Глава 9. Кровь на снегу

      Нора встретила их утренним морозом. Воздух кусал щёки, как бывает только в предрассветные часы, когда солнце ещё не в силах прогнать ночной холод. Из-под ног вырывался тонкий хруст, совсем не похожий на тишину Малфой-мэнора. Там всё было глухим, ватным, придавленным годами тяжести, а здесь каждый шаг звучал.       Из распахнутого кухонного окна тянуло свежим хлебом, который только что вынули из печи. Этот запах был настолько обычным, настолько чуждым всему, что Драко знал о жизни, что он на секунду замер и почувствовал, как внутри что-то сжимается от осознания. Он попал в чужую жизнь, где по утрам пекут хлеб, где окна открывают даже в мороз, потому что свежий воздух важнее тепла, где трава хрустит под ногами, а не скрыта под слоем вековой пыли и чужих проклятий, где его никто не ждёт да и не должен ждать.       Гермиона держала его за руку. Они аппарировали прямо к калитке, и Драко замер на месте, будто наткнулся на невидимую стену. Смотрел на покосившийся забор, подгнившие доски, которые помнили ещё несколько поколений Уизли, на дым, лениво поднимающийся из трубы, на старые сапоги у крыльца: мужские, огромные, в засохшей грязи и рядом детские, крошечные, с выцветшими нашлёпками в виде дракончиков.       Грейнджер чувствовала, как дрожат его пальцы от напряжения. Она видела, как он сглатывает, как его кадык дёргается, а скулы становятся ещё острее от того, что он стиснул зубы. Малфой не отводил взгляда от крыльца, от этих сапог, от этой жизни, в которую сейчас предстояло войти.       Девушка молчала. Она не говорила «всё будет хорошо», не сжимала его руку в ответ — просто стояла рядом, давая ему время, давая ему право испугаться прямо здесь, у калитки дома, который когда-то сожгла его тётя, где жили люди, которых его отец называл грязнокровками и предателями крови.       Ветер шевельнул её волосы, где-то залаяла собака, и Драко сделал маленький, нерешительный, самый трудный в его жизни шаг. — Ты как? — спросила Гермиона одними губами.       Он не ответил сразу, вглядываясь в покосившуюся калитку, в облупившуюся краску на раме, в занавески с вышитыми петухами. Всё это дышало чем-то давно забытым, чего у него никогда не было. — Понятия не имею, — наконец выдохнул парень. — Всё выглядит… до неприличия обычно.       Драко ожидал чего-то другого. Всю дорогу от Мэнора, пока земля под ногами сменялась промёрзшими полями, а потом рывок аппарации — он готовил себя к худшему: каменные стены, холодная стража на входе, как в Министерстве, взгляды, полные ненависти, которая не смывается годами и не прощает ничего. Парень почти видел их: прищуренные глаза, сжатые губы, руки на палочках — почти слышал, как захлопывается дверь перед его носом, а может, и за ним, снаружи или внутри, неважно. Вместо этого — старые сапоги у порога, звонкий собачий лай из-за угла, тёплый запах хлеба. Драко вдохнул его полной грудью и почему-то защипало в носу.       Здесь не было стражи, не было каменных стен, не было взглядов, полных ненависти, а были сапоги, собака, хлеб. И от этого контраста между тем, что он ждал, и тем, что увидел, у него перехватило дыхание. — Потому что это обычный дом, — сказала Гермиона. — Не жди монстров. Здесь только семья.       Она произнесла это просто, как само собой разумеющееся. Для неё эти слова не весили почти ничего, для него — целое состояние. Драко крепко сжал её пальцы, будто хотел передать этим жестом всё, что не умел говорить вслух. — Идём, — сказал он.       Грейнджер кивнула и сделала шаг к калитке. Малфой шагнул следом.       Дверь открылась прежде, чем они успели постучать. На пороге стояла Джинни в простом сером свитере, спустившимся с одного плеча, в руке — кружка с остывшим чаем, который девушка, судя по всему, пила на ходу. Она смотрела на Драко недолго, но этого короткого взгляда хватило, чтобы он почувствовал себя прозрачным. — Малфой, — произнесла Джинни без ледяной вежливости, которую он ожидал. Она словно сверяла его с тем, что о нём знала, и не находила полного совпадения. — Заходи, а то холод напустишь, — младшая Уизли отступила в сторону, освобождая проход. — Мама на кухне уже полчаса выглядывала в окно       Просто. Без лишних церемоний. Без демонстративной злости или радушия. Без того, чтобы делать вид, что ничего не случилось, или, наоборот, напоминать о случившемся каждым взглядом. Это было обыденно, слишком обыденно для того, кто привык, что его появление в любом доме — событие, чаще всего, неприятное.       Драко перевёл дыхание. Почему-то именно это, отсутствие громких слов, задело его сильнее, чем любой крик. Если бы на него набросились с обвинениями, он знал бы, что делать — молчать, терпеть, уйти. Если бы его встретили с показной приветливостью, он бы понял: лицемерят, ждут удобного случая, чтобы ударить. Но эта странная, необъяснимая нормальность сбила его с толку окончательно. — Спасибо, — сказал он тихо.       Всего одно слово, но Джинни, кажется, услышала в нём больше, чем должна. Она чуть прищурилась, кивнула и, не оборачиваясь, ушла вглубь дома, оставив дверь открытой.       Гермиона мягко подтолкнула его в спину.       