Глава 7. Без писем

      Гермиона пришла в Мэнор с папкой. Это была её официальная позиция — она куратор, у неё работа, и работа эта заключается в том, чтобы приносить письма, фиксировать прогресс, составлять отчёты. Папка лежала в сумке, тяжёлая, полная чужой боли, и девушка знала, что сегодня она её откроет. Но не сразу. Слишком много всего случилось тем утром: слишком много слёз, слишком много правды, слишком много Молли, которая сжимала край фартука и смотрела в одну точку. Гермиона чувствовала себя выжатой, как лимон. Ей хотелось просто стоять в тихой библиотеке, пахнущей старыми книгами и пылью, и ни о чём не думать.       Домовик проводил её в библиотеку, и Драко, как обычно, ждал у окна, но в этот раз не стоял спиной, а сидел в кресле, положив ногу на ногу, и в руках у него была книга.       Гермиона замерла на пороге. Ей потребовалась секунда, чтобы переварить увиденное. Он не стоял, вцепившись в подоконник, не смотрел в сад пустыми глазами. Он просто расслабленно сидел и читал, как обычный человек, как тот, кто не ждёт приговора.       В груди что-то дрогнуло. Тепло разлилось где-то под рёбрами, такое неожиданное и такое неуместное. Она не должна была радоваться этому. Он был её подопечным, а она радовалась, как дура, тому, что он сегодня выглядит лучше, чем вчера. — Ты сегодня раньше, — заметил парень, не поднимая головы от книги. Гермиона знала — на нём снова эта маска. За время работы она научилась различать, где кончается его напускное равнодушие и начинается то, что он так старательно прячет. — У меня было свободное окно, — соврала она, даже не моргнув.       Драко поднял глаза и посмотрел поверх страниц взглядом, от которого у неё всегда перехватывало дыхание. — Ты врёшь, — сказал он без злости. — С чего ты взял? — Потому что у тебя никогда нет свободных окон, — закрыл книгу, но не отложил. — Ты живёшь по расписанию, Грейнджер. Приходишь ровно в десять. Уходишь ровно через 2 часа. В одни и те же дни. Никогда не опаздываешь. Никогда не уходишь раньше. Ты — предсказуемая. — Это называется дисциплина, — парировала девушка. — Это называется «я тебя раскусил», — чуть усмехнулся.       Она не знала, что сказать. Он раскусил её так легко, так просто, будто читал раскрытый фолиант, будто знал её лучше, чем она сама. Это бесило, это пугало, это заставляло сердце биться быстрее, и девушка ничего не могла с этим поделать. — Ты сегодня слишком умный, Малфой, — буркнула Гермиона, плюхаясь в кресло напротив. Сумка с глухим стуком упала на пол. — Это подозрительно. — Я всегда умный, Грейнджер, — Малфой откинулся на спинку. — Просто ты не всегда замечаешь. — И скромный, — добавила она с издевкой. — Это было бы слишком, — он чуть усмехнулся. — Оставь себе хоть что-то.       Она закатила глаза, но внутри всё дрожало. Он видел её насквозь. — Может быть, я решила, что тебе нужен перерыв, — сказала Гермиона, глядя в окно. — Мне? — он усмехнулся, но усмешка вышла грустной, — Или тебе? — Тебе, — резко повернулась к нему, глядя прямо в глаза. — Ты выглядишь как дракон, которого три раза переехали метлой. У тебя синяки под глазами больше, чем вся моя квартира. — Лестное сравнение, — провёл рукой по волосам. — Ты всегда умела подбирать слова. — Я всегда говорю правду, — отрезала Гермиона.       Он не отвернулся. Не спрятался за маской, не прикрылся привычной колкостью, не ушёл в ту самую ледяную отстранённость, которую носил как вторую кожу. Он просто изучающе смотрел на неё, что ей снова стало не по себе. Мурашки побежали по спине, и она не знала, от холода ли в библиотеке или от его взгляда. — Я всегда выгляжу уставшим, — вновь провёл рукой по волосам, откидывая их со лба, и в этом жесте было столько усталой грации, что Гермиона на секунду залюбовалась. Непроизвольно, против воли. — Это часть моего образа. Трагический герой в изгнании. — Ты не герой, — сказала Грейнджер без злости. Она слишком долго знала его, чтобы верить в геройство, и слишком много видела, чтобы отрицать, что в нём есть что-то другое. — А кто? — он склонил голову набок, и в его глазах заплясали озорные чёртики. — Жертва? Злодей? Антигерой? Уточни, чтобы я знал, какую роль играть. Я, знаешь ли, профессионал. Всю жизнь только этим и занимаюсь. Сначала — сын Люциуса Малфоя. Потом — Пожиратель. Потом — пленник. Потом — подопечный. Я могу сыграть что угодно. Хочешь раскаявшегося грешника? Хочешь циника, которому всё равно? Хочешь чувствительного страдальца, который плачет по ночам в подушку? Заказывай, Грейнджер, не обеднею.       Драко усмехнулся без прежнего веселья. В нём всё кричало, что он устал притворяться, но не знает, как быть настоящим. — Играть ничего не надо, — Гермиона посмотрела на него внимательно, так, будто хотела заглянуть под все его маски сразу: под высокомерие, под цинизм, под эту вечную, убивающую самоиронию — туда, где прятался настоящий Драко Малфой, которого она иногда видела краем глаза, в редкие минуты, когда он забывал притворяться. — Просто будь.       Он резко замолчал, и это было так непривычно, что Гермиона невольно замерла. Его обычно такое надменное, с неизменной кривой усмешкой лицо на одно короткое мгновение вновь лишилось этих дурацких масок. У неё кольнуло в груди. — Ты принесла письмо? — резко спросил Драко. Пальцы его побелели, сжимая подлокотник кресла.       Он не сводил с неё глаз и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле — идиотизм, чистой воды идиотизм. — Принесла, — Гермиона едва заметно кивнула в сторону своей сумки, где тяжело лежала плотная папка. Горло пересохло. — Но не сейчас. — А когда? — в его тоне проскользнула нетерпеливая резкость, почти мольба, которую он сам бы никогда не признал.       Малфой хотел покончить с этим немедленно, спрятаться за этими письмами, за выверенной болью, за спасительной работой — за чем угодно, лишь бы не стоять вот так перед ней нагишом. — Когда я скажу, — твёрдо отрезала Гермиона, что не подкопаешься.       