чай соль вместо сахара.       Письмо легло на деревянную поверхность, и серебряная печать с буквой «М» блеснула в свете тусклого утреннего солнца, еле пробивающегося сквозь занавески.       Женщина уставилась на него. Её руки, ещё минуту назад месившие тесто, нарезавшие овощи, наливавшие чай, замерли. Опустились на стол по обе стороны от письма, будто она не знала, прикасаться к нему или отодвинуть подальше.       Миссис Уизли посмотрела на печать и её лицо медленно изменилось. Не сразу. Сначала исчезла тёплая, чуть усталая улыбка, которая всегда встречала Гермиону в этом доме. Потом изменились глаза: они стали холодными, острыми, похожими на те, которые девушка видела в битве, когда Молли стояла над телом Беллатрисы, и в них не было ни капли сомнения, только ледяная, безжалостная решимость, только материнская ярость, перед которой меркло всё.       Гермиона смотрела на эту женщину и не узнавала её. Миссис Уизли, что пекла пироги и вязала свитера, исчезла. На её месте была воительница, защитница, мать, которая потеряла одного ребёнка и не позволит никому угрожать остальным. — Это от него, — утверждение, приговор, вынесенный до того, как письмо вскрыли. Она узнала эту печать. Эту букву «М». Этот холодный, чужой серебряный блеск на своём тёплом, домашнем столе. — Да, — кивнула Гермиона, чувствуя, как колотится сердце, а кровь шумит в ушах. — Драко Малфой. Он написал вам ответ. — Я не просила ответа, — голос женщины стал жёстким, каким девушка слышала его только однажды. — Я написала ему, потому что ты попросила, Гермиона. Потому что я верю тебе, потому что ты для меня как дочь, но я не хочу с ним переписываться. Я не хочу знать, что он чувствует.       Она перевела взгляд на конверт, лежавший между ними, как живое напоминание о том, что она потеряла. — Я не хочу знать, — продолжила Молли, и её голос стал чуть уязвимее, — боится ли он по ночам. Плачет ли над письмами тех, кого убила его семья, мучают ли его кошмары, потому что если я узнаю, что ему тоже больно… я не знаю, что с этим делать. Моя боль никуда не денется от того, что он страдает. И я не готова делить её с Малфоем. Не готова.       Она отвернулась к плите, делая вид, что помешивает что-то в кастрюле какой-то соус, суп, не важно, но Гермиона видела, как дрожат её руки. Как пальцы, которые столько лет месили тесто и зашивали раны, сейчас не могли справиться с простым половником. — Я понимаю, — девушка села напротив, положив руки на стол. Она говорила тихо, спокойно, стараясь говорить без давления, только правду, только то, что она видела своими глазами, только то, что чувствовала сама. — И он не ждёт, что вы его простите.       Она замолчала, представляя, как Драко писал слова, как его перо замирало над пергаментом, как он зачёркивал написанное и начинал заново раз за разом, пока фраза не становилась идеальной. Как его лицо было бледным в свете настольной лампы, как под глазами залегли тени от бессонной ночи. Он не хотел писать это письмо. Каждая клетка его тела кричала: «Не надо, это бесполезно, они никогда не простят», но он знал, что должен. Ради того, чтобы сказать спасибо, чтобы они знали: он видит их боль, помнит её и она никогда не станет для него просто строчкой в отчёте. — Он просто… он хотел, чтобы вы знали, — продолжила девушка, и каждое слово давалось ей с трудом, словно она переступала через себя, — что он прочитал, что он запомнил, что Фред не забыт, что он не станет одним из тех имён, которые время стирает из памяти. Что молодой мистер Малфой — не тот, кто хочет забыть.       Она замолчала. Сказано всё — больше нечего добавить.       Женщина молчала. Она стояла спиной к Гермионе — знакомая, родная фигура в переднике, — и единственным признаком того, что она слышит, было то, что её рука замерла над кастрюлей. Половник так и застыл в воздухе, не касаясь варева, не совершая привычного, успокаивающего движения.       Казалось, сама кухня затаила дыхание: часы на стене тикали громче обычного, отмеряя секунды этой тяжёлой, нечеловеческой тишины; дрова в печи потрескивали, бросая тени на стены; а Молли стояла неподвижно, как мать, которая потеряла сына и не знает, как жить дальше с этой болью.       Гермиона смотрела на её спину и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не вытирала их — не имела права, не перед этой женщиной. — Ты читала это письмо? — спросила она наконец, не поворачиваясь. Голос миссис Уизли был тихим, но в нём чувствовалась такая усталость, что у Гермионы сжалось сердце. — Нет, — честно ответила она. — Я не имею права. Оно для вас. Только для вас.       