Они прошли внутрь. Драко шёл медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Взгляд скользил по стенам, останавливаясь на каждом предмете. На крюкотворных часах, стрелки которых дёргались, указывая на «дом», «работа», «в пути». Он никогда не видел таких — в его доме часы показывали только статус. На вязаном одеяле, небрежно брошенном на диван, потёртом, с вытянутыми петлями, явно старом, но тёплом, уютном, под которым хочется пить какао и смотреть на дождь за окном. На фотографиях. Их было много. Рамки теснились на каминной полке, на подоконнике, на небольшом столике у лестницы. Повсюду двигались рыжие фигурки: кто-то махал рукой, кто-то смеялся, запрокинув голову, кто-то кормил с ложечки младенца, тянувшего пухлые ручки к объективу. Одна фотография заставила его замереть: на ней двое парнишек с одинаковыми ямочками на щеках корчили рожицы в камеру. Один показывал язык, второй сложил рожки из пальцев. Они обнимались так крепко, будто знали, что времени мало.       Драко не мог отвести взгляд. — Это Фред и Джордж, — произнесла Гермиона тихо. Она встала рядом так близко, что он чувствовал тепло её плеча. — Снимок за год до войны.       Драко смотрел на их улыбки, на то, как Фред (или Джордж?) запрокинул голову в беззвучном смехе, на то, как второй прижался щекой к щеке брата. Они были живыми, настоящими, весёлыми — такими, у которых всё ещё было всё впереди. Они не знали, что один не вернётся, что их смех когда-нибудь заставит застыть на месте сына Пожирателя смерти. — Их двое, — сказал парень хрипло. — А остался один.       Гермиона не ответила, только крепко взяла его за руку. Он не отдёрнул. — Да, — тихо сказала девушка, кивнув, смотря на его напряжённый профиль. — Джордж до сих пор живёт в этой комнате. Только не показывай, что ты узнал, не делай вид, что тебе жаль. Просто… будь.       Малфой кивнул, но взгляда от фотографии так и не оторвал. Внутри что-то сжалось. Он смотрел на мальчишек, которые не знали слова «война», на их руки, на рожицы, скорченные для магазинной камеры — просто так, от души, без желания кого-то обидеть или унизить.       Джордж до сих пор живёт в этой комнате. Драко представил: каждое утро открывать глаза в той же спальне, где когда-то они вдвоём прятали под подушкой украденные сладости, каждый вечер проходить мимо этой полки с фотографиями, каждый раз видеть своё лицо на чужом лице. Он не знал, можно ли с этим жить, как вообще можно улыбаться после такого.       Где-то на кухне кипел чайник, за стеной кто-то ходил и этот дом, такой тёплый, такой обычный, всё ещё дышал, несмотря ни на что.       Гермиона мягко потянула его за руку. — Миссис Уизли, — произнесла девушка, когда они переступили порог кухни. — Это Драко Малфой.       Молли стояла у плиты спиной к ним. Не обернулась, только рука с деревянной ложкой замерла на мгновение, едва заметно, но Грейнджер заметила. Она всегда замечала такие вещи у миссис Уизли: напряжение в плечах, чуть приподнятый уголок губ и спина, ставшая слишком прямой.       Женщина размерено продолжала помешивать, словно ничего особенного не происходило, словно на её кухню каждый день входил сын человека, который убивал её соотечественников.       Драко стоял у порога, не делал лишних движений, даже дышал через раз.       Женщина медленно повернулась, ложка замерла над кастрюлей, с кухонной тряпки капнуло на пол — никто не обратил внимания. Она внимательно смотрела, как смотрят на то, что когда-то причинило боль, но теперь выглядит иначе. Её взгляд скользнул по его бледному, слишком худому лицу, по светлым волосам, по дорогой, серой, чужой среди выцветших фартуков и застиранных полотенец мантии, а потом — в глаза. Драко не отвёл взгляд, не спрятался за привычной усмешкой, не попытался изобразить безразличие — он смотрел в ответ на женщину, которая потеряла сына, чью дочь оскорбляли его отец и тётя, которая имела полное право вышвырнуть его вон.       Молли перевела взгляд на Гермиону и спросила без слов: «Ты уверена?». Девушка ответила лёгким кивком. Миссис Уизли выдохнула, опустила ложку в кастрюлю и сказала голосом, в котором не было тепла, но не было и льда: — Вы похожи на своего отца.       Драко побледнел. Кровь отхлынула от лица так быстро, что Грейнджер испугалась не упадёт ли он, но он не упал, стоя слишком прямо, хотя пальцы сжались в кулаки, а скулы заострились от напряжения. — Знаю, — голос дрогнул. — Но я стараюсь это исправить.       Молли искала что-то в его глазах, может быть, ложь, может быть, привычную малфоевскую надменность. — Я прочитала ваше письмо, — произнесла она наконец и вытерла руки о фартук. — Где вы написали про вывеску.       Драко вздрогнул. Он не ожидал, что она будет читать, что она запомнит такие детали, что именно эти слова про дурацкую вывеску над лавкой близнецов прозвучат сейчас в этой кухне. — Я не врал, — сказал он тихо. — Я действительно думаю, что она была лучшей.       Голос сел на последнем слове. Он не добавил «простите», потому что понимал: извинения здесь не помогут. Не сказал «я знаю, как вам больно», потому что не имел права. Лишь сказал правду, потому что тот цвет действительно был самым ярким, какой он видел в своей серой жизни.       Женщина посмотрела на сад, где когда-то двое рыжих мальчишек взрывали фейерверки и хохотали так громко, что звенели стёкла. — Вы знали Фреда? — спросила Молли.       Гарри, застывший у окна, внезапно напрягся. Это произошло так резко, словно кто-то невидимый щёлкнул выключателем. Драко, стоявший вполоборота, уловил это движение боковым зрением — не глазами даже, а каким-то обострённым чутьём, которое всегда включалось в присутствии Поттера. Сначала сжались челюсти, желваки заходили под кожей, выдавая с трудом сдерживаемую ярость или боль, затем побелели костяшки пальцев, до хруста вцепившихся в край старого дубового подоконника. Казалось, ещё секунда и парень высадит раму вместе со стёклами.       