Глава 10. Три дня

      После Норы прошло три дня. Три дня, в которые Гермиона почти не выходила из Мэнора. Формально — для работы. В библиотеке она разложила пергаменты, разобрала старые записи, переписала что-то в свой блокнот, читала новые письма с Драко. Она говорила, что архив Малфоев может хранить редкие сведения по целительству, что нельзя упускать такую возможность, что Министерство будет благодарно. Парень не перечил. Он знал, что ни один архив не заставил бы её сидеть в этом доме сутки напролёт, если бы она не хотела оставаться здесь по другой причине.       Неформально — потому что не могла заставить себя уйти. Они сидели в библиотеке. Теперь это стало привычкой — дни у камина с кружками какао, которые приносил домовик. Тяжёлые шторы задернуты, с полок пахнет старой кожей и пылью, огонь бросает блики на потолок. Она читала письма, которые он писал жертвам Пожирателей. Драко заканчивал строчку, поднимал голову и видел, что она всё ещё здесь. Теперь, когда он заканчивал писать ответ, она не уходила, садилась рядом с ним на диван у камина, чтобы плечо касалось его плеча, чтобы можно было, не поворачивая головы, чувствовать его тепло. И они смотрели на огонь, слушая, как потрескивают поленья, как ветер гудит в трубе, как где-то далеко, в недрах старого дома, скрипят половицы под шагами домовика. Никто не нарушал тишину, не пытался заполнить её словами, которые всё равно не сказали бы главного. Главное уже было сказано в Норе, на кухне, когда он смотрел в её покрасневшие глаза и не мог дышать, и в Мэноре, на диване у камина, когда её рука накрыла его ладонь и не убрала.       Огонь догорал. Угли светились глубоким красным цветом, отбрасывая последние отсветы на стены. Гермиона положила голову ему на плечо. Драко наклонился, касаясь щекой её волос, и закрыл глаза. Где-то внутри, в том месте, которое он считал мёртвым, медленно разгоралось что-то, похожее на тепло.       В первый день после Норы он встретил её у ворот. Она появилась из пустоты с тихим хлопком, плащ нараспашку, волосы растрепаны ветром, в руках стопка пергаментов, которую девушка явно тащила с собой, чтобы было чем оправдать ранний визит. Драко стоял, прислонившись к ограде, а в трёх шагах от него, скрестив руки на груди, замер аврор в тёмной мантии. Лицо у него было непроницаемое, взгляд — тяжёлый, изучающий. Контроль. Мэнор всё ещё оставался под надзором, и Малфой давно привык к этому присутствию, что каждый его шаг записывают в рапорты, а все визиты — фиксируют. — Ты рано, — сказала Гермиона без удивления, а скорее с подтверждением того, что она уже знала. — Я не спал, — признался он. Краем глаза парень заметил, как аврор чуть повернул голову, прислушиваясь. — Думал о тебе.       Она замерла на полпути к воротам. Пергаменты в её руках качнулись, дрогнув от неожиданности. — Всю ночь? — переспросила тише.       Он не отводил взгляда. Пусть смотрят, пусть записывают, пусть доносят кому надо — его это больше не заботило. Драко смотрел только на неё. — Всю ночь.       Грейнджер устало покачала головой и, кажется, сама не обрадовалась этому движению. Она бросила быстрый взгляд на аврора: тот сделал вид, что разглядывает что-то в стороне. — Ты невыносим, — выдохнула девушка.       Драко сделал короткий, но решительный шаг к ней — всего один, и расстояние стало почти интимным. Аврор не двинулся с места, но Гермиона заметила, как его пальцы шевельнулись ближе к палочке. — Это ты меня таким сделала, — ответил Драко и добавил чуть тише, так, чтобы только она слышала: — Даже когда за нами смотрят.       Они отправились в библиотеку. Тяжёлая дверь со скрипом отворилась, пропуская их в полумрак, где пахло старым деревом, пергаментом и тишиной. На маленьком столе, за которым Драко в детстве корпел над сочинениями по истории магии, уже стояли две кружки с какао: с корицей для неё, без — для него. Домовик постарался на славу.       Гермиона заметила это сразу и замерла на секунду, разглядывая тёмную поверхность напитка и тонкую палочку корицы, торчащую из молочной пенки. — Ты запомнил, — сказала она, беря кружку в обе ладони.       Драко опустился на стул напротив, откинувшись на спинку, и в этом движении было больше, чем просто смена позы — это была целая постановка из уверенности. Каждый мускул его тела говорил о том, что он полностью погружен в свою роль: расслабленные плечи, кисти рук, лениво обнявшие подлокотник. В этом жесте таилась фальшивая непринужденность — он не просто сидел, а мастерски изображал того, кто нашел свой уют среди хаоса. Взгляд его был холоден и безразличен, но в глубине глаз прятались искры внутренней борьбы, словно он сражался с самим собой, убеждая мир в своем комфорте. Это была игра, и он был её единственным исполнителем, ловко манипулирующим восприятием окружающих. — Я многое запоминаю, — ответил он. Взгляд изучающе скользнул по её лицу. — Например, то, что ты отодвигаешь левую прядь волос, когда нервничаешь, что ты кусаешь губу, когда читаешь сложные отчёты.       