Он коротко хмыкнул — знакомо, по-Малфоевски, с ленцой, — и во взгляде мелькнуло что-то вроде мрачного одобрения. Что ж, Грейнджер. Играем по твоим правилам. — Ты командуешь мной даже в собственном доме, — произнёс он без привычной злости и сам удивился этому. Гермиона вдруг отчётливо поняла, как редко кто-то говорит с ним без насмешки, без страха, без желания ударить побольнее. — Это моя работа, — ответила она, не отводя взгляда. Но внутри всё дрожало: ей нравилось, как он произнёс «в моём собственном доме». Словно этот дом — не просто поместье, а крепость, куда он впустил только её или она сама пробилась. — Твоя работа — командовать мной? — он поднял бровь с некой тёплой ухмылкой над самим собой. Драко поймал себя на мысли, что ему… нравится. Нравится, когда она так смотрит, когда ставит его на место, когда не боится.       Гермиона шагнула ближе на один шаг, которого хватило, чтобы почувствовать запах его горьковатого одеколона. — Моя работа — делать так, чтобы ты не сошёл с ума, — звучало нечто большее, чем просто профессиональная забота. — Если для этого нужно иногда командовать — значит, буду командовать.       Драко сглотнул. Ему вдруг стало трудно дышать. Она стояла слишком близко, слишком прямо смотрела, слишком… Он почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди, и отчаянно захотел снова спрятаться за колючками. Но не смог.       Он посмотрел на неё очень долго, словно пытался запомнить каждую чёрточку: мягкую линию скулы, выбившийся из пучка локон, этот упрямый изгиб губ. В тишине камина потрескивали дрова, отбрасывая танцующие тени на его уставшее, такое сейчас открытое лицо. Гермиона замерла под этим взглядом, чувствуя, как по спине бегут мурашки — не от холода, нет, она наконец поняла. От чего-то совсем другого, чему она боялась дать хоть какое-то название.       Потом Драко устало провёл рукой по лицу. Жест получился непривычно живым, обычным — без тени аристократичной выверенности. Он выглядел просто очень молодым и очень измотанным человеком. — Слишком поздно, — он развёл руками с такой самоироничной грацией, что она невольно улыбнулась. Брови его дрогнули. — Я уже сошёл. Окончательно и бесповоротно. — Это я заметила, — чуть улыбнулась. И эта улыбка вышла почему-то виноватой и счастливой одновременно, словно она вдруг разрешила себе что-то, что запрещала годами.       Они оба замерли. Воздух между ними стал вязким. Где-то на периферии сознания девушка услышала, как тихо щёлкнули дрова в камине — и этот звук показался оглушительным. Драко смотрел на её губы всего секунду, одну крошечную, бесконечную секунду, а потом резко отвернулся к окну, и она заметила, как напряглись его плечи. Грейнджер не знала, что он в эту секунду проклинал себя за то, что не умеет быть лучше, что мечтал о том, на что не имел права, что впервые за много лет хотел не спрятаться, а наоборот — показать ей всё, что кипело внутри.       А он не знал, что она смотрит на его затылок и думает: «Скажи что-нибудь. Что угодно. Только не молчи», — и одновременно ужасно боится, что он скажет.       В комнате повисла спокойная, почти домашняя тишина, какая бывает только между своими — когда не нужно ничего доказывать, не нужно защищаться, не нужно прятаться. Словно они оба наконец устали играть роли: быть куратором и подопечным, быть Грейнджер и Малфоем, быть врагами или просто знакомыми. Просто два человека, молодые, уставшие, очень одинокие, хотя каждый из них боится себе в этом признаться. Они сидели напротив друг друга, разделённые полутора метрами паркетного пола, и молчали.       Драко смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего у Гермионы внутри всё переворачивалось: вниз живота — холодком, а потом вверх, к самому горлу — горячей, почти болезненной волной. Нежность? Слишком громко. Тоска? Слишком больно. Надежда? Слишком страшно. Она не знала. Знала только одно: она не может отвести взгляд.        Драко думал в эту секунду: «Почему ты не уходишь? Почему смотришь так, будто я не чудовище?» И боялся спросить вслух. Боялся разрушить это хрупкое, невозможное «сейчас». Боялся, что если моргнёт — она исчезнет или он проснётся в своей холодной спальне, и ничего этого не было.       Она не исчезала. Она смотрела в ответ, и в её глазах он видел то, чего никогда не заслуживал, но о чём перестал мечтать много лет назад: простое человеческое «Я тебя вижу. Настоящего.»       Тишина дышала, потрескивал огонь, где-то далеко за окном ветер качал голые ветви, а они сидели и смотрели друг на друга — два человека, которые ещё не знали, что это называется любовью. Два человека, которые боялись сделать первый шаг, потому что слишком много раз их били за желание быть ближе. Но сейчас, в этой тишине, никто их не бил, не смеялся, не осуждал. Были только они и этот бесконечный, никуда не спешащий взгляд. — Слушай… — он замолчал, словно поперхнулся. Потом выдавил, глядя куда угодно, только не на неё: — Хочешь какао?       Гермиона вскинула голову так резко, что ещё один локон выпал из пучка. Она уставилась на него, будто он только что заговорил на парселтанге. — Прости, что? — в её голосе смешались недоверие и какая-то робкая, запретная надежда, которую она тут же задавила. — Какао? — У тебя губы посинели. Выглядишь как жертва кораблекрушения, а не как гордость Отдела Магического Правосудия.       Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но он не дал. — И вообще, — он небрежно повёл рукой в сторону кухни, стараясь, чтобы жест выглядел по-королевски равнодушным, — это единственное, что наш домовик умеет готовить без риска устроить Армагеддон.       Она не знала, смеяться или плакать. Драко Малфой — наследник древнейшего рода, бывший Пожиратель Смерти, человек, который только недавно не мог смотреть на неё без привычного презрения в глазах, её подопечный, тот, кого она должна была «реабилитировать и социализировать», как значилось в приказе. И этот человек предлагал ей какао, потому что она замёрзла, потому что заметил, что у неё синие губы. Внутри всё переворачивалось: от нежности, от страха, от какого-то болезненного, запретного восторга. Она вдруг остро почувствовала, что значит «тонуть в ком-то». Это было страшно и сладко, и совершенно неправильно. — С корицей, — сказала девушка наконец полушепотом, словно они делились секретом, которого никто другой не должен услышать.       