Драко невольно замер, ожидая взрыва. Он уже открыл было рот для привычного язвительного замечания, но слова застряли в горле.       В этот момент Джинни, стоявшая рядом с мужем, мягко положила ладонь ему на плечо. Малфой заметил, как её пальцы чуть требовательно сжали ткань мантии. И тут же парня накрыла волна растерянности. Что это значило? Он привык к чётким критериям: если касается жена, то либо утешение, либо остановка. Но здесь было нечто иное. Первый порыв — предположить предупреждение: «Не смей, Гарри. Не при нём. Не сейчас. Ты только всё испортишь». Жест собственницы, которая знает, что её муж способен на глупость и её задача — держать его на коротком поводке. Это было бы логично, так поступила бы любая уставшая от подвигов мужа жена. Но что-то в том, как рыжая поджала губы, как наклонила голову, говорило о другом. Поддержка? Ободрение? «Я здесь. Я вижу, как тебе тяжело, но не сдавайся. Стой». Этот вариант казался Драко почти абсурдным, чтобы Уизли и поддерживала Поттера в его молчаливом противостоянии с Малфоем? Слишком по-геройски, слишком по-Поттеровски.       Драко перевёл взгляд с руки Джинни на лицо Гарри. Ладонь по-прежнему лежала на плече, но Поттер не двинулся с места. Он не расслабился, не ушёл, не ударил. Он остался стоять, вцепившись в подоконник, с каменными желваками, позволив жене держать его за плечо. И это нежелание отступать, но и нежелание нападать под этим странным, нечитаемым жестом напугало парня куда больше, чем если бы Гарри выхватил палочку. «Чёрт бы побрал эту семейку Уизли, — подумал Драко, чувствуя, как под ложечкой сосёт от непонимания. — Даже когда молчат, они умудряются говорить на двух языках сразу». — Нет, — Малфой медленно покачал, не отводя взгляда от Молли. — Я не знал его.       Он сделал паузу, сглотнул — внутри поднималось что-то липкое, мешающее говорить. Это было похоже на смолу, на густую чёрную патоку, которая выползала из солнечного сплетения, растекалась по рёбрам, поднималась к горлу. Не гнев, гнев был привычным, родным. Не страх — страх Драко умел прятать за маской презрения. Оно застревало в груди, не давая сделать вдох, мешая сформулировать мысль. Каждое слово, которое он хотел произнести, тонуло в этой липкой массе, превращаясь в бессмысленный булькающий звук. — Я знал только, что он один из Уизли. Рыжий, шумный, который всегда улыбался. — парень замолчал. Воспоминания были скудными, оскорбительными в своей пустоте: школьный коридор, мелькнувшая фигура, чья-то громкая шутка. — Я не знал, что он любил шоколадных лягушек, и что терпеть не мог печенье с предсказаниями.       Он не знал. Он ничего о нём не знал. О том, каким тот был до того, как стены Хогвартса пошли трещинами, какой голос у него бывает по утрам, боялся ли он темноты, что писал в письмах матери, как смеялся. И это было самым страшным — не ненависть, не вражда, а простое безразличие. Ненависть хотя бы требовала знать противника, его слабости, его больные места, его привычки. Ненависть — это страсть, а у него с Фредом Уизли не было ничего. — А теперь знаете. — А теперь знаю.       Женщина долго смотрела на него, потом её пальцы легли на щеку парня — точь-в-точь как его пальцы когда-то легли на Гермионину. — Вы такой молодой, — выдохнула Молли.       Она смотрела на него — на этого бледного парня с тёмными кругами под глазами, на его тонкие запястья, выглядывающие из рукавов дорогой мантии, на его руки, которые он не знал, куда деть. Таким же молодой был Фред, таким же живым, таким же не успевшим.       Когда его губы дрогнули, Драко вдруг почувствовал, как внутренности стянуло тугим узлом до невозможности сделать вдох, но даже тогда он не сломался: не опустил головы, не зажмурился. Малфой стоял, выдерживая этот взгляд, эту казнь, эту нелепую жалость, которая почему-то ранила сильнее ненависти. — Мне жаль, — выдохнул он сдавлено. — Я понимаю, что словами не помочь, но мне действительно жаль.       Никаких оправданий: ни «я не виноват», ни «это был не я» не сорвалось с его губ, даже внутри, наедине с собой, он не произносил этих слов. Он понимал слишком хорошо: вина не измеряется одним лишь выстрелом. Она — в молчаливом присутствии рядом, в том, чтобы стоять в Большом зале, когда называют имена, чтобы смотреть, как гибнут чужие сыновья, и не закрывать глаза, чтобы оставаться в доме, где отец служит Тёмному Лорду, и чувствовать, как стены впитывают крики, но не находить в себе сил уйти. — Я знаю, сынок, — ответила Молли едва слышно. Её рука медленно соскользнула с его — так нехотя, будто она никак не могла отпустить, будто пыталась нащупать доказательство, что он здесь, настоящий. — Я вижу это в твоих глазах.       Драко поднял взгляд и утонул. В её усталых, покрасневших от бессонницы глазах тлело тепло. Это поражало больше всего — как можно сохранять его, когда мир вокруг выстудил всё, до чего мог дотянуться? Она смотрела на него без жалости, без сладкой, липкой брезгливости, которой его часто награждали те, кто считал себя добрее других.       И вдруг Малфой осознал. Она не врёт. Это ударило его сильнее, чем любое обвинение, чем проклятие, чем удар кулаком, чем крик матери в пустоту Мэнора. Молли не врёт, она и правда видит. Не его слова — он почти ничего не говорил, не его попытки искупить прошлое — он даже не начинал, а глухую, загнанную в угол боль, которую парень пронёс сквозь годы. Боль, что пряталась за насмешками, за высокомерно вздёрнутым подбородком, за «мой отец». Молли Уизли видела это.       