Она помолчала, собираясь с мыслями. Гермиона могла бы остановиться здесь, оставив письмо на столе, и уйти, унося с собой чувство выполненного долга, но она чувствовала, что должна сказать больше. Должна, чтобы Молли поняла, с кем имеет дело: с человеком, который видел Драко Малфоя в самые уязвимые моменты его жизни. Как человек, который знает, чего стоило ему это письмо. — Но я знаю, что он написал его ночью, — в голосе Грейнджер появилась мягкость, которую она редко позволяла себе в этом доме, где все и так были достаточно мягкими, где каждое лишнее слово могло разбередить старые раны. — Я знаю, что он плакал, когда писал, что он переписывал первую строчку много раз, потому что не знал, как обратиться к женщине, чей сын погиб на его глазах, потому что нет слов …совсем нет слов, которые могли бы выразить то, что он чувствует: стыд, боль, беспомощность, невозможность ничего изменить.       Она замолчала. Молли медленно повернулась. Её лицо было бледное, глаза — красными, но сухими. Она не плакала, может быть, выплакала все слёзы уже давно. — На его глазах? — переспросила она с ужасом. Чистым, неприкрытым ужасом женщины, которая вдруг поняла, что убийца её сына — не абстрактное зло, не чудовище из детских сказок, а человек. Человек, который стоял рядом и смотрел, который видел, как её мальчик умирает, который, возможно, даже слышал его последний вздох. — Он был там, — тихо сказала Гермиона. Каждое слово давалось ей с трудом, будто она переступала через минное поле. — В битве. На другой стороне.       Она не стала говорить, что Драко не убивал Фреда. Не стала говорить, что он вообще никого не убивал. Сейчас это не имело значения. Сейчас важно было только одно: он был там, видел и он ничего не сделал.       Молли медленно опустилась на стул, будто ноги перестали её держать.       Она смотрела на неё, на её бледное лицо, на её дрожащие губы, на эту женщину, которая стала ей второй матерью, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается от невыносимой тяжести. Каждое слово, которое она произносила, было ударом. Каждое слово врезалось в сердце, и Гермиона знала, что сейчас делает больно. Знала, что эта боль не нужна миссис Уизли, что она имеет право никогда не знать этих подробностей, что она заслужила покой после всего через что прошла. Но она также знала, что если не скажет сейчас, то правда выйдет боком — когда-нибудь, в самый неподходящий момент, от кого-то другого, в самой уродливой форме, и тогда будет ещё больнее.       Гермиона слишком хорошо знала, как ложь во благо превращается в предательство, как недомолвки разрастаются в стены, как тишина становится оружием. — Миссис Уизли… — девушка почувствовала, как слова приходится вытаскивать на свет против воли. — Я хотела предложить кое-что. Не от Министерства. От себя.       Молли подняла на неё глаза. В этих глазах была такая усталость, такая глубокая, вековая боль, что у Гермионы на секунду перехватило дыхание. Она видела эту женщину в горе, видела в ярости, видела в момент триумфа, когда та стояла над телом Беллатрисы. Но такой разбитой, потерянной, не понимающей, зачем всё это, она не видела ещё никогда. — Что? — спросила миссис Уизли. — Встреча, — сказала девушка, и это слово повисло в воздухе, — Личная. Вы и Драко.       Она произнесла это и замерла, ожидая реакции: взрыва, крика, слёз — всего, чего угодно.       Молли молчала. Она смотрела на Гермиону долгих десять секунд, в которых уместилось всё: и война, и Фред, и письмо на столе, и это безумное предложение. — Здесь, в Норе, — продолжила Грейнджер, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Или в любом другом месте, где вы будете чувствовать себя в безопасности. Это не должно быть здесь. Это может быть где угодно — в Министерстве, в кафе, на нейтральной территории. Но он хочет не просто писать письма. Он устал прятаться за пергаментом. Он захочет увидеть, услышать, понять. Не по бумажкам, не через отчёты, не через меня, а лично, глаза в глаза.       Она смотрела на Молли, на её сжатые губы, на её пальцы, которые нервно комкали край фартука — этот жест, такой знакомый, такой домашний, сейчас был полон боли. И Гермиона чувствовала, как её собственное сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, как каждое следующее слово может стать для женщины последней каплей. — Я знаю, что это слишком, — сказала она тише. — Я знаю, что вы имеете полное право отказаться. Я знаю, что я перехожу все границы, что я не должна была даже предлагать. Но я подумала… может быть, если он увидит ваш дом, если он увидит, где жил Фред, где он рос, где он смеялся, где он строил свои безумные планы. Если он увидит, что за этими стенами была жизнь — не просто имя в списке погибших, а жизнь, полная света, тепла, любви. Если он услышит ваш голос не через письма, не через отчёты, не через меня, а настоящий, живой, полный боли и любви одновременно… может быть, это изменит его.       Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. — Не для вас, — продолжила она. — Я не наивна. Я знаю, что он никогда не сможет загладить свою вину. Но для него самого, чтобы он понял, с чем ему придётся жить, чтобы перестал прятаться за бумагами и отчётами и посмотрел правде в глаза. Потому что только тогда он сможет стать… не хорошим. Хорошим он уже не будет никогда, но хотя бы честным.       Тишина в кухне стала плотной настолько, что можно было протянуть руку и почувствовать её вес на ладони. Девушка слышала, как тикают часы на стене, которые Артур починил после того, как Фред разобрал их до винтика и собрал обратно не в том порядке. Часы, которые до сих пор шли с опозданием на семь минут, потому что никто не решался их переставить, будто это значило бы признать, что Фреда больше нет, что он не придёт и не поправит их.       Она слышала, как потрескивают поленья в печи, как где-то наверху скрипнула половица, может быть, просыпался кто-то, может быть, просто старый дом вздыхал во сне, перебирая воспоминания. Дом помнил всё: первый крик каждого ребёнка, первый шаг, первую ссору, первую шутку Фреда, которая взорвала кухню кверху дном. И она слышала, как тяжело Молли дышит, как человек, боровшейся с болью, которая никогда не пройдёт.       Гермиона сидела, боясь пошевелиться. Она чувствовала себя чужой в этом доме, который был для неё родным. Чужой, потому что её боль была меньше, потому что она не потеряла брата, потому что она могла уйти. — Ты просишь меня впустить Пожирателя в мой дом, — сказала Молли наконец. — В дом, где выросли мои дети, где Фред смеялся за этим самым столом, где он играл с Джорджем и взрывал всё, до чего дотрагивался. Где его голос до сих пор звучит в каждой щели. Ты просишь меня впустить сюда того, кто стоял по ту сторону баррикад.       Гермиона кивнула. Она не стала оправдываться, не стала говорить, что Драко уже не тот, что он изменился, что он заслуживает шанса. Молли не нужны были оправдания — ей нужна была правда. — Я знаю, что прошу, — тихо сказала она. — Я знаю, что не имею права. Я знаю, что этот дом — святое место для вас. Но я также знаю, что если не спрошу сейчас, то буду жалеть всю жизнь. Не потому, что мне нужна встреча, а потому, что ему она нужна. Не для прощения, а для того, чтобы стать человеком.       Она замолчала, чувствуя, как вновь слёзы подступают к глазам. — Он не заслуживает вашего прощения, — добавила она. — Он сам это знает. Но он заслуживает права попросить, быть услышанным, посмотреть вам в глаза и сказать, что он помнит.       Они смотрели друг на друга через кухонный стол, заваленный мукой и скалками, через запах свежего хлеба и корицы, через столько боли, которую нельзя было вылечить пирогами и чаем. И в этом взгляде было столько всего, что Гермиона не могла сказать словами. — Я подумаю, — выдохнула женщина. — Я не обещаю. Но я подумаю. — Спасибо, — сказала Грейнджер. — Этого достаточно.       Она встала, чтобы уйти. Ей нужно было время переварить разговор с женщиной, осмыслить её «я подумаю», понять, что делать дальше. Гермиона уже взяла со стола папку, уже сделала шаг к двери, когда случилось то, чего она боялась больше всего.       Дверь с грохотом распахнулась. Ручка ударила в стену, оставив вмятину в старых обоях, которые Молли клеила ещё до войны. В кухню влетел Гарри, не вошёл, не шагнул, а именно влетел. Его лицо было красным от гнева, который копился в нём дни, недели, может быть, годы. В руках он сжимал газету, которую, кажется, даже не читал, а просто держал как оружие, как щит, как-то, за чем можно спрятаться, когда слов недостаточно. — Гермиона! — сказал он громче, чем следовало, чем она когда-либо слышала его в этом доме, где всегда было место крику, но не такому. — Это правда? Ты и в самом деле предлагаешь привести Малфоя в Нору?       Он не спросил — он потребовал ответа. Его зелёные глаза, обычно такие тёплые, когда он смотрел на неё, сейчас горели холодным огнём. — Гарри, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он перебил её, даже не дав договорить. — Нет. Нет, Гермиона. Это переходит все границы. — он шагнул вперёд, и его тень упала на стол, накрыв письмо с серебряной печатью. — Мой дом. Моя семья. Ты хочешь привести его сюда? После всего, что он сделал?       Он замолчал, но ненадолго. Гермиона видела, как его челюсть сжимается, как желваки ходят под тонкой кожей, как он пытается сдержать то, что рвётся наружу. — После того, как его тётка пытала моих родителей? — продолжил он. — После того, как он сам стоял и смотрел, как умирают люди?       