Каждое слово, произнесенное Драко, обвивалось вокруг них, связывая общие мысли и чувства. Гермиона погружалась в его голос, ловя каждую интонацию, каждый оттенок эмоций, которые он пытался скрыть под маской уверенности. Её сердце стучало в унисон с его словами, и это создавало удивительное единство, в котором они оба могли быть самими собой.       Она почему-то вспомнила все моменты, когда они были противниками, когда ссорились и не понимали друг друга. Но теперь, когда они сидели здесь, в этом уединенном уголке, всё казалось иным. Каждый разговор был как шаг по тонкому льду: нужно было быть осторожным, чтобы не провалиться в старые обиды и недопонимания. — И что ещё ты увидел? — спросила девушка тихо, потому что боялась спугнуть эту хрупкую минуту.       Драко посмотрел в её глаза, не отводя взгляда, и сказал так спокойно, будто его сердце не колотилось где-то у самого горла: — Ты чертовски красивая, даже когда злишься, плачешь или смотришь на меня как на идиота.       Гермиона замерла. В этой неподвижности было столько напряжения, что Драко почувствовал его даже через разделявший их стол. Он видел, как чуть дрогнули её пальцы на кружке, как зрачки расширились, поймав что-то очень важное в его лице. — Что ты доверяешь мне, даже когда не должна.       Гермиона аккуратно поставила кружку на стол с таким расчётом, чтобы донышко коснулось дерева без единого звука, потому что любой звон, любой стук сейчас показался бы кощунством. Тишина в библиотеке была слишком хрупкой, слишком важной, чтобы разрушать её неосторожным движением.       Драко смотрел на её руки, на то, как бережно она отпустила керамику, и вдруг понял, что никогда не видел ничего более интимного, чем этот беззвучный жест. Гермиона не говорила «я тебя люблю». Она просто не позволила кружке стукнуть.       Девушка поднялась, не спеша обогнув стол, и села к нему на подлокотник, чтобы почувствовать тепло его плеча. Кресло скрипнуло под двойным весом, но ни она, ни он не обратили на это внимания. Потом Драко медленно, не веря, что можно, накрыл ладонью её руку, лежащие рядом с его бедром. Гермиона, не глядя, переплела свои пальцы с его. — Я должна, — сказала девушка. — Я должна тебе доверять. Потому что, если я не буду, кто тогда?       Драко поднял голову, и в его серых глазах было что-то такое, от чего у неё сжалось всё внутри. Наверное, это была надежда, которую он хоронил много раз — закапывал глубоко, закидывая камнями цинизма и поливая презрением к самому себе за эту слабость. И которая всё равно каждый раз возвращалась, как лихорадка — в самый неожиданный момент, без стука, без спроса, занимая всё пространство его груди, и он ничего не мог с этим сделать.       Теперь эта надежда смотрела на него снизу вверх. — Я не подведу тебя, — сказал парень. — Обещаю. — Не обещай, — она осторожно коснулась его щеки подушечками пальцев, где ещё оставался след от недавней ссадины. — Просто будь.       Он закрыл глаза на секунду, потому что боялся пропустить даже миг, когда её пальцы перестанут гладить его, но в этой короткой темноте, под сомкнутыми веками, случилось что-то важное. Он прочувствовал тепло её руки на своей коже…не кожей даже — чем-то глубже, тем местом, которое он считал давно выжженным. «Запомнить, — приказал он себе. — Запомнить, как это, когда к тебе прикасаются не затем, чтобы ударить или проверить, или утешить из чувства долга»       Нет. Гермиона касалась его просто потому, что не могла не касаться, потому что её пальцы, умные, нервные, всегда занятые делом, сейчас нашли единственное по-настоящему важное занятие — быть рядом с ним. — Будь, — повторила девушка шёпотом.       Драко кивнул, не открывая глаз, потому что боялся, если откроет глаза — увидит в её лице то, что разрушит его окончательно. Например, жалость или, что хуже, намёк на то, что она передумала, что это было ошибкой, что это «просто эмоции, мистер Малфой, ты же понимаешь». Но был и другой страх, гораздо более страшный. Он боялся увидеть то, без чего больше не сможет жить, потому что если сейчас, в этой библиотеке, с её пальцами в его руках, он увидит в её глазах, что обратного пути не будет. Он сгорит дотла и не захочет воскресать. Малфой ещё не знал, что страшнее: потерять надежду или обрести её навсегда.