Где-то за спиной сдавлено всхлипнула Гермиона, зажимая рот ладонью в последнюю секунду, но звук всё равно прорвался. Он узнал бы этот всхлип из тысячи — таким она плакала в подземельях Мэнора, когда Беллатриса заносила нож над её рукой. Тогда он стоял в двух шагах и ничего не мог сделать. Сейчас — мог. Надо было обернуться, взять её за руки, сказать что-то, что сделает боль меньше.       Драко не обернулся. Страх сковал его до онемения в пальцах. Сейчас, если он отведёт взгляд, если позволит себе эту слабость — увидит её слёзы, её дрожащие губы, её боль, которую он не в силах остановить, если сделает хотя бы одно движение в её сторону — он рассыплется на миллион мелких осколков, которые потом невозможно собрать, сколько ни старайся.       Малфой боялся не слёз. Он боялся, что больше не сможет держать себя в руках, что эта стена, которую он строил годами из насмешек, холодности, «Малфоев не пробить», рухнет в одну секунду, и он останется голым перед всеми: перед Поттером, Уизли, перед собой, наконец.       Развернувшись к плите, женщина оставила за своей спиной неудобную, но не враждебную тишину, что давит не угрозой, а вопросом: кто ты такой, чтобы здесь находиться, и почему я должна это терпеть?       Драко стоял как вкопанный. Ноги не слушались из-за тяжести, которая навалилась на плечи, едва он переступил порог. Он не знал, куда себя деть. Руки висели плетьми, взгляд блуждал по кухне — закопчённый потолок, пучки трав под балками, детские рисунки на холодильнике, прижатые магнитами. Всё чужое, всё настоящее. И он посреди всего этого, как пятно на чистой скатерти.       Драко лишь смотрел вниз на собственные ботинки. Дорогие, чёрные, из тонкой кожи, с безупречными швами — мать всегда заказывала обувь у одного мастера в Диагон-аллее. На фоне стоптанных сапог у порога они выглядели неуместно, даже неприлично. Он вдруг до боли, почувствовал, как мало между ним и этим домом общего. Не только прошлое или война — сама «ткань» жизни: здесь не боятся испачкать обувь, здесь не смотрят на руки, есть ли на них грязь, потому что здесь просто живут. А он всю жизнь учился не жить — изображать. — Садитесь, — сказала миссис Уизли, не оборачиваясь. — Чай сейчас будет.       Напряжённый, как птица, готовая вспорхнуть, Драко сел на самый край стула. Гермиона опустилась рядом, Джинни разливала чай и только Гарри, скрестивший руки на груди у окна, не сводил с Малфоя тяжёлого взгляда, пытаясь прожечь в нём дыру. — Поттер, — тихо сказал Драко, поймав его взгляд. — Я здесь не для того, чтобы с тобой ссориться.       Гарри процедил сквозь зубы: — Так какого хера ты здесь? — Чтобы увидеть. — Увидеть что? — Всё. — Драко не отвёл взгляда. — Чтобы понять, чтобы запомнить.       Гарри шагнул вперёд, сократив расстояние до нескольких шагов, и его голос зазвенел сталью: — Запомнить что? Что ты тупо смотрел, как мы подыхали? Что твоя чокнутая тётушка вырезала «грязнокровка» на руке моей лучшей подруги? Что именно ты собрался запомнить, Малфой? — Гарри, — Гермиона произнесла это предостерегающе, однако Поттер даже не обернулся. — Нет, — он не отводил взгляда от Драко ни на секунду. — Я хочу услышать. Какого хрена ты припёрся в дом женщины, чей сын умер у тебя на глазах, пока твоя грёбаная семейка поддерживала ублюдка, который это устроил?       Лицо Драко побелело, губы слились с кожей — так быстро ушла из них кровь, но он не дрогнул — молча стоял и глотал эти слова, каждое как пощёчину, под холодным, ненавидящим, безжалостно справедливым взглядом Поттера.       Малфой ответил почти спокойно, но на последних словах дыхание сбилось: — Я пришёл, потому что миссис Уизли согласилась меня принять, потому что я написал ей письмо, и она ответила. Потому что я хочу…       На мгновение парень потерял дар речи, с трудом проглотив ком в горле и тут же сжав пальцы в кулаки, пытаясь удержать себя в руках. Рот приоткрылся сам собой, но ни единого звука не сорвалось с губ. Воздух застрял в лёгких, отказываясь выходить или входить. Драко смотрел куда-то перед собой, но перед глазами всё плыло: очертания комнаты теряли чёткость, оставляя за собой расплывчатые пятна. — Стать лучше? — на губах Гарри зазмеилась злобная усмешка. Драко узнал эту гримасу: он видел её сотни раз в коридорах Хогвартса. — Думаешь, твои дерьмовые письма и один грёбаный визит тебя реабилитируют? Думаешь, Молли тебя простит, Малфой?       Драко заставил себя смотреть прямо, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Каждое мгновение этого взгляда требовало от него больше, чем годы учёбы в Хогвартсе, чем ритуалы, которым его учил отец, чем стоять на суде с выжженной меткой на руке.       Он е будет оправдываться. Никаких «я был ребёнком» или «меня заставляли». Он знал, что мог выбрать по-другому — не выбрал. И это знание жило в нём, сворачиваясь колючим клубком где-то под рёбрами.       Он скажет правду, какой бы горькой и непоправимой она ни была. Что он помнит, что он был там, что он не поднял палочку против тех, кто убивал, что смотрел, но молчал, боялся.       Рот наполнился горечью. Драко сглотнул, но она не ушла, и понял, что, наверное, никогда не уйдёт. И это правильно. — Я не прошу прощения. Я ничего не прошу, Поттер. Мне от этого никогда не отмыться никакими письмами, визитами, словами. Я просто хочу, чтобы она знала: я вижу. Я помню. Что её сын не забыт. — Не забыт? — Гарри был на грани крика — каждое слово сочилось злостью, которую он уже не мог держать в себе. — Ты, блять, серьёзно? Думаешь, кто-то способен забыть Фреда Уизли? Он был в каждой гребаной комнате этого дома, каждый уголок здесь помнит его лицо, его долбанный смех, а ты приползаешь и лепечешь «я помню»? И что, мать твою, ты помнишь?       Он сделал шаг, затем второй, и воздух между ними исчез. Они стояли почти вплотную. Драко чувствовал тепло, исходящее от Гарри. Чувствовал кожей лица, открытыми участками рук. Он видел каждую царапину на лице Поттера, каждый синяк, каждую морщинку у глаз — следы войны, следы жизни, следы всего, чему Малфой предпочёл бы не быть свидетелем. — Как он рухнул? — Поттер почти шипел. — Как его кровь стекала по камням? Как Джордж орал, когда понял? Как Молли упала на колени? Ты это помнишь, Малфой? — Гарри, хватит! — из угла донёсся отчаянный крик Джинни, но он не слушал, даже не обернулся. — Ты был на другой стороне, Малфой! — он сократил расстояние до полушага. Гарри возвышался над ним, и в его взгляде полыхало всё то, что он молча тащил в себе столько лет. — Ты сражался против нас. Твоя долбаная тётка пытала моих родителей, но не на войне, не в бою, а в подвале собственного дома, ради забавы, сука. Твой отец хотел моей смерти с одиннадцати лет. А теперь ты сидишь на кухне моей матери, моей жены и греешь руки о их кружку и пьёшь их чёртов чай?       Губы Малфоя дрогнули в знакомом изгибе, только раньше эта ядовитая усмешка прикрывала трусость, а теперь прикрывала стыд. Он не улыбался — кривился, так мерзко и самоиронично, что у Гарри свело челюсть. — Поправочка, Поттер. Я не пью чай. Я сижу и слушаю, как меня всё утро поливают дерьмом, и, как видишь, даже не огрызаюсь. — Ты слишком много слушал, — Гарри сжал кулаки. — Слишком долго стоял и слушал, когда надо было действовать.       Драко упорно смотрел вниз: в пол, в столешницу, в пустоту — лишь бы не видеть ненависти в глазах остальных. Но вот он поднял голову, и Гермиона внутренне сжалась, потому что в его взгляде промелькнуло то, чего она боялась: острая язвительность, готовая полоснуть в ответ. — А ты, Поттер? — тихий вопрос сорвался с его губ, однако тишина отравляла сильнее, чем самый громкий крик. — Ты всегда действовал? Никогда не стоял и смотрел? Ни разу?       Гарри остановился, и в ту же секунду кухня будто перестала дышать. Воздух сгустился, стал вязким и давящим, точно перед грозой, даже часы замерли, не смея тикнуть. Джинни застыла у двери, а Гермиона боялась сделать вдох. — Что ты сказал?       Каждая клетка вопила: спрячься, промолчи, сгинь в свою нору. Он не послушал. Драко смотрел прямо, потому что уже был сыт по горло этим вечным «убежать и не отсвечивать». — Ты не имеешь права меня судить. — парень резко встал. Стул с визгом проехался по половицам, но Драко не заметил этого звука — все его чувства были прикованы к Поттеру. — Ты — герой. У тебя выбор всегда был очевиден. Светлая и правильная сторона. А я?       Усмешка вышла горькой, насквозь пропитанной той самоиронией, что бесила Гарри до скрежета зубов, до желания вцепиться в глотку. — Я выбирал неправильно каждый чёртов раз. Я это знаю. Я с этим просыпаюсь и с этим засыпаю, но ты не был мной. Ты не знаешь, каково это — в детстве осознать, что твоё «нет» убьёт всех, кто тебе дорог, что если ты не сделаешь то, что от тебя требуют, твою мать убьют на твоих глазах, а потом и тебя. — У тебя был выбор, — Гарри процедил это сквозь зубы, однако в его интонации проскользнула неуверенность, словно он сам перестал верить в то, что говорил. — Был, — Драко кивнул. — И я выбрал свою семью, которая меня растила, кормила, покрывала, когда я был последним высокомерным говнюком в школе. А твоя, Поттер…       На миг он умолк, а, когда посмотрел на Гарри, в его взгляде не было ни привычной колючести, ни злобы. — Твоя оставила тебе только могилы и комплекс героя. Так что не надо мне рассказывать про «правильные выборы». Ты даже не знаешь, что это такое — выбирать между живыми, когда обе стороны — твои, и каждая победа — это потеря.       Удар пришёлся прямо в скулу. Резкий, злой, вложивший всю ярость, которую Поттер копил годами. Драко мотнуло в сторону, ноги скользнули по полу, и он едва удержал равновесие — пошатнулся, но не упал, не схватился за стул, не попытался ударить в ответ. Он просто замер там, где его оставила инерция. Ладонь медленно поднялась к лицу, прижалась к горящей скуле, будто проверяя, не разошлась ли кожа, но не отвернулся. — Гарри! — Джинни вцепилась в руку мужа, рывком оттаскивая назад. — Ты что, с ума сошёл?! — Он… — начал парень, но Уизли не дала ему договорить. — Он ничего не сделал! — она говорила с яростью, но это была не та горячая, бешеная злость, что кипела в Гарри. Её была холодной, трезвой, контролируемой. — Он сидел и слушал. Слушал, как ты поливаешь его дерьмом, как ты оскорбляешь его, как ты загоняешь его в угол, а потом он сказал то, что думает, и ты ударил его! — Он сказал… — Гарри выдохнул, дёрнул плечом, пытаясь высвободиться, но Джинни держала крепко. — Он сказал правду, — отрезала рыжая. — Ты не был на его месте. Ты не просыпался каждое утро с мыслью, что сегодня твою мать могут убить за твоё непослушание. И ты не имеешь права бить человека, который даже не поднял на тебя руку, не сопротивлялся, он просто сидит и принимает это, потому что считает, что заслужил.       Гарри посмотрел на собственные кулаки и не узнал их. Эти руки только что ударили беззащитного человека. Потом взгляд скользнул на Малфоя: тот не двигался, не вытирал кровь с губы, просто стоял и молча смотрел вниз, в стыдливую пустоту. — Уходи, — сказала миссис Уизли тихо.       