Он смотрел на неё в упор, и в его глазах была не только злость, но и застарелая боль, носившую в себе с детства и которая никогда не заживёт до конца. Боль за родителей, которых он никогда не знал, за Сириуса, который умер на его глазах за Дамблдора, который упал с башни — за всех, кого он не смог спасти. — Он не убивал, — тихо сказала Гермиона. Она знала, что это слабый аргумент. Знала, что Гарри его не примет. Но это была правда, и она не могла её не сказать. — Он не останавливал! — Гарри ударил кулаком по столу, и чашки подпрыгнули. Чай разлился, оставляя тёмные пятна на скатерти, которую Молли вышивала прошлой зимой. Звон фарфора был оглушительным в тишине, которая воцарилась после его крика. — Этого достаточно! Смотреть и не останавливать — этого достаточно, чтобы называться трусом.       Он перевёл дыхание. Его грудь тяжело вздымалась, и Гермиона видела, как он борется с собой, как пытается взять под контроль то, что давно вышло из-под контроля. — А я не хочу, чтобы трус переступал порог моего дома, — сказал он, и в его голосе не осталось ничего от того мальчика, который когда-то спас её от горного тролля, был только мужчина, который устал прощать.       В кухне повисла тишина. Молли смотрела на него с тревогой, Гермиона — с болью. Она понимала его. Она понимала каждое слово, каждый крик, каждый удар кулаком по столу. Она сама хотела кричать так же, когда вспоминала, но она не могла отступить. — Гарри, — сказала она, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. Ей хотелось кричать в ответ, хотелось трясти его за плечи, хотелось сказать, что он не прав, что он не имеет права решать за Молли, что мир не делится на чёрное и белое, как ему хочется. Но она заставила себя говорить спокойно, потому что крик рождает крик, а тишина рождает понимание. — Я не прошу тебя прощать его. Я не прошу тебя быть с ним в одной комнате.       Она подошла ближе, сокращая расстояние между ними, и увидела, как его глаза сверкают от напряжения. — Я прошу Молли и только Молли. Если она откажется — я приму это. Если она согласится — я буду рядом с ним всё время. — она помолчала, давая ему время переварить. — Он не сделает ничего, что могло бы причинить вам боль.       Гарри смотрел на неё, и его лицо медленно менялось. Гнев не ушёл, остался, застыл в складках у рта, в тенях под глазами, но к нему добавилось сомнение. — Его присутствие уже причиняет боль, — сказал Поттер без той взрывной силы, что минуту назад. Была только глухая, ноющая боль человека, уставшего защищать свой дом от новых вторжений. — Я знаю, — Гермиона подошла к нему и взяла его сжатую в кулак руку. Пальцы были горячими, напряжёнными, и она чувствовала, как быстро бьётся его пульс. Она несильно сжала его руку, просто чтобы он почувствовал, что она рядом. — Я знаю, Гарри.       Она замолчала, подбирая слова. Она могла бы сказать, что Драко плакал над письмами, что он написал миссис Уизли, что он боится её реакции так же, как боится всего остального. Но это были бы оправдания, а Гарри не нужны были оправдания. — Но если он не увидит, кто такие Уизли на самом деле — не враги, а семья, которая любит и теряет, он никогда не поймёт, — сказала она. — А если он не поймёт, зачем мы всё это делаем?       Гарри смотрел на неё долгую минуту. Его челюсть была сжата, глаза блестели. Гермиона видела, как он борется с собой, как пытается примирить то, во что хочет верить, и то, что видит своими глазами. — Ты слишком много в него веришь, — сказал он наконец. — А ты слишком мало, — ответила она.       В этот момент на лестнице послышались неспешные, утренние шаги с привычным скрипом старой ступеньки, которую Рон так и не починил, потому что любил, как она скрипит. Джинни спустилась в старой, растянутой пижаме растрёпанная, сонная, но с острым взглядом, который всегда появлялся у неё, когда она чуяла конфликт. Её рыжие волосы торчали во все стороны, как у взъерошенной птицы, а глаза были полны того самого огня, помогавшего ей выжить в войну. — Что за шум? — спросила она, окидывая кухню быстрым взглядом. Остановилась на Гарри, на его сжатых кулаках, на его красном лице. Перевела взгляд на мать, на письмо с серебряной печатью, на скатерть с пятнами от чая. И, наконец, внимательно посмотрела на Гермиону, как смотрят на старую подругу, когда пытаются понять, что происходит у неё в душе. — Гарри, ты чего орёшь? — спросила она голосом уставшего человека, привыкшего к тому, что её муж иногда срывается. — Гермиона хочет привести Малфоя в Нору, — сказал Гарри, не скрывая раздражения. Его голос был всё ещё громким, но уже не взрывным, а скорее напряжённым.       Джинни посмотрела на Гермиону, потом на мать, потом снова на Гермиону. Её лицо было спокойным, спокойнее, чем следовало бы, учитывая новость, и в этом спокойствии было что-то, что заставило Грейнджер напрячься. — Серьёзно? — спросила она. — Да, — кивнула Гермиона. — Я предложила Молли. Она сказала, что подумает.       Девушка скрестила руки на груди и прислонилась к косяку. — Я думаю, это хорошая идея, — сказала она.       Гарри резко развернулся к ней. Его лицо, только начавшее успокаиваться, снова покраснело. — Что?! — воскликнул он. — Ты слышал, — младшая Уизли не отвела взгляда. — Я думаю, это хорошая идея. Не для нас. Для него. Если он придет сюда и увидит, кто мы на самом деле — не враги, а люди, которые пекут пироги и ссорятся по утрам, он, может быть поймёт, что война была ошибкой. Не головой, а сердцем. — Джинни, — начал юноша с предупреждением, но жена не дала ему договорить. Она никогда не давала ему договорить, когда знала, что он не прав. — Я не говорю, что мы должны его простить, — перебила она — Я говорю, что мы должны дать ему шанс. Если он его не использует — его проблемы.       Она сделала шаг вперёд, отрываясь от косяка, и теперь стояла между Гарри и Гермионой — не как защитница, а как мост, как тот, кто видит обе стороны и не хочет, чтобы они разрушили друг друга. — Но, если мы даже не попробуем, то чем мы отличаемся от них? От тех, кто делил мир на своих и чужих?       Гарри замолчал. Он смотрел на Джинни, на её спокойное лицо, на её твёрдый взгляд, и в его глазах гнев постепенно уступал место пониманию.       Он перевёл взгляд на Гермиону: на её руки, сжимающие папку, на её лицо, бледное от напряжения, на её глаза, в которых, наверное, отражалась вся та боль, которую она носила в себе последние дни. — Я не могу на это смотреть, — сказал он наконец, — Если он приедет — меня не будет. Я не могу. Не сейчас.       Он сказал «не сейчас» — не «никогда». И Гермиона ухватилась за это, как за спасательный круг. Может быть, когда-нибудь, не сейчас, но когда-нибудь. Может быть, время лечит. Может быть, надежда умирает последней. — Никто не заставляет тебя, — мягко сказала она. — Это только Молли, Драко и я.       Гарри резко кивнул, демонстрирую, что он не хочет продолжать разговор, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в маленьких оконцах. Его шаги застучали по дорожке.       Джинни проводила его взглядом. В её глазах была усталость от того, что приходится быть сильной за двоих, что приходится выбирать между мужем и подругой, что война никогда не заканчивается, даже когда подписаны все мирные договоры. — Он успокоится, — сказала она с уверенностью, которая появляется у людей, проживших с кем-то достаточно долго, чтобы знать все их слабые места. — Дай ему время. — Я знаю, — Гермиона устало улыбнулась.       Она посмотрела на дверь, за которой скрылся Гарри, и подумала о том, сколько раз они уже проходили через это, сколько раз он кричал, а она молчала, сколько раз он уходил, хлопнув дверью, а она ждала, пока он вернётся. И он всегда возвращался, потому что они были семьёй, а семья не бросает друг друга, даже когда больно.       Джинни посмотрела на мать. — Мам, ты как? — спросила она.       Молли подняла глаза — Я подумаю, — повторила она. — Я ничего не обещаю. Но я подумаю.       Голос её был тихим, но твёрдым настолько, что Гермиона поняла: это не пустые слова. Миссис Уизли действительно подумает. Она взвесит всё: боль, гнев, страх, надежду — и примет решение, каким бы оно ни было. — Этого достаточно, — сказала Гермиона.       Она коротко попрощалась, потому что если бы она позволила себе говорить дольше, она бы разревелась. Вышла из кухни, прошла через гостиную, где на стенах висели фотографии смеющихся Уизли. Фред на одной из них подмигнул ей, и у неё сжалось сердце.       Джинни вышла за ней, накинула на плечи старенькую мантию, висевшую на вешалке у двери, в которой она ходила в Хогсмид на свидания с Гарри, когда они были детьми. Теперь эта мантия была ей мала, но она всё равно носила её, потому что не могла расстаться с памятью.       Они отошли от дома на достаточное расстояние, чтобы деревья скрыли их от окон, чтобы можно было говорить не о том, что произошло в кухне, а о том, что было у них на душе. — Ты изменилась, — сказала Джинни почти буднично, но в этой будничности сквозило что-то тревожное. — Не за неделю. За эти дни, пока ты работаешь с Малфоем.       Гермиона напряглась. Её спина выпрямилась сама собой — защитная реакция, старая, выработанная годами. — Что ты имеешь в виду? — Я не знаю, — подруга нахмурилась, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала растерянность. Она пыталась облечь в слова то, что видела, но не могла. — Ты какая-то… другая. Более живая, что ли. Последнее время ты была как замороженная. Работа, отчёты, Министерство — бесконечная гонка. Ты улыбалась, но глаза были пустые. Я думала, ты просто залечиваешь раны. А сейчас… сейчас ты улыбаешься иначе, теплее. И говоришь иначе. Когда ты рассказывала про Малфоя, про письма, про его ответы, про то, как он плакал, — у тебя голос… я не знаю. Он становился другим. Ты это замечала? — Я просто рада, что программа работает, — сказала она наигранно безразлично. — Программа, — Джинни усмехнулась, и в этой улыбке было столько любви и столько боли. — Гермиона, я знаю тебя с одиннадцати лет. Я видела тебя влюблённой в Крума. Я видела, как ты страдала из-за Рона. Я видела тебя разбитой, собранной заново, замёрзшей, живой. Я знаю тебя, Грейнджер. Ты не радуешься программам. Ты радуешься, когда всё идёт по плану, когда папки подшиты, когда отчёты сданы, когда мир втиснут в таблицы и диаграммы. А здесь… здесь нет никакого плана, здесь нет таблиц. Здесь есть только он. Ты радуешься не плану, Гермиона. Ты радуешься ему. Тому, что он плачет, что он пишет, что он меняется. И ты смотришь на него не как на… — Ему? — Гермиона почувствовала, как кровь приливает к щекам — предательский, детский румянец, которого она не могла контролировать. Она редко краснела. И этот факт только усугублял ситуацию. — Я не… я не говорю, что… — Не ври мне, — её тон был спокойным, почти ласковым, как у старшей сестры, которая всё равно будет любить, даже если услышит самую страшную правду. — Я не спрашиваю, влюблена ты в него или нет. Честно? Мне плевать на ярлыки. Я спрашиваю, что происходит. Потому что я вижу: ты прячешь что-то. Ты носишь это в себе, не вытаскиваешь наружу, не делишься. И я волнуюсь, Гермиона, как человек, видевший тебя в огне и в пепле, и который не хочет, чтобы ты сгорала в одиночку.       Гермиона молчала так долго, что Джинни уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но вдруг: — Он… — голос девушки дрогнул, сорвался на полушепот. — Он поставил цветы в библиотеке. Белые розы. Сказал, что мать попросила, но потом… потом признался, что соврал. Он сам их поставил. Он хотел, чтобы комната стала… менее мрачной.       Она замолчала, сглотнула. Ей казалось, что подруга сейчас рассмеётся или скажет что-то язвительное, или посмотрит с ужасом. — Цветы? — Уизли подняла бровь. — Малфой поставил цветы для тебя?       В голосе Джинни не было насмешки, только тихое, почти благоговейное удивление. — Не для меня, — слишком быстро сказала Гермиона, что рыжая сразу поняла: попала в точку. — Просто… в библиотеке. Я сказала, что они красивые. Что белые розы — мои любимые. А потом он… он сказал, что запомнит.       Грейнджер замолчала, понимая, как глупо это звучит. Запомнит. Кто вообще запоминает чужие любимые цветы?       Джинни смотрела на неё с растущим интересом. В её глазах горел тот самый огонёк, появляющейся, когда она чуяла романтическую тайну. — Он сказал, что запомнил, какие цветы ты любишь, — повторила Уизли медленно, смакуя каждое слово. — И по чистой случайности, конечно, он же совсем не знал, поэтому они появились там ещё до твоего прихода, поставил их. В библиотеке. Где ты бываешь каждый день. Для тебя. — Это ничего не значит, — неуверенно сказала Гермиона. — Конечно, ничего, — согласилась Джинни с лукавой улыбкой. — Мужчины всегда ставят белые розы просто так. Особенно Малфои. Особенно для своих кураторов — Я знаю, — голос её звучал так, будто она признавалась в преступлении. — И это пугает меня. Потому что я не должна этого позволять. Я его куратор. Я должна сохранять дистанцию, быть холодной, объективной, чёртовой стеной. А вместо этого я… — она замолчала, не в силах произнести то, что вертелось на языке. — Что? — Джинни подступила ближе. — Что ты, Гермиона? Ты можешь мне сказать?       Грейнджер выдохнула так глубоко и тяжело, будто выпускала из груди всё, что копилось. — Он прислал мне записку сегодня утром, — сказала она. — С домовиком. Тихо, тайно, чтобы никто не видел. Он написал: «Спасибо за печенье. Оно помогло. Розы действительно для тебя. Надеюсь, ты не злишься».       Она вытащила из кармана маленький сложенный пергамент. — Я перечитывала это десять раз. Я не должна была давать ему печенье. Я не должна была радоваться цветам. Я не должна была улыбаться, когда прочитала «розы действительно для тебя». Но я сделала это и обрадовалась, и улыбнулась. И теперь эта записка лежит в моём кармане, потому что я не могу её выбросить. Не могу. И я не знаю, что со мной происходит, Джинни. Я не знаю, кто я теперь — куратор, которая провалила всё, или… или кто-то, кто не имеет права на то, что чувствует. — Печенье? — рыжая нахмурилась. Её брови сошлись к переносице. — Какое печенье, Гермиона? То, что я испекла для тебя и Гарри? — То, что ты испекла для меня и Гарри, — призналась Гермиона. Она не могла смотреть подруге в глаза. — Я взяла его с собой. В Мэнор. Он не завтракал, Джинни. Он выглядел… он выглядел уставшим. И я подумала… я просто подумала, что он голоден. Что домашнее печенье — это… это не нарушение. Это просто… человеческий поступок.       Она замолчала, понимая, как жалко звучат её оправдания.       