***

      Во второй день они ничего не делали. Совсем.       Гермиона пришла утром без благовидного предлога в виде работы или архива. Домовик проводил её в библиотеку, и она застала Драко в кресле у окна со старой, потрёпанной книгой в руках — обложка едва держалась на честном слове. Он читал о квиддиче, хотя совсем не хотелось — нужно было чем-то занять руки и голову, чтобы не думать о том, придёт она сегодня или нет.       Девушка вошла. Он поднял голову слишком быстро для того, кто был увлечён чтением. Настолько быстро, что стало ясно: Малфой не читал ни секунды. Парень сидел, уставившись в строчки невидящим взглядом, и ждал всё это время. Увидел её и отложил книгу, нет, бросил на столик, как будто та перестала существовать в ту же секунду, когда Гермиона переступила порог. Тяжёлый фолиант глухо стукнул по дереву, но Драко не повёл и ухом. Все его чувства, всё внимание, весь воздух в лёгких — всё переключилось на неё, на то, как свет падает на её волосы, как она держит сумку, как её губы тронула полуулыбка, когда она заметила, с какой скоростью полетела книга на столик. — Привет. — Привет.       Гермиона села на широкий диван у камина, который они почему-то игнорировали весь первый день, словно оба боялись, что устроиться по-настоящему удобно — значит признать, что это всерьёз и надолго.       Они просто сидели. Молча. Не потому, что не о чем было говорить, наоборот, слишком много всего накопилось за годы ненависти, недоговорённостей, украденных взглядов и вовремя проглоченных признаний. Слова сейчас казались неуклюжими.       Его тяжёлая рука лежала на её колене и этого было более чем достаточно. Гермиона чувствовала вес каждой его фаланги сквозь тонкую ткань брюк, каждый палец отдельно, как если бы он напечатал на её коже невидимое признание. И это ощущение было странно успокаивающим, как обещание, данное без единого звука: он здесь, она здесь, ничего больше не нужно. — Странно, — сказал Драко через час.       Голос прозвучал глухо — он давно не произносил слова, и тишина успела осесть на голосовых связках, словно он разучился говорить или разучился говорить так. — Что? — Сидеть и ничего не делать. — юноша сделал паузу, подбирая слова. — Не читать письма, не говорить о войне, не чувствовать чужую боль. — Это называется отдых, — сказала Гермиона. — Тебе полезно.       Драко повернул голову и стал выглядеть странно серьёзным. — Мне полезно быть с тобой, — поправил он.       Девушка смотрела на его острый подбородок, на тени под скулами, которые даже при мягком каминном свете казались выточенными из камня, на то, как неестественно прямо он сидит, даже когда расслаблен, словно где-то глубоко, на уровне костного мозга, засела привычка быть начеку и ждать удара.       Гермиона смотрела и думала: сколько же лет он прожил вот так — с прямой спиной и сжатой челюстью, даже когда никто не видит? Она положила ладонь на его горячую, чуть шершавую от недавней щетины щеку, и почувствовала, как под её пальцами дрогнула его скула, затем легонько поцеловала. Не так, как в первый раз. Тогда в поцелуе смешивались кровь, мазь и отчаяние — они целовались в какой-то тёмной нише, после боя, когда адреналин ещё не выветрился из крови, и это было похоже на попытку выжить, а не на нежность.       