Он моргнул слишком медленно, будто переводя её слова с неизвестного языка. — Что? — переспросил Драко. — Какао. — Гермиона выдержала паузу, наслаждаясь тем, как он хмурится, пытаясь понять, шутит она или нет. — С корицей и молоком, а не с водой.       Повисла пауза. Драко смотрел на неё так, будто она только что предложила ему заменить фамильное древо Малфоев на кактус, а потом, медленно, очень медленно, уголок его губ пополз вверх.       Парень небрежно щёлкнул пальцами. Жест был таким привычным, аристократичным, отработанным до совершенства. Через минуту в дверях материализовался сморщенный домовик в наволочке с гербом Малфоев. Он тащил поднос, который, казалось, был тяжелее его самого.       Две тёмно-зелёные кружки веяли вековой историей и уютом старых британских особняков. Над ними лениво поднимался пар, завиваясь в причудливые узоры. Печенье на блюдце — простое, песочное, посыпанное сахарной пудрой.       Гермиона смотрела на этот поднос и чувствовала, как у неё снова всё сжимается, потому что это не было импровизацией. Это не было «быстро сообразил что-то на коленке». Он отдал распоряжение заранее, до её прихода, до того, как она сказала «да», до того, как она вообще переступила порог. Знал, что она согласится, словно даже не рассматривая вариант, в котором она откажется. Где-то глубоко внутри, там, где она прятала все свои «нельзя» и «неправильно», что-то жалобно пискнуло и сдалось. — Спасибо, — сказала девушка домовику.       Эльф замер. Его большие, чуть навыкате глаза уставились на неё с таким выражением, точно она только что вытащила его из темницы, а не сказала обычное «спасибо», будто за всю свою долгую, полную унижений жизнь слышал это слово от гостей Малфой-мэнора раз, от силы два. И забыть его было невозможно.       Его морщинистое личико сморщилось ещё сильнее, нижняя губа задрожала, глаза наполнились слезами благодарности от того, что кто-то просто заметил его, просто сказал ему что-то кроме «принеси» или «уйди».       Он прижал грязную, старенькую салфетку, носившую с собой, как реликвию, к груди. К тому месту, где у него, наверное, было сердце. Прижал так крепко, словно эта салфетка могла сохранить мгновение, когда кто-то важный, кто-то из Большого Мира сказал ему простое, человеческое «спасибо».        У неё щемило в груди. Она вдруг остро поняла, как мало эти существа получают взамен за свою верность, как привыкли к грубости, как перестали ждать доброты. — Мисс Грейнджер добрая, — тоненько пискнул домовик, точно боялся, что его накажут за такое смелое заявление.       И исчез с тихим, едва слышным хлопком, похожим на вздох.       Драко смотрел на пустое место, где только что стоял эльф. Его лицо было странно напряжённым, растерянным, каким бывает у человека, который только что увидел что-то, что ломает всё, к чему он привык с детства.       Тишина затягивалась. Гермиона уже потянулась к своей кружке, когда он наконец заговорил: — Ты сказала «спасибо» домовику. — Да, — она подняла глаза с удивлением от того, что это вообще надо обсуждать. — Он принёс нам какао. Почему я не должна была говорить «спасибо»?       Он медленно покачал головой, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. — Никто не говорит. Никогда. Я… я ни разу в жизни не слышал, чтобы кто-то в этом доме сказал «спасибо» Поппи или любому другому домовику. Они… они не привыкли. Они считают, что служить — это их…счастье?       Драко вновь посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, от которого у девушки всегда бежали мурашки по позвоночнику. Пусть смотрит, пусть видит — ей нечего стыдиться.       Она медленно поднесла кружку к губам — не потому, что хотела пить, а потому, что нужно было сделать хоть что-то, чтобы этот бесконечный зрительный контакт не расплавил её окончательно. Сделала глоток и замерла.       Какао было идеальным: горячим, но не обжигающим, с густым молоком и с щепоткой корицы — ровно столько, сколько она любила, хотя никому в этом доме не могла сказать, сколько именно. Домовик постарался на славу или сам Драко, или они оба.       Грейнджер держала кружку в руках, чувствуя тепло, которое шло от фарфора, и думала о том, что этот маленький сморщенный домовик Поппи, наверное, никогда ещё не получал благодарности от гостей Малфой-мэнора, потому что гости Малфоев не привыкли говорить «спасибо» тем, кого считали мебелью, а хозяева — тем более. И это было не просто грустно — это было больно, неправильно, это ломало что-то в ней, потому что она всегда верила, что каждый имеет право на уважение, независимо от происхождения, возраста или того, родился ли он с магией или без, человеком или домовиком. — Вкусно? — спросил Драко.       Он смотрел на её лицо с напряжением. Гермиона почувствовала этот взгляд каждой клеточкой — горячий, въедливый, не отпускающий ни на секунду. — Очень, — кивнула она, и уголки её губ дрогнули в тёплой, чуть удивлённой улыбке.       Драко выдохнул так, словно до этого затаил дыхание, и удовлетворённо откинулся в кресле. В этом движении было что-то кошачье: ленивая грация, сытое довольство и едва заметная расслабленность человека, получившего то, чего очень хотел, но боялся просить. — Тогда я скажу ему, чтобы запомнил рецепт, — произнёс юноша с лёгкой небрежностью. — Ты не умеешь готовить, но ты умеешь делегировать, — заметила Гермиона с ухмылкой. — Грейнджер, это называется стратегическое управление ресурсами, — он отсалютовал ей кружкой с привычной самоиронией. В этом жесте было что-то от прежнего Малфоя — надменное, ленивое изящество, но глаза смеялись. — Не путай с ленью. Это оскорбляет мои аристократические чувства.       Девушка вновь невольно улыбнулась настоящей, открытой улыбкой, которая сделала её лицо почти красивым. Не красивым в привычном смысле, а тем особенным, от чего у Драко перехватило дыхание и захотелось запомнить эту секунду навсегда.       