Джинни молчала несколько секунд, долгих, тяжёлых секунд, за которые Гермиона успела приготовиться к насмешке или нотации. Но вместо этого подруга медленно кивнула. — Ты принесла моё печенье Драко Малфою, — сказала Уизли медленного. — Моё домашнее печенье, которое я пекла для тебя. Ты взяла его и отнесла в Мэнор, потому что он не завтракал. — Это звучит глупо. Это звучит так, будто я… — Это звучит как-то, что делает человек, которому не всё равно, — перебила её Джинни. — Не как куратор или психолог. Как человек, который заметил, что другой человек голоден, захотел это исправить и пришёл не с отчётом, а с печеньем.       Гермиона закрыла лицо руками, как ребёнок, который верит, что если не видеть мира, то и мир не увидит тебя. — Я не знаю, что со мной, — сказала она глухо, в ладони. — Я пытаюсь быть жёсткой. Я пытаюсь держать дистанцию. Это единственное, что я умею — ставить границы, не подпускать, не чувствовать. Но когда он смотрит на меня… когда он говорит «спасибо»… я забываю, что он Малфой. Я забываю, чья у него метка. Я забываю, сколько раз он желал мне смерти. Я вижу просто человека, которому больно, который пытается измениться, которому никто никогда не говорил, что его можно простить.       Подруга осторожно убрала её руки от лица, давая девушке время сопротивляться. Но Гермиона не сопротивлялась. Она смотрела на Джинни растерянно, испуганно, открыто, как не смотрела ни на кого очень долго. — Ты влюбляешься в него? — спросила рыжая прямо, как умеют спрашивать только лучшие подруги. — Я не знаю, — честно ответила Гермиона, не отводя взгляд. — Может быть. Я не хочу, Джинни. Я не должна. Он мой подопечный. Он бывший Пожиратель. Он Малфой. Но я думаю о нём. Постоянно. Я храню его записку в кармане. Я перечитываю её каждые полчаса, как какая-то… — она запнулась, подыскивая слово, — как какая-то влюблённая дура. И утром, когда я увидела белые розы в библиотеке, у меня внутри всё перевернулось. Я улыбнулась. Я не могла остановить улыбку.       Она замолчала, прижимая пальцы к вискам, будто пыталась удержать голову от того, чтобы разлететься на куски. — Белые розы в библиотеке, — повторила Джинни, словно переваривая информацию. — Он поставил их туда до твоего прихода. Знал, что ты увидишь. — В записке, — кивнула Гермиона, — он написал: «Надеюсь, ты не злишься».       Подруга протяжно присвистнула. — Он боится, что ты рассердишься, — сказала та. — Не как куратор, а как Гермиона, потому что ему важно, что ты думаешь. Потому что ты для него — не просто человек с правом подписать приговор, а кто-то, чьё мнение весит больше, чем чьё-либо ещё. — Или потому что я единственный человек, который может отправить его обратно в Азкабан, — сухо сказала Грейнджер. — Или потому что я держу в руках его будущее, и он это знает. И каждый его шаг, осознанный или нет, это попытка обезоружить меня. Не потому что я ему нравлюсь, а потому что я — его единственный шанс.       Она выпалила это на одном дыхании, но в конце её голос дрогнул, потому что даже она не верила в то, что говорила. — Ты сама в это не веришь, — Джинни покачала головой. — Я вижу. Ты можешь врать мне, можешь врать себе, но я вижу твои глаза. Ты не веришь, что он притворяется. Ты слишком хорошо разбираешься в людях, чтобы не отличить игру от настоящей боли. Ты веришь, что он меняется, что каждый день в этой библиотеке делает его другим. И ты веришь, что он чувствует к тебе что-то, что выходит за рамки «куратор-подопечный». Иначе ты не хранила бы его записку в кармане, не перечитывала бы её каждые полчаса с этой дурацкой улыбкой.       Гермиона хотела возразить. Хотела сказать, что рыжая всё придумывает, что она романтизирует то, чего нет, что она просто хочет, чтобы у подруги наконец появилась личная жизнь. Она открыла рот и не сказала ничего, потому что каждая попытка возразить разбивалась о простой факт: записка действительно была в её кармане и она действительно перечитывала её, улыбаясь. — Я не знаю, что делать. Я не могу прекратить с ним работать. Это не обсуждается. Но я не могу и… продолжать в том же духе. Каждый раз, когда я переступаю порог Мэнора, мне всё труднее сохранять дистанцию. Я ловлю себя на том, что смотрю на него, когда он не видит. Изучаю его лицо, его руки, то, как он сжимает пергамент, когда читает. Я замечаю, как он хмурится, когда слова не ложатся на бумагу, как он проводит рукой по волосам, когда злится на письма, на себя, на весь мир. Я знаю, что он не спал, ещё до того, как он скажет. По тому, как он моргает, по паузам между словами…       Она замолчала, будто только сейчас осознала, как много знает о нём. — Это называется «ты его видишь», — тихо сказала Уизли. — Не как куратор, а как женщина. Ты его видишь, Гермиона. Настоящего, со всей его болью и попытками стать лучше.       Девушка долго молчала. Потом выдохнула так, будто выпускала из груди что-то, что держала взаперти слишком долго. — Да, — сказала она. — Наверное.       