Её губы задержались на его чуть дольше, и этого оказалось достаточно, чтобы Драко наконец выдохнул, и его рука на её колене чуть сжалась.              Гермиона отстранилась на миллиметр, чтобы видеть его лицо, но всё ещё чувствовать тепло его губ на своих, чтобы дыхание смешивалось, чтобы граница между «я» и «ты» стала призрачной.       Драко сидел с закрытыми глазами. Светлые ресницы чуть дрожали. Он не спешил их открывать — боялся, что за ними пустота или реальность, которая окажется хуже любой пустоты. Он чувствовал её сладкие губы на своих — ещё здесь, ещё не остывшие, ещё помнящие форму его рта. И думал о том, что если это сон, то он не хочет просыпаться никогда. Пусть весь мир рушится, пусть Волан-де-Морт воскреснет в третий раз, пусть отец вышлет ему гневное письмо — всё это не важно. Во сне — вот это: её губы, её дыхание, её пальцы, всё ещё лежащие на его щеке. — Ты становишься слишком романтичным, — Гермиона коснулась его подбородка кончиками пальцев, чуть приподнимая его лицо к себе. В голосе — притворное осуждение, в глазах — смешинки. — Малфой, тебя подменили? Где язвительный засранец, который высмеивал мои книги про эльфов? — Он умер от передозировки твоими поцелуями, — парировал Драко, не отводя взгляда. — Память о нём можно почтить минутой молчания.       Малфой притянул её к себе одним движением — и вот она уже прижата к его груди, её щека касается его шеи, а он… он обнял её слишком крепко для того, кто всего минуту назад казался расслабленным.       Он уткнулся носом в её макушку и жадно вдохнул, как будто её запах мог вытеснить из лёгких весь тот яд, которым его кормили годами. И девушка почувствовала, как его пальцы вцепились в ткань на её спине.       Они снова замолчали. В библиотеке потрескивал камин — угли оседали и рассыпались тёплой алой пыльцой. За окном капал дождь, капли лениво скатывались по старым оконным стёклам, оставляя за собой мутные дорожки. На столе в высокой вазе белые розы медленно раскрывали лепестки один за другим, красуясь перед невидимым зрителем или, наоборот, стесняясь, будто понимали: есть моменты, когда даже цветку лучше помолчать.       Драко всё ещё держал её в руках, чуть ослабив хватку, но не отпуская.       Гермиона прикрыла глаза — захотелось убрать одно из чувств, чтобы острее ощутить остальные, чтобы осталось только то, что действительно важно.       Его тёплое дыхание грело макушку. С каждым выдохом лёгкий ветерок шевелил её волосы, и это было так интимно, так по-домашнему, что у неё щемило под ложечкой. Его руки держали надёжно, как держат самое дорогое, что есть в этом мире, боясь уронить, но уже не боясь, что оно исчезнет по собственной воле.       Ей казалось, что весь мир сейчас умещается в этой комнате, в этой старой библиотеке с потрескивающим камином, в шуме дождя за окном, который нашептывал что-то убаюкивающее, обещая, что можно не спешить, в треске огня, который доживал свои последние минуты, но всё ещё щедро дарил тепло, и в его сердцебиении. Гермиона чувствовала его спиной — глухие, ровные удары, которые отдавались в её позвоночнике. Тук-тук. Я здесь. Тук-тук. Я жив. Тук-тук. Я тебя не отпущу.