Он отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает погоду, но его пальцы, сжимавшие кружку, дрожали, совсем чуть-чуть — так, что только она могла заметить. Она заметила, но ничего не сказала, только отпила ещё глоток идеального какао.       Они пили его молча, глядя на сад за окном. В библиотеке было тихо, только потрескивал огонь в камине, перебирая угли своими оранжевыми пальцами, да где-то далеко, в невидимой вышине, ухал филин. Дождь капал за окном, и Гермиона поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз просто сидела и смотрела на капающую воду. Не читала отчёт, не писала заключение, не продумывала следующий шаг — просто сидела и смотрела. — Расскажи мне что-нибудь, — неожиданно предложил Драко.       Его голос прозвучал глухо из-за того, что он сам боялся спугнуть эту хрупкую, невесомую тишину, опустившуюся между ними.       Гермиона повернула голову. Он сидел в своём кресле, расслабленный, почти домашний, и смотрел не на неё, но она чувствовала, что всё его внимание приковано к ней. Каждый мускул напряжён в ожидании. — О чём? — спросила девушка, боясь спугнуть чужую откровенность. — О тебе, — и в этом коротком слове прозвучало столько всего, что Гермиона на секунду забыла, как дышать.       Драко наконец повернулся к ней. — Не о работе, — уточнил он, словно это было самое главное. — Не о письмах. Не о том, как я разрушаю свою жизнь, а ты пытаешься собрать меня по кусочкам. Не о Министерстве, не о приказах, не о протоколах. — он сделал паузу, сглотнул. Кадык дёрнулся. — О тебе, Грейнджер. О настоящей, которая говорит «спасибо» домовикам, которая пьёт какао с корицей и улыбается именно так.       Вопрос застал её врасплох — Гермиона привыкла быть той, кто спрашивает, слушает, кто раскладывает по полочкам чужие боли, чужие страхи, чужие сломанные судьбы. Но говорить о себе…       Рот наполнился словами — слишком много всего набивалось на язык, толкалось, спотыкалось, мешало друг другу. Она не знала, с чего начать. Что выбрать? Детство в мире маглов, где она была странной девочкой с слишком острым умом и слишком громким голосом. Ту, сидевшую у окна и ждавшую письма, которого никто не обещал. Перечитывающую школьные учебники по десять раз, потому что они пахли магией, а вокруг пахло только одиночеством.       Хогвартс, где она впервые почувствовала себя дома, нашла друзей, которые стали семьёй, научилась защищать, сражаться, терять, взрослела слишком быстро, потому что война не спрашивает, готов ли ты.       Послевоенное время, где она училась заново дышать, пыталась собрать по кусочкам ту Гермиону Грейнджер, которая верила, что знания спасут мир, которая до сих пор в это верила, просто теперь знала цену каждому спасённому.       Она подняла глаза на Драко. Он ждал, не торопил, не давил. — Я не очень интересная, — сказала девушка наконец.       Это прозвучало так неуверенно, так тихо, так непохоже на ту мисс Грейнджер, которая спорила с профессорами, шла на смерть за домовиков и переворачивала законы Министерства одной левой, что Драко на секунду оцепенел. — Ты врёшь, — сказал он без вызова. — С чего ты взял?       Никогда раньше он не видел её такой растерянной, испуганной собственной уязвимостью.       Драко выдержал очень долгую паузу. Он смотрел на эту невозможную девушку, которая ворвалась в его разрушенную жизнь с папкой писем и твёрдым «я тебя спасу, даже если ты будешь брыкаться», и вдруг понял, что больше не хочет прятаться от себя. — Потому что ты — самая интересная из всех, кого я знаю, — сказал парень.       Это была правда, которую он носил в себе, наверное, дольше, чем хотел бы признавать, которая жгла изнутри каждую их встречу. — И я знал много людей, — продолжил Малфой, — тёмных лордов, светлых героев да и обычных волшебников, которые просто хотели выжить. — он сделал паузу, провёл пальцем по краю кружки, собираясь с мыслями. — Но никто из них не заставлял меня хотеть стать лучше.       Голос его сел, и в тишине библиотеки это прозвучало оглушительно. — Никто не смотрел на меня так, будто я ещё не безнадёжен. — он поднял на неё глаза, и в них не было ни капли привычной малфоевской стали. — Никто, кроме тебя.       Она почувствовала, как щёки начинают розоветь. Это было глупо, непрофессионально, по-детски. Она — Гермиона Грейнджер, которая не краснела с четвёртого курса, сейчас чувствовала, как кровь приливает к лицу, потому что Драко Малфой сказал, что она интересная. — Ты просто хочешь отвлечься от писем. — И это тоже, — согласился он. — Но в основном — правда.       Она помолчала, собираясь мысли в кучу. Ей нужно было сказать что-то правильное, профессиональное, то, что вернёт их в безопасное русло — туда, где она куратор, он подопечный, а между ними только отчёты и протоколы, где сердце не колотится как бешеное от каждого его взгляда и не хочется плакать от того, что кто-то наконец спросил её о ней самой. — Я люблю книги, — сказала девушка, чувствуя как дрожат спрятанные кончики пальцев, — Ты это знаешь. — Знаю, — кивнул Малфой. — Я люблю тишину. — смотрит на огонь, боясь встретиться с ним взглядом. — Не в Министерстве, не в толпе — дома, когда можно просто сидеть и читать, и никто не стучит, не требует отчётов. Когда мир замирает и остаёшься только ты и история, которая уводит тебя далеко-далеко от всего.       Она замолчала. Внутри было пусто и полно одновременно. Слова о книгах и тишине казались такими безопасными, но почему-то они не заполнили ту странную, зияющую пустоту, которую он разбередил своим предыдущим вопросом. — Ты всегда была такой?       Она подняла на него глаза, удивлённая. Вопрос застал её врасплох. — Какой? — переспросила девушка, хотя сердце уже знало ответ.       Взгляд раздевал до костей, нет, не так, который видел сквозь неё, видел ту девочку, которая ждала письма у окна, ту девушку, которая улыбалась дождю, потому что дождь хотя бы не требовал от неё быть сильной. — Одинокой.       