Джинни не стала говорить «я же тебе говорила». Не стала задавать вопросов. Она просто крепко обняла подругу. — Это страшно, — сказала она тихо. — Я знаю. Когда я поняла, что люблю Гарри, я тоже боялась. Боялась, что он никогда не посмотрит на меня так. Боялась, что разрушу нашу дружбу, что все скажут: «Джинни Уизли, ты сошла с ума». Но это не плохо, Гермиона. Чувствовать — это не плохо, даже если это больно, даже если это не вовремя, даже если это Малфой. — Гарри будет в ярости, — сказала та не столько с тревогой, сколько с чем-то похожим на облегчение от того, что наконец можно говорить вслух. — Гарри будет в ярости, если узнает, — поправила Уизли. Она отстранилась, взяла лицо подруги в ладони и посмотрела прямо в глаза. — А пока не узнает — это наша тайна. Ты поняла? Наша. Я никому не скажу. Даже если ты решишь, что ничего не чувствуешь, даже если ты передумаешь, даже если это окажется ошибкой — это останется между нами.       Гермиона смотрела на неё — на эту рыжую, веснушчатую, невероятно верную девушку, прошедшую с ней через войну, через потери — через всё, и на глазах у неё выступили слёзы.       Она отстранилась, но руки не убрала, продолжала держать подругу за лицо, всматриваясь в её глаза с пристальной тревогой. — Ты должна быть осторожна, -сказала Джинни. — Не только с ним, но и с собой. Не теряй себя в попытках его спасти, Гермиона. Я знаю тебя. Ты бросишься в огонь, даже не подумав. Ты будешь тонуть, но будешь улыбаться и говорить, что всё в порядке. Не надо, не надо так. — Я не теряю, — сказала девушка неуверенно, и они обе это услышали.       Джинни взяла её за руку — обе ладони в свои, сжала, не давая отстраниться. — Пообещай мне, — сказала она твёрдо. — Если почувствуешь, что тонешь — скажи мне. Не важно, в три часа дня или в три ночи, буду я в Министерстве или на другом конце страны. Ты скажи, а я приду. Не геройствуй одна. Не умирай в одиночку, поняла?       Гермиона смотрела на девушку, с которой они делили палатку во время войны, делили страх, делили надежду и вдруг поняла, как сильно ей не хватало этих слов. — Обещаю, — прошептала она. — Мне нужно идти. У меня отчёт, и Малфой ждёт завтра. — Малфой, — Джинни усмехнулась с сестринской насмешкой. — Ты всё ещё называешь его по фамилии? После того, как он поставил для тебя белые розы? После того, как прислал записку с «надеюсь, ты не злишься»? Серьёзно, Грейнджер? — А как я должна его называть? — спросила Гермиона, чувствуя, как щёки начинают гореть. Она ненавидела, когда краснела, но с подругой это было бесполезно скрывать. — Драко, например, — Джинни пожала плечами с видом человека, который только что решил задачку для первокурсников. — Вы же на «ты». Я правильно понимаю? Или ты хочешь сказать, что вы до сих пор официальничаете? — Джинни! — Гермиона почувствовала, как жар поднимается к ушам.       Уизли рассмеялась так звонко, что даже сама Грейнджер не удержала улыбку. — Иди уже, — сказала рыжая, легко подталкивая подругу. — Спасай своего Пожирателя, а я поговорю с Гарри. — Джинни, — Гермиона остановилась на полшага, обернулась. — Спасибо. За то, что не осудила.       Уизли улыбнулась. — Я не та, кто осуждает, — сказала она спокойно. — Я та, кто задаёт вопросы. И та, кто будет рядом, даже если ты решишь, что белые розы — это слишком.       Гермиона кивнула. Её губы дрогнули в благодарной улыбке — первой настоящей улыбке за весь этот долгий, тяжёлый разговор. Она сделала шаг, и тишину разорвал хлопок аппарации.

***

      Дома, в тишине своей пустой квартиры, она села за стол, достала потрёпанный дневник и открыла на чистой странице. Перо замерло на секунду, а потом строчки потекли одна за другой: «Сегодня я предложила Молли Уизли встретиться с Драко. Она сказала, что подумает. Это больше, чем я ожидала. Гарри в ярости — он смотрел на меня так, будто я предала всё, во что мы верили. Джинни заметила, что я изменилась. Она не отступила, пока я не рассказала. Я сказала ей про белые розы, про записку, про то, как он смотрит на меня не как на куратора, не как на надзирательницу, а как на человека, чьё мнение ему важно. Я не сказала, что влюблена. Я сама не знаю, как назвать это чувство. Но я сказала, что думаю о нём, что храню его записку в кармане, что боюсь собственных мыслей.       Джинни не осудила. Она обняла меня и сказала: «Чувствовать — это не плохо».       Я хочу в это верить каждой клеткой хочу. Но я не знаю, как чувствовать и не бояться одновременно; как улыбаться, когда внутри всё сжимается от страха ошибиться; как позволить себе надеяться, когда столько лет училась не надеяться ни на что, кроме работы.»       Гермиона закрыла дневник. Посидела минуту, глядя в стену, а потом достала из кармана уже помятую, согнутую по краям, перечитанную до дыр записку. «Надеюсь, ты не злишься». Она не злилась. Она улыбалась — глупо, беспомощно, по-девчоночьи. Улыбалась, глядя на корявый почерк Драко Малфоя. И ничего не могла с этим поделать.       И, наверное, не хотела.