***

      Третий день. Гермиона пришла вовсе без папки с влажными волосами от утреннего тумана — мелкие капельки осели на прядях, превратив привычную гриву в тяжёлые, почти чёрные от влаги локоны. И ни одного клочка пергамента, ни одной книги, ни даже палочки, торчащей из кармана — только пустые руки, раскрытые навстречу утру или ему.       Драко встретил её в холле. Он встал раньше обычного — сам не зная зачем, наверное, не спалось. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, и он сдался, спустился вниз, сел на подоконник у входа и стал ждать, как пёс, как мальчишка, как дурак, влюблённый в первый раз в жизни. И вот она вошла, стряхивая капли с волос, огляделась, нашла его взглядом и улыбнулась краешком губ. А его взгляд невольно скользнул к её рукам — пусто. — Ты потеряла по дороге? — спросил Драко, пряча за привычной колкостью растерянность.       В голосе — надлом. В глазах — вопрос, который парень не решился задать прямо: ты уходишь? Ты наелась этой игры в чувства? Ты поняла, что я не стóю… — Нет, — девушка стянула плащ, повесив на крючок. — Решила, что сегодня перерыв.       Он моргнул. Перерыв? У неё? У Грейнджер, которая считает, что отдых — это чтение справочника вместо энциклопедии? — Ты говорила, что перерыв — это плохо, — уточнил Малфой осторожно, проверяя, не ошиблась ли она. — Что я должен чувствовать каждый день, чтобы не закрыться и… нарастить мышцу эмпатии.       Последние слова он выплюнул с лёгкой брезгливостью, как всегда, когда цитировал её «маггловскую психологию», но в голосе сквозило беспокойство. Она меняет правила, Грейнджер никогда не меняла правила. — Я передумала, — сказала Гермиона.       И подошла к нему вплотную, уверенно обхватив руками за талию, и прижалась щекой к его груди, где сердце колотилось как бешеное. — Сегодня я хочу побыть с тобой.       Не «поработать над твоими чувствами», не «помочь тебе справиться», а просто «побыть с тобой», как будто он сам — уже достаточная причина. Не проект, не пациент, не задание, а просто — он.       Драко замер. Непривычный к теплу объятий, которые она дарила так легко, словно между ними не было войны, не было имён, выжженных в истории, не было стен, которые он выстроил за годы одиночества.       Его руки поднялись несмело и замерли в воздухе, думая: а можно? А мне? А я не сломаю? Но всё же крепко обнял в ответ и уткнулся носом в её мокрые волосы, пахнущие дождём и чем-то неуловимо сладким, может быть, яблоком, может быть, самой жизнью, которую он давно разучился чувствовать. И выдохнул в её макушку, в их общее маленькое пространство — выдохнул всё, что накопилось в груди за последние дни: напряжение, неверие и страх. Страх, что она передумает и уйдёт, что он проснётся, что она — сон, слишком хороший для такого, как он.       Выдохнул и стало легче. — Гермиона, — прошептал Драко в её волосы. — М-м-м? — Если ты передумаешь… если когда-нибудь… — Не передумаю. Я уже всё передумала. Всё, что можно. Осталось только одно решение. — Какое?       Гермиона отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Серьёзная, влажная, с прилипшими ко лбу прядями — самая красивая из всех, кого он видел. — Остаться. — Ты пахнешь корицей. — Это какао, — Гермиона не отстранилась, только пальцы чуть сжались на его спине, запечатывая этот миг не только в памяти, но и в мышцах, в костях, в каждом нервном окончании. — Я пила его перед выходом, чтобы согреться. — Нет, это ты. — Драко помолчал, прислушиваясь к себе.       Ты — запах утра. Ты — тепло. Ты — то, от чего хочется закрыть глаза и никуда не идти. Он уже говорил ей это однажды. В другой жизни, а, может быть, во сне.       Девушка звонко рассмеялась, как колокольчик, как ручей. Смех разлился по холлу, ударяясь о старые каменные стены, и отразился от высокого потолка, вернувшись к ним эхом.       У Драко перехватило дыхание. Сердце замерло на одно бесконечное мгновение, а потом гулко забилось. Бам-бам-бам-бам.       Он молча обнимал её, слушая, как смех плавно переходит в тихий выдох. Сначала звонкое, почти безрассудное «ты пахнешь корицей», потом её ответный смех — и вот уже только дыхание. И в этой тишине, которая больше не пугала, Малфой вдруг понял: этот звук останется с ним навсегда, даже если память сотрёт всё остальное, если годы накинут на лица свои грубые маски, даже если магия подведёт, а время окажется жестоким. Он запомнит, как она смеялась сегодня утром — в этом старом холле, пахнущем воском и дождём, с мокрыми волосами и пустыми руками, которые обнимали его за талию.       