Она не ожидала этого вопроса. Никогда. От него — тем более. Он не насмехался, не проверял её на прочность, не играл в свои старые игры. Он правда хотел узнать. В его глазах было что-то новое, что-то, чего она раньше не замечала или не позволяла себе замечать. — Наверное, — сказала тише, словно наконец разрешила себе сказать правду, носившую внутри годами. — Даже когда рядом были друзья, я всегда была одна.       Она смотрела в окно и думала о том, как странно говорить такие вещи здесь, в Мэноре, где когда-то её пытали, но, может быть, именно поэтому она и могла их сказать, потому что он был единственным, кто знал, что такое быть по-настоящему одиноким, не физически — душой. — Я тоже. Всегда.       Его голос был безжизненным, но в нём чувствовалась такая глубокая, вековая усталость, что у неё сжалось сердце. Он произнёс это «всегда» так, будто подводил черту под всей своей жизнью: под детством в холодном Мэноре, под школьными годами, когда он был окружён свитой, но не имел ни одного настоящего друга, под войной, где он был один даже среди своих.       Они помолчали. Какао остывало — она чувствовала, как кружка перестала греть ладони, но не хотела отпускать её, потому что этот маленький, простой ритуал питья какао в библиотеке с Драко Малфоем был единственным, что удерживало её в настоящем. — А ты? — спросила она, нарушая затянувшуюся тишину. Ей вдруг захотелось услышать его голос. — Расскажи что-нибудь о себе.       Драко поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнуло удивление. Наверное, он не ожидал, что она спросит, что ей вообще будет интересно. Гермиона вдруг поняла, что, возможно, никто никогда не спрашивал его о таких вещах: не о войне, не о метке, не о Мэноре, — а о нём самом. — Что ты хочешь знать? — спросил он осторожно, будто примерялся, не ловушка ли это. — Не знаю, — она пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, хотя внутри всё дрожало. — Что ты любишь?       Он усмехнулся одними уголками губ. В этой усмешке не было привычной горечи или самоиронии. Скорее растерянность человека, который никогда не задумывался о таких простых вещах. — Я не думал об этом, — сказал он, отводя взгляд к окну. Дождь всё капал, медленный и бесконечный. — Всю жизнь я делал то, что должен был. Не то, что любил. — А сейчас? — она подалась вперёд, положив локти на подлокотники. — Сейчас у тебя есть выбор.       Он молчал так долго, что Гермиона уже думала — не ответит. Камин потрескивал, бросая золотистые блики на его лицо, делая тени под глазами ещё глубже, а скулы ещё острее. Он был красивым — она всегда это знала, но сейчас, в этом мягком, дрожащем свете, его красота казалась почти болезненной. — Я люблю, чтобы всё было тихо. Люблю, когда никто не кричит, не требует. Люблю…       Он запнулся. Провёл рукой по волосам — жест, который она уже выучила, — он собирается с мыслями или борется с собой. Огонь в камине бросал тени на его лицо, делая его то старше, то моложе, то совсем чужим, то вдруг почти домашним. — Люблю, когда ты приходишь.       Слова повисли в воздухе. Грейнджер чувствовала их вес на своих плечах, на своей груди, на своём сердце, которое вдруг забилось где-то в горле.       Она опустила глаза. Не могла смотреть на него, не могла видеть в его взгляде надежду, которую не имела права принимать. — Не надо, — прошептала девушка. Голос её дрожал — она ненавидела эту дрожь, но ничего не могла с ней поделать. — Что? — Говорить такие вещи. — Почему? — Малфой не отводил взгляда.       Она чувствовала его глаза на своём лице, на своих опущенных ресницах, на своих губах, которые она закусила, чтобы не расплакаться. — Потому что они… — Гермиона не нашла слова, хотя они вертелись на языке. «Непрофессиональные» — слишком холодно. «Неправильные» — слишком расплывчато. «Болезненные» — слишком честно. — Правдивые? — закончил за неё парень.       Она молчала. Не могла ни подтвердить, ни опровергнуть. Пальцы её сжимали кружку с остывшим какао так сильно, что костяшки побелели. Она смотрела на свои руки и думала о том, как легко было бы сейчас встать и уйти. Собрать сумку, попрощаться, аппарировать и никогда больше не возвращаться. Но она не вставала. — Я не буду извиняться за правду, — в голосе чувствовалась та спокойная, выстраданная уверенность, которая приходит только после долгих лет молчания и самообмана. — Я достаточно долго врал. Себе, отцу, тёмному Лорду — всем. Я устал.       Дождь за окном всё капал, и в этом тихом танце было что-то очищающее, будто мир за окном умирал и рождался заново. Гермиона подумала, что, наверное, и с ними происходит то же самое. Что-то старое умирало, что-то новое начиналось. Страшное, неправильное, непрофессиональное, но настоящее. — Так поэтому никто не мог с тобой работать? — спросила Грейнджер слишком мягко. — Потому что ты говоришь правду? — Нет, — он покачал головой, и тени от огня вновь скользнули по его лицу, делая его то почти красивым, то почти страшным. — Я с ними не говорил вообще. Я молчал, сидел в кресле, смотрел в окно, отвечал односложно, потому что не видел смысла, потому что они не хотели меня слышать. Они хотели закрыть дело, поставить галочку, отчитаться перед Министерством. А я… я не был готов быть галочкой. — А со мной увидел смысл? — спросила девушка то ли с удивление, то ли с благодарностью.       Драко не ответил, вместо этого вдруг медленно потянулся к ней, чтобы она могла отодвинуться, если бы захотела. У неё была целая вечность для того, дабы отклониться, отстраниться, остановить его. Она не сделала ни одного движения.       Гермиона видела только его руку, приближающуюся к её лицу, его длинные, бледные пальцы, которые сейчас, через секунду, дотронутся её.       Драко коснулись её лица. Он пах какао и чем-то ещё, чем-то неуловимым, что было только его. Малфой убрал прядь волос, которая выбилась и упала на щёку. Жест был таким естественным, таким интимным, таким неправильным и таким правильным одновременно.       Гермиона не отодвинулась. Сердце колотилось где-то в горле, кровь шумела в ушах, заглушая треск камина и тиканье часов. Она сидела неподвижно, чувствуя его прохладные пальцы на своей коже, где они касались виска, скулы, краешка губы. От этого прикосновения по телу разбегались мурашки, и она не знала, от холода ли, от его пальцев или от того, что происходило между ними.       Ей следовало отодвинуться, следовало сказать что-то о профессиональных границах, о том, что это неправильно, что она его куратор, что у них есть правила. Она не сказала ничего. Не могла. Слова застряли в горле, потому что всё, что она чувствовала в этот момент, не имело никакого отношения к работе. — У тебя волосы вечно лезут, — сказал тихо с лёгкой насмешкой, которая делала этот жест почти обыденным. Почти, но не совсем. — Ты не умеешь с ними справляться.       Он нехотя убрал руку, словно ему стоило усилий оторваться от её лица. Его пальцы задержались на секунду, коснувшись её подбородка, и она почувствовала, как её сердце пропустило удар. — Я умею, — ответила она, стараясь, чтобы он не заметил, как её сердце колотится, как ладони вспотели, как каждое его прикосновение оставляет на коже огненный след. — Просто не хочу. — Не хочешь или не замечаешь, что твои волосы живут своей жизнью? — Драко склонил голову набок. — И то, и другое, — улыбка была такой естественной, такой лишней в этом месте, в этом контексте, что она сама удивилась. — Ты, оказывается, мой куратор или всё-таки парикмахер? — А разница? — он убрал руку, — Я могу быть кем угодно. Хочешь, буду твоим личным стилистом? Говорят, у Малфоев врождённый вкус.       Его голос был тихим полушепотом, и в этой тишине, в этом полумраке библиотеки, его слова звучали как обещание или как угроза. Девушка не могла разобрать. — Не надо быть кем угодно. Будь собой. — А ты выдержишь меня? — он посмотрел на неё с неуверенностью человека, слышавшего всю жизнь, что он недостаточно хорош. Сначала для отца, потом для Тёмного Лорда, потом для мира. — Выдерживала до сих пор, — ответила она с чем-то похожей на гордость. — Ты невыносима, Грейнджер, — сказал так, как говорят о том, кого не могут забыть, даже когда очень хотят. — Это я знаю.       Она давно смирилась с тем, что её характер — не сахар, что она слишком много говорит, слишком много требует, слишком много знает, что она неудобная, слишком правильная, слишком настойчивая, слишком громкая. Слишком — для большинства людей. — Ты принесла письмо, — Малфой никогда не умел ходить вокруг да около, когда дело касалось вещей, которых он боялся. — Давай его сюда. — Не сейчас. — Когда? — Драко прищурился. — Когда я допью какао. — Ты пьёшь его уже полчаса, Грейнджер. — он подался вперёд, опираясь локтями на стол. — Я слежу. — Это пугает, — девушка даже не подняла глаз. — Ты следишь за тем, как я пью какао. Малфой, у тебя всё в порядке с головой? Мне, как куратору, положено знать. — Я слежу за всем, что ты делаешь. — он сказал это так буднично, что у неё на секунду вновь перехватило дыхание. — Это называется «быть подопытным кроликом». Я имею право знать, когда меня будут мучить. — Я не собираюсь тебя мучить, — наконец посмотрела на него. — Я собираюсь наслаждаться какао, а ты — сидеть и ждать. — Ты странная.       Сейчас, после касания, после всего, что произошло между ними в этой библиотеке, это прозвучало почти как комплимент. — Это ты странный.       Ей нужно было собраться, нужно было снова стать куратором, а не девушкой, которая сидела и пила какао с бывшим Пожирателем и чувствовала себя… спокойно. — Я знаю, — вновь самоирония, которую она научилась распознавать.       Она допила, сделав последний глоток, и почувствовала, как кружка становится пустой и холодной в её руках. Момент закончился. Тишина, которая была такой уютной, такой спасительной, начала превращаться обратно в напряжение.       Гермиона медленно поставила кружку на поднос, оттягивая неизбежное. — Сегодня письмо от женщины, — сказала она, возвращаясь к деловому тону. — Её муж погиб при защите маглорождённых. Она осталась одна с двумя детьми.       Драко взял письмо, но не развернул. Он держал его в руках и смотрел на него так, будто это было не письмо, а приговор. Его пальцы слегка дрожали, и она видела, как он пытается это скрыть, как сжимает край пергамента, чтобы унять эту предательскую дрожь. — Ты останешься? — Малфой не смотрел на неё. — Пока я буду читать?       Она вглядывалась в его острый профиль, как дёргается кадык, когда он сглатывает, как его длинные, красивые пальцы слегка дрожат, сжимая край пергамента. — Останусь, — кивнула, — Останусь, Драко. — Не уйдёшь? — поднял на неё глаза, наполненные страхом перед одиночеством. — Не уйду.       Малфой медленно развернул и начал читать.       Он был уязвимым, открытым, беззащитным. Маски, которые он носил годами — маска чистокровного аристократа, маска Пожирателя, маска циника, которому всё равно, — вновь куда-то исчезли. Сейчас, в свете догорающего камина, он был просто Драко. Мужчина, который читал письмо женщины, потерявшей мужа. Мужчина, чьи пальцы дрожали, чьё дыхание сбивалось, чьи глаза блестели от слёз, которые он не позволял себе пролить.       И Гермиона поняла, что влюблена в него. Влюблена в его трещины, шрамы, все язвительные замечания, страхи и надежды. И она готова любить дальше с его тяжёлым прошлым и почти невозможным будущим. И это было страшно. Страшно, потому что он был Малфой, потому что её друзья никогда не поймут, потому что Министерство лишит её лицензии, потому что Молли Уизли, её вторая мама, посмотрит на неё с ужасом и спросит: «Как ты могла?». Потому что она сама не знала, как она могла.       Но девушка не отвела взгляда. Гермиона смотрела на его бледное лицо, на тени под глазами, на то, как он кусает губу, сдерживая то, что рвётся наружу. И не отворачивалась, не пряталась за профессиональной улыбкой, не переводила тему — просто смотрела, потому что он заслужил, чтобы кто-то смотрел на него без осуждения, потому что он заслужил, чтобы его видели. Настоящего.       Когда Драко дочитал, он поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах была глубокая боль. — У неё двое детей, — сказал он тихо. — Мальчик и девочка. Мальчику пять. Он не понимает, почему папа не приходит домой.       Он замолчал и провёл рукой по лицу, собираясь с силами, чтобы не развалиться на части прямо здесь, в этом кресле, при ней. — Он задаёт вопросы, — продолжил Драко, глядя на пергамент. — «Когда папа вернётся? Он меня больше не любит? Я был плохим?» Она пишет, что не знает, что отвечать. Что врёт ему, потому что правда слишком страшна. — Это нормально, — тихо сказала Гермиона. — Врать детям, чтобы защитить их. — А если бы это был я? — спросил он вдруг.       Его голос прозвучал как удар — неожиданно, болезненно, неправильно.       Она смотрела на него и не могла вымолвить ни слова, потому что в его глазах была неуверенность человека, который всю жизнь ждал, что его бросят, который привык, что его ненавидят и который почему-то боялся услышать правду именно от неё. — Что? — переспросила Гермиона, хотя слышала прекрасно. Ей нужно было время, секунда или две, чтобы собраться, чтобы не выдать себя, чтобы не показать, как сильно её ранил этот вопрос. Чтобы голос не дрожал так, как дрожали сейчас её пальцы, сжимавшие подлокотник кресла. — Если бы я погиб тогда, — повторил Малфой, но она чувствовала, как дрожит каждая нота, как он сдерживается, чтобы не сорваться, чтобы не показать, как ему страшно. — В войну. Если бы меня убили.       Он сделал паузу, словно примерялся к этим словам, пробуя их на вкус. Они были горькими — она видела это по его лицу. — Неважно как, — продолжил. — Авадой, осколком или случайным проклятием. Неважно где — в Хогвартсе, в Мэноре, в лесу, где мы с Крэббом и Гойлом караулили вас, как последние идиоты.       Усмехнулся с горечью. — Если бы меня убили, — парень сжал пергамент в пальцах так сильно, что тот жалобно хрустнул, — ты бы переживала? Или просто сказала бы: «Туда ему и дорога»?       Он смотрел на неё в упор, не отводя взгляда, не проверял её, не испытывал. Он правда хотел знать, потому что для него это было важно, потому что её мнение, только её, имело для него значение.       Гермиона смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Вопрос ударил её в самое сердце — не потому, что был неожиданным, а потому, что она никогда не задавала его себе. Ни разу за все это время, ни в одну из бессонных ночей, когда она прокручивала в голове лица тех, кто не вернулся с войны. Лица Пожирателей тоже. Их было много — молодых, испуганных, таких же детей, как они сами, но Драко среди них не было. Она никогда не представляла его мёртвым. Никогда. И сейчас, когда он сам спросил её об этом, она поняла почему. — Я не знаю, — честно сказала девушка. — Не знаешь? — Малфой чуть усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Ты всегда всё знаешь, Грейнджер. У тебя на всё есть ответ. Ты — та, кто читает книги, кто пишет отчёты, кто раскладывает по полочкам чужие жизни. Не может быть, чтобы у тебя не было ответа на такой простой вопрос. — Не на всё, — она покачала головой. — И не на этот.       Он ждал, не торопил, не давил. Гермиона видела, как он сжал челюсть, как напряглись его плечи, как пальцы вцепились в подлокотники кресла. Малфой готовился к удару. Он думал, что она сейчас скажет то, что говорили все: он заслужил, ему туда и дорога, мир стал лучше без него. — Ты был моим врагом, — каждое слово давалось с трудом, как бы переступая через себя, через годы ненависти, через боль, которую он ей причинил. — Ты называл меня грязнокровкой. Ты желал мне смерти. Ты стоял и смотрел. Если бы ты погиб тогда… наверное, я сказала бы, что ты получил по заслугам.       Его лицо стало спокойным, потому что он услышал то, что и ожидал, потому что он привык к тому, что его ненавидят. Он научился не реагировать. — Я бы соврала, — сказала она тихо. Всем: Джинни, Рону, Гарри, себе. Я бы сказала «туда ему и дорога», пожала бы плечами и пошла дальше. Делать вид, что мне всё равно, что он ничего для меня не значил, что это правильно, когда такие, как он, умирают.       Он слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, но глаза… глаза выдавали всё. В них горело что-то жадное желание слышать, впитывать каждое слово, каждую паузу, каждый вздох. — А внутри я бы… — девушка запнулась, подбирая слова, — я бы не знала, что делать с тем, что чувствую, потому что даже тогда, когда я ненавидела тебя, ты не был для меня просто именем, не был просто строчкой в списке Пожирателей, не был просто «тем Малфоем», которого все презирают.       Она смотрела на него, и перед её глазами проносились годы: Хогвартс, коридоры, Большой зал, его холодное, надменное, но всегда такое красивое лицо. Всегда где-то рядом. Всегда на границе её поля зрения. — Ты был живым, — продолжила Гермиона. — Живым и бесящим. Ты был тем, кто мог сказать гадость, скривить губы, пройти мимо с высоко поднятой головой, словно весь мир лежит у твоих ног. Ты бесил меня, выводил меня из себя, заставлял меня сжимать кулаки и пересчитывать в уме до десяти, чтобы не запустить в тебя чем-нибудь тяжёлым.       Она почти улыбнулась, но улыбка застряла где-то на полпути, превратившись в горькую гримасу. — Ты был… везде: в каждом коридоре, в каждом классе, на каждой квиддичной тренировке, даже когда я не хотела о тебе думать, ты был там. Стоял у стены, задирал нос, смотрел на меня с презрением, а я злилась на тебя за то, что ты такой.       Она замолчала, чувствуя, как горит лицо. Гермиона не привыкла говорить такие вещи. Никогда. Даже с Джинни. Даже с самой собой. — И если бы тебя не стало… — сглотнула. — Если бы я вдруг перестала видеть тебя в коридорах, перестала слышать твой голос, перестала злиться на твои выходки… я бы не знала, что делать. Потому что ты был частью моей жизни, пусть самой бесячей, пусть самой ненавистной, но частью. И без тебя эта жизнь стала бы… другой. Неправильной и пустой.       Драко слушал, не дыша. Казалось, он даже перестал моргать, боясь спугнуть её слова, боясь, что если пошевелится, она замолчит и не скажет главного. — Если бы тебя убили, — продолжила Гермиона, и голос её был тихим, — я бы, наверное, почувствовала пустоту.       Она замолчала на секунду, позволяя этим словам повиснуть в воздухе. — Не потому, что любила тебя, — добавила быстро, будто оправдываясь. — Не потому, что мы были друзьями, потому, что ты был частью моей жизни, частью этого мира. Ты был тем, на кого можно было злиться, кого можно было презирать, от кого можно было ждать подлости в любой момент. Ты был постоянным раздражителем, фоновым шумом — тем, кто не давал мне расслабиться.       Она почти улыбнулась, вспоминая школьные годы. — И без тебя мир стал бы чуть менее… шумным, менее раздражающим, менее живым.       Драко молчал долгую минуту, а потом медленно, словно каждое слово давило на него тяжестью всех прожитых лет, спросил: — А сейчас? Сейчас ты бы переживала?       Гермиона посмотрела на него. Она смотрела и понимала, что не может соврать. Не ему. Не сейчас. — Сейчас, — сказала девушка, и голос её дрогнул, — если бы с тобой что-то случилось, я бы не нашла себе места.       Драко замер. Его пальцы перестали сжимать пергамент. Он смотрел на неё так, будто видел впервые или наконец-то увидел то, что боялся разглядеть раньше. — Я бы не спала ночами, — слова лились сами собой. — Я бы прокручивала в голове каждый наш разговор, каждое твоё слово, каждый взгляд, каждую твою усмешку, каждое «Грейнджер». Я бы ненавидела себя за то, что не сказала чего-то важного. За то, что не сделала чего-то, что могло бы тебя спасти.       Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться — не здесь, не сейчас, не перед ним. — Гермиона, — прошептал Малфой.       Её имя в его устах прозвучало иначе, чем когда-либо прежде. Не «Грейнджер» с привычной колкостью, не «мисс Грейнджер» с официальной отстранённостью, а просто — Гермиона.       Она услышала в этом шёпоте всё: и страх, и надежду, и отчаянную мольбу не останавливаться. Говорить дальше, раскрыться до конца, но она не могла. — Я бы сходила с ума, — пальцы сжимали подлокотник кресла. — Потому что сейчас… сейчас ты не просто имя, не просто враг, не просто кейс. Ты…       Она замолчала, не в силах закончить. Гермиона смотрела на него и понимала, что если скажет это сейчас, то обратной дороги не будет. Они оба переступят черту, которую так долго берегли, которая или спасёт, или уничтожит всё. — Кто? — в вопросе чувствовалась такая настойчивость, такая жажда. — Кто я, Гермиона?       Юноша подался вперёд, сокращая расстояние между ними. Свет от догорающего камина падал на его лицо, делая его слишком красивым для человека, который причинил столько боли.       Она резким движением покачала головой. — Не заставляй меня говорить это, — прошептала девушка. — Не сегодня. Пожалуйста.       Она не просила почти никогда. Она была Гермионой Грейнджер — той, кто всегда знает ответы, кто идёт вперёд, кто не отступает, но сейчас она просила, потому что боялась, что если скажет, то уже не сможет взять слова назад.       Драко понимающе кивнул. Не спорил, не настаивал, не требовал продолжения, хотя она видела, как ему хочется спросить ещё, вытащить из неё каждое слово, каждое признание, которое она так долго прятала за профессиональной маской.       Но в его глазах зажёгся свет, какой она боялась увидеть, потому что знала — если он зажжётся окончательно, она не сможет погасить его, не сможет сделать вид, что ничего не было, не сможет вернуться к отчётам, протоколам и холодному слову «подопечный». Этот свет был опасным. Для них обоих. — Ты бы сходила с ума, — повторил Малфой, катая слова на языке, — Ты бы не нашла себе места.       Он произнёс это так, словно открывал для себя что-то новое, словно всю жизнь считал, что никому не нужен, что его исчезновение никто бы не заметил, кроме разве что матери, да и то, скорее, из чувства долга, чем из любви. А теперь Гермиона Грейнджер, его куратор, его бывший враг, девушка, которую он так любит и которая ненавидела его, говорила, что сойдёт с ума, если он умрёт. — Не испытывай судьбу, Малфой, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, потому что внутри всё дрожало, и она боялась, что если позволит себе хотя бы на секунду расслабиться, то разреветься прямо здесь, в этой библиотеке, перед ним. — Пиши письма, чувствуй боль, меняйся, но не смей умирать. Я этого не переживу.       Она сказала это и сама ужаснулась. Слишком откровенно, слишком лично, слишком для куратора, который должен сохранять дистанцию. Но она устала врать, прятаться за отчётами и протоколами, устала делать вид, что он для неё — просто работа.       Гермиона взяла папку, встала, поправила мантию — просто чтобы занять руки и не смотреть на него, направилась к двери. — Гермиона, — окликнул.       Девушка обернулась. На пороге библиотеки, в полумраке, она видела его высокий силуэт. Драко не встал с кресла, не подошёл к ней, не сделал ни одного лишнего движения — только смотрел. — Спасибо, — голос его был слишком тихим, но в этой тишине Мэнора она слышала каждое слово. — За правду.       Девушка коротко кивнула — не нашла слов. Да и не нужно было — Драко и так всё понял.       Она вышла, не оглядываясь, спустилась по широкой лестнице, мимо портретов, которые провожали её осуждающими взглядами, мимо высоких окон, мимо домовика, который ждал в прихожей, чтобы подать ей пальто. Но на лестнице, на полпути к выходу, она остановилась, прислонилась к холодной, каменной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось. Пальцы дрожали — она смотрела на них и не узнавала свои руки. Руки Гермионы, которая всегда держала всё под контролем. — Ты влипла, — сказала она себе шёпотом. — Ты влипла по-настоящему.       Она была Гермионой Грейнджер. Она всегда знала ответы, всегда держала лицо, всегда шла вперёд, не оглядываясь, а сейчас она стояла в тёмном коридоре дома, где её пытали, и думала о человеке, который когда-то был её злейшим врагом. Думала о его глазах, о его голосе, о том, как он произнёс её имя «Гермиона», словно пробуя на вкус что-то запретное.       И она не знала, что делать с этим чувством. Не знала, как быть, не знала, есть ли у них будущее: у неё, у него, у этой странной, невозможной связи, которая возникла между ними вопреки всему.       Но она знала одно: она вернётся. Как обычно. И это было одновременно и самым правильным, и самым страшным решением в её жизни.