Все повернулись к ней. Гарри дёрнулся первым, Джинни, чья рука всё ещё сжимала его локоть, повернула голову, и на её лице мелькнуло что-то похожее на испуг, но не за себя.             Драко почти забыл, что в этой комнате есть кто-то ещё, кроме них двоих. — Уходи, Гарри, — повторила она. — Тебе здесь не место. Не сейчас.       «Не сейчас» — прозвучало как приговор, как будто она знала что-то, чего не знали они или видела то, чего они не замечали. — Молли…       Гарри инстинктивно сделал полшага к ней. В его голосе проскользнуло что-то умоляющее, детское. «Я не хотел», — читалось в этом слове. «Я сорвался». «Ты же понимаешь». — Я сказала, уходи, — голос женщины дрогнул в последнем слоге.       Драко услышал эту дрожь и понял, как тяжело ей даётся это спокойствие, как сильно она хочет обнять Поттера, как привыкла, как всегда. Как сильно болит у неё внутри от того, что приходится выбирать между своими. — Ты ударил человека в моём доме. Человека, который пришёл с миром. Я не прошу тебя прощать его, но я не позволю превращать мою кухню в поле боя.       Малфой почувствовал, как внутри что-то перевернулось. Она защищала его. Молли Уизли, которая потеряла сына в этой войне, которая имела все права ненавидеть каждого Малфоя, защищала его. Не потому что он этого заслужил, а потому что таковы были правила её дома, её кухни, её жизни.       Гарри замер на месте. Внутри него всё ещё кипела злость, но к ней примешивалась стыдливая тяжесть — он понимал, что она права, и это понимание жгло сильнее любой ссоры.       Джинни подошла ближе и мягко потянула его за рукав. Она чувствовала, как напряжены его мышцы, как он сдерживает дыхание. — Пойдём, — сказала она. — Прогуляйся и остынь.       Он посмотрел на Гермиону, задерживая, словно искал у неё поддержки, но нашёл только тревогу с примесью укора. Тогда Гарри перевёл глаза на Драко: тот стоял неподвижно, прижимая ладонь к лицу, не смотря ни на кого. Несколько секунд он ещё колебался, потом развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что звякнули чашки в буфете. Стук двери отзвенел, и следом за ним в кухне повисла тишина. Никто не шевелился. Гермиона первая опустила плечи и прикрыла глаза — её дыхание стало глубже, будто она только сейчас вспомнила, что нужно дышать; Джинни, всё ещё стоя на том же месте, разжала пальцы, которыми только что держала рукав мужа, и медленно опустила руку, её взгляд оставался прикован к закрытой двери; миссис Уизли тяжело выдохнула и положила обе ладони на стол, будто ноги вдруг перестали её слушаться. — Простите, — тихо сказал Драко, не поднимая глаз. — Я не должен был… я спровоцировал его.       Миссис Уизли покачала головой. — Нет. Ты сказал правду. Он не готов её слышать. Это не твоя вина.       Она отодвинулась от стола и подошла к нему. Драко смотрел себе под ноги и не поднимал взгляда, даже когда её пальцы осторожно отвели его руку от лица. Молли склонилась ниже, вглядываясь в рассечену. Кровь уже запеклась по краям, но сама рана оставалась открытой. Она нахмурилась, но ничего не сказала, бросив быстрый взгляд на аптечку у раковины и снова посмотрела на парня. — Рассечено, — сказала она спокойно, как о погоде или о том, что на ужин. — Нужно обработать.       Драко мягко отстранился — настолько вежливо, насколько это вообще возможно, когда отстраняешься от того, кто пытается тебе помочь, но чётко обозначив границы. — Ничего страшного, — в нём проступила привычная сдержанность. — Я дома… в Мэноре обработаю.       Гермиона взяла его за руку. Пальцы легли на его ладонь, крепко сжимаясь. Ей казалось, что стоит ей ослабить хватку, и он растворится в воздухе. — Поехали. Мы вернёмся.       Драко поднял на неё глаза. Удивление сменило привычную маску равнодушия, и на одно мгновение он стал выглядеть растерянным. — Мы? — переспросил он тихо. — Я с тобой.       Девушка повернулась к Молли, что стояла у стола, всё ещё опираясь на него ладонями. Она смотрела на них так, как смотрят вслед уходящим — без надежды, что они останутся. — Спасибо, — сказала Гермиона. — За то, что приняли.       Молли кивнула, не улыбаясь — усталость не позволяла. — Приходите ещё, — ответила она. — Когда Гарри успокоится.       Гермиона согласно кивнула. Её взгляд на секунду остановился на лице миссис Уизли, пытаясь удержать что-то невысказанное, а затем переместился к Джинни, по-прежнему стоявшей у двери, не двигаясь и не произнося ни звука. Подруга не отводила глаз, но в их неподвижности читалось сдерживаемое внутреннее усилие, будто каждое мгновение этого молчания требовало от неё напряжения всех сил.       Больше не говоря ни слова, Гермиона сжала руку Драко, крепче, чем в первый раз, и они аппарировали.

***

      В Мэноре стояла тишина. Драко опустился на край дивана, а Гермиона открыла аптечку: мазь, бинты, чистое полотенце. Она смочила угол ткани тёплой водой. Пальцы слушались, но в груди было тесно — так бывает, когда делаешь привычное дело, а внутри всё равно трясёт. Она не смотрела на парня, тот тоже молчал. Она чувствовала его взгляд на своих руках, но не поднимала головы — боялась увидеть в нём то, что заставит остановиться. — Дай посмотрю, — сказала она, осторожно поворачивая его лицо к свету.       Скула уже начала опухать, меняя очертания лица. Губа была рассечена, из неё всё ещё сочилась кровь, смешиваясь с каплями, которые засохли на подбородке. — Больно? — спросила. — Нет, — соврал. — Не ври.       Она взяла влажное полотенце и осторожно провела по его подбородку, стирая следы. Драко зашипел. Звук вышел резким, сорвавшимся помимо воли, словно тело опередило разум, но он не отстранился, не оттолкнул её руку. Сидел неподвижно, только пальцы вцепились в край дивана, и Гермиона увидела, как побелели суставы. Она чувствовала это его усилие: как он давит в себе желание отдёрнуться, как заставляет себя оставаться на месте. Ей не нужно было смотреть ему в глаза — всё читалось в напряжённых плечах, в сжатой челюсти, в том, как тяжело и редко он дышал. — Ты мог ответить, — сказала она. — Ударить в ответ. — Зачем? — Малфой посмотрел на неё. — Он прав. — В чём? — Во всём, — Драко поморщился, когда она коснулась больного места. — Я выбрал неправильную сторону. Я заслужил этот удар, да и не только его. — Ты пришёл с миром, держался достойно. А Гарри… Гарри не справился со своей болью. — У него есть на это право, — тихо сказал Драко. — Есть, — кивнула она, — но это не значит, что он прав.       Она закончила вытирать кровь и открыла баночку с мазью. Запах ударил резко — мята и горькая трава, от которой слегка защипало в носу. Гермиона замерла на секунду. Этот запах был ей знаком — такие мази использовали в палате Святого Мунго. Она опустила взгляд на его разбитую губу, на припухшую скулу, и почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. — Это будет щипать, — предупредила Гермиона. — Щипать? — он усмехнулся. — После всего, что я пережил, ты боишься, что я не выдержу щипания? — Замолчи.       Девушка нанесла мазь на ватную палочку и осторожно провела по рассечённой губе.       Драко вздрогнул всем телом, словно по нему прошёл разряд. Пальцы, до этого сжимавшие край дивана, вцепились с новой силой — так, что обивка под ними натянулась. Гермиона замерла. Секунда, другая. Он не открывал глаза. Грудь поднималась слишком часто для того, кто просто сидит на диване. Ей не нужно было видеть его лицо, чтобы понять: он не от боли вздрогнул или не только от неё — от прикосновения. — Больно, — выдохнул Малфой. — Терпи.       Она продолжала обрабатывать ранку. Ватная палочка двигалась медленно, но каждое её касание отдавалось в нём судорогой. Драко больше не шипел — звуков вообще не издавал, но Гермиона чувствовала его боль по-другому: как подрагивали его плечи, как он не мог найти позу — чуть смещался, напрягался, замирал, потом снова дёргался, словно тело отказывалось подчиняться и терпеть. — Давай сюда, — сказала девушка, откладывая палочку. — Пальцем быстрее.       Мази в ватной палочке почти не осталось, и девушка окунула палец прямо в баночку. Осторожно коснулась его губы, скользнув пальцем вдоль раны. Драко сжал челюсть. Жевательные мышцы заходили под кожей, выдавая усилие, с которым он заставлял себя не отдёрнуться.       Она водила пальцем туда-снова — по самому краю, где кожа уже начала стягиваться, и обратно, к ещё влажной глубине. Каждое движение она делала так, будто боялась разбудить кого-то очень хрупкого, но он всё равно морщился. Не каждый раз — через раз. То лоб соберётся в складку, то уголок глаза дрогнет, то сожмётся переносица. И каждый раз, когда она видела эту гримасу, в груди становилось тесно от беспомощности перед тем фактом, что нежность тоже может причинять боль. — Ты как ребёнок, — сказала Гермиона, пытаясь разрядить обстановку. — Боишься зелёнки. — Это не зелёнка, — простонал Драко. — Это что-то дьявольское. — Это лучшая мазь от ран, — она продолжала водить пальцем, чувствуя тепло его кожи, его прерывистое дыхание на своей руке. — Если ты будешь ныть, я скажу домовику, чтобы он принёс пластырь с котятами. — Только попробуй, — он почти улыбнулся, но улыбка вышла несуразной из-за боли.       Гермиона закончила, но палец не убрала. Она не знала, почему не убирает руку…знала, потому что боялась, что этот миг рассыплется, как только она отодвинется, потому что она давно уже перестала быть просто той, кто перевязывает раны.       Драко не дышал. Нельзя смотреть на неё — на её склонённую голову, на сосредоточенные глаза, на то, как она держится, будто от этого прикосновения зависит вся её жизнь, и продолжать делать вид, что между ними ничего нет. Ничего, кроме пустых комнат Мэнора, кроме старой вражды, кроме страха, который они оба носили в себе так долго — Всё. Я закончила. — Ещё болит. — Не может быть, — она подняла глаза. — Мазь уже должна…       Малфой не отводил взгляда, и Грейнджер не могла отвести своего. В этом молчании, в этой неподвижности было что-то оголённое, неприличное, словно он раздел её одним только тем, как смотрит. Не тело — душу. — Болит, — повторил он. — Не здесь.       Она не спросила где — поняла. — Драко… — Гермиона…       И прежде чем она успела отстраниться, он наклонился и поцеловал её.       Это вышло не так, как девушка могла себе представить, если она вообще позволяла себе такое. Не напористо, не требовательно — нежно. Его губа была рассечена, и Гермиона почувствовала кровь, смешанную с мятой от мази, но это не оттолкнуло.       Драко не торопился, прижимаясь к её губам своими, коротко, едва ощутимо, словно боялся спугнуть, словно спрашивал «можно?». Можно ли ему, после всего, чего стоят его руки и его фамилия, позволить себе это? Она не отодвинулась.       Гермиона не думала. Её рука сама скользнула с его губы на щеку, где скула ещё была горячей от недавней боли. Пальцы запутались в светлых волосах. Она осторожно ответила, боясь причинить ему боль, касаясь так, будто он состоял из стекла и трещин. Но Драко не хотел осторожности или хотел, но больше не мог ждать. Он сам углубил поцелуй, притянул её ближе, одной рукой обхватив за талию, и в этом движении не было ни жестокости, ни спешки — голод, что копился в тишине Мэнора, в случайных взглядах через коридор, в словах, которые так и не были сказаны.       Когда они отстранились, его глаза блестели. Драко смотрел на неё так, будто видел в первый, в последний и в единственный раз. — Я люблю тебя, — сказал он шёпотом. — Я любил тебя всегда. С тех пор, как увидел в Хогвартсе-экспрессе. Я просто был слишком труслив, чтобы признаться. Я боялся тебя. Не в том смысле, как боишься тёмного переулка или Круциатуса. Я боялся, что ты посмотришь на меня и увидишь всё, что я ненавидел в себе. И что ты отвернёшься, и я не пережил бы этого, даже тогда, в одиннадцать, когда я ещё не знал, что значит «не пережить». Я дразнил тебя за твоё происхождение, за зубы, за то, что ты умнее всех нас, вместе взятых, и не боишься этого показывать. Я делал это, потому что не знал, как ещё к тебе прикоснуться, как подойти, как сказать: «Ты мне нравишься». Меня не учили таким словам. Меня учили другим: презрению, ненависти, превосходству, а любви — нет. Я даже не знал, что это называется любовью. Думал, у меня внутри что-то сломалось, что я болен, потому что нормальный чистокровный волшебник не должен смотреть на грязнокровку и чувствовать, что готов сжечь весь мир, лишь бы она улыбнулась. Я видел тебя каждый год в коридорах, в Большом зале, на уроках. Ты всегда была там такая яркая, такая живая, такая… настоящая, а я был серым фоном, тенью своего отца. И я ненавидел тебя за то, что ты могла быть собой, а я нет, что у тебя были друзья, которые умирали бы за тебя, что ты выбрала их.не меня, хотя как ты могла выбрать меня? Я даже не предложил выбора. Я просто стоял в стороне и злился…снова. А потом началась война, и я понял, что такое настоящий страх. Я боялся, что ты умрёшь, что я никогда не скажу тебе этого, что ты уйдёшь из этого мира, даже не зная, что для кого-то ты была единственным светом в этой проклятой тьме. — Я знаю, — тихо сказала Гермиона с дрожью, которую невозможно скрыть, даже если очень стараться. — Я тоже.        Драко смотрел на неё и не моргал, потому что, если моргнёт, она растает, оставив после себя только холод и чувство, что ему всё это привиделось. — Тоже что? — он не верил. Не мог поверить, потому что слишком долго учил себя, что такого не бывает. Что она — свет, а он — тьма. Что между ними пропасть из крови, имён и мёртвых. — Тоже люблю, — сказала девушка.       Она осторожно коснулась его рассечённой губы кончиками пальцев. Драко зажмурился от резкой боли, которая полоснула по лицу и сразу отпустила, но он не отстранился, наоборот, чуть склонил голову, подставляясь под её прикосновение, как животное, которое наконец нашло того, кому можно доверить самую уязвимую часть себя. — Глупо, да? — выдохнула Гермиона. В её голосе смешалось всё: и боль прошлых лет, и неловкость этого момента, и страх, и надежда, и что-то очень светлое. — После всего… после того, что было. После школы, войны, после того, как твоя тётя…       Она не договорила — не смогла. Слишком свежи были воспоминания, слишком острая боль всё ещё сидела под рёбрами, когда она думала о Малфой-мэноре, о холодном полу, о Беллатрисе с её ножом. — После всего, — повторил он, сделав паузу. — Именно после всего.       Он открыл глаза, посмотрел на слёзы, которые уже текли по её щекам, на такую живую улыбку, что у него заныло в груди. — Не глупо, — сказал Драко твёрдо. — Ни капли. Это единственное, что не было глупым во всей моей жизни.       Гермиона широко улыбнулась сквозь слёзы. И Драко понял: она тоже ждала, может быть, не так долго, как он, но ждала.       Малфой медленно потянулся к ней, давая ей время отстраниться, если она захочет. Она не захотела. Её пальцы скользнули по его щеке, по скуле, и, когда их губы снова встретились, ему показалось, что в мире не осталось ничего, кроме этого поцелуя и её рук, которые держали его так, будто он имел значение. — У тебя кровь.       Гермиона смотрела на его губу, на то место, где рассечение снова приоткрылось, и по подбородку потекла тонкая алая нитка. Ей показалось, что это она виновата, что это её поцелуй, её неосторожность снова сделали ему больно. — У тебя тоже, — он коснулся её губ, где остался его след. — Это твоя. — Теперь наша.       Девушка поцеловала его снова, но уже смелее, не думая о рассечённой губе, не прислушиваясь к тому, не причинит ли боль, прижалась к нему всем телом, и в этом движении осталась лишь жадность, которую она подавляла так долго, что почти забыла, как она выглядит.       Драко не спрашивал разрешения — обнял её обеими руками, прижимая к себе так, словно хотел спрятать внутри рёбер, защитить от всего, что снаружи. Пальцы вцепились в ткань её свитера на спине, и Гермиона чувствовала, как дрожат его руки.       Камин потрескивал — единственный источник света в комнате, бросавший на них тени, которые плясали по стенам, по старому тёмному дереву, по пыльным портьерам. В Мэноре было холодно, всегда холодно, но сейчас Гермиона не чувствовала этого. Сквозь ткань его рубашки пробивалось живое тепло. Она уткнулась лицом ему в плечо и закрыла глаза.       Они сидели так долго, не двигались, не говорили. Ей казалось, что если она откроет глаза, то увидит пустоту, что диван окажется холодным, что его рук не будет на её спине, что вся эта минута просто выдумка уставшего мозга, который наконец сдался. Но Драко сжимал её крепче, и Гермиона сжимала в ответ.