Он закрыл глаза, вдыхая её — какао, туман и что-то такое родное. — Ты редко смеёшься, — заметил Драко. — Я уж думал, тебе вообще это чувство недоступно. Как квиддич, например. — Мне редко бывает весело, — ответила Гермиона, не моргнув глазом. — Обычно я слишком занята, чтобы тратить время на развлечения. Но с тобой почему-то весело, наверное, потому что ты сам ходячий цирк. — Лестно, — он приложил руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Я стараюсь ради тебя, между прочим. Каждый день просыпаюсь и думаю: чем бы ещё удивить мою Грейнджер сегодня? Может, отрастить вторую голову? — Не надо, — отрезала девушка. — Одной твоей самовлюблённости вполне достаточно для на нас двоих. — Самовлюблённости? — Драко поднял бровь с королевским величием. — Это называется здоровая самооценка. Тебе бы не помешало. — Моя самооценка в полном порядке, спасибо. — чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо, но руки с его талии не убрала. — Просто я не кричу о своих достоинствах на каждом углу, в отличие от некоторых. — Потому что тебе нечем кричать? — парень прищурился, но в уголках глаз уже пряталась улыбка. — Потому что мне не нужно, — парировала с холодным спокойствием. — Мои достоинства говорят сами за себя, например, моя невероятная способность терпеть тебя. — О, это точно подвиг, — кивнул Малфой с театральной серьёзностью. — Достоин ордена Мерлина первой степени за выдающуюся выдержку. — Согласна, а тебе бы я вручила орден за выдающуюся… наглость. — Это самый приятный комплимент в моей жизни, — склонил голову в шутливом поклоне. — Спасибо, мисс Грейнджер. Я тронут. — Это был не комплимент. — Это был комплимент, — тепло усмехнулся. — Просто ты не привыкла их делать.       Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её всю. Её карие, тёплые, с золотыми искрами в свете камина глаза. Россыпь веснушек на переносице, на скулах, которую она всегда ненавидела. В школе замазывала тональным кремом, прятала под слоем косметики, стеснялась, а он считал их совершенством. Каждую маленькую точку как звёзды на её лице, как карту, по которой можно было читать её настроение. Когда она злилась, веснушки темнели. Когда смеялась — светлели. Сейчас они горели золотом, и он подумал: Мерлин, как же я мог жить без этого зрелища?       Драко хотел изучить пальцами, губами, вéками, если получится, каждую линию, каждую трещинку, каждый её изгиб. — Я люблю тебя, — сказал он, будто не говорил этого никогда раньше, будто эти три слова родились только что прямо у него на губах, прямо сейчас, в этой комнате. — Ты уже говорил, — напомнила Гермиона. — Повторю ещё раз, — он не отвел взгляда. Серые глаза блестели в полумраке. — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер.       Полное имя. Как заклинание, как клятву, как приговор, от которого он не хочет апелляции.       Она выдержала долгую, томительную паузу и в уголках её губ затаилась лёгкая усмешка, которая сводила его с ума. — А если я скажу, что люблю Малфоя?       В голосе — игра. В глазах — серьёзность. Она проверяла? Дразнила? Или просто хотела услышать это ещё раз — уже с другим именем, с другим смыслом?       Его голос сломался на полуслове, превратившись в хриплый, молящий шёпот: — Скажи, — сглотнул. — Пожалуйста.       «Пожалуйста» от Драко Малфоя, кто никогда ни о чём не просил, кто предпочёл бы умереть, чем показать слабость, и вот теперь — пожалуйста. Одно слово, в котором уместились вся его дурацкая гордость, вся надежда, которую он закапывал.       Гермиона взяла его лицо в ладони. Руки легли на его скулы, большими пальцами провели по скулам, успокаивая, удерживая, и посмотрела прямо в глаза. Близко-близко. Так, что он видел каждую золотую искру в её карих радужках, что мог сосчитать веснушки на её переносице. — Я люблю тебя, Драко Малфой. Не того, который был. Того, который сейчас.       Гермиона говорила, не отводя взгляда, и каждое слово падало на него. — Который читает письма и плачет над ними. — она коснулась пальцами уголка его глаза, хотя там не было слёз. — Который боится, что я перестану в него верить.       Он хотел сказать что-то колкое, отшутиться, сделать вид, что его не разбирают на части — не смог. Горло сдавило так, что любое слово стало пыткой. — Который пахнет мятой, — продолжала она, и её губы тронула лёгкая улыбка, — и почему-то всегда холодными руками. — У меня всегда холодные руки, — сказал он наконец. — Это наследственное. Проклятие рода Малфоев. Плохое кровообращение, сухой закон, вечно мёрзнущие пальцы и тяжёлое наследие.       Он пытался шутить. Плохо, очень плохо. Потому что она смотрела на него так, будто видела насквозь: сквозь шутки, и сквозь цинизм, и сквозь все те слои грязи и боли, которыми он оброс за годы. — Я согрею.       И медленно поцеловала его, как будто у них была вечность. Её губы двигались по его мягко, без спешки, без голода тех поцелуев, когда каждая секунда могла оказаться последней. Теперь не надо было торопиться. Теперь можно было изучать, запоминать, пробовать на вкус, как редкое вино, как первый снег, как-то, чего ждал всю жизнь, даже не зная, что ждёшь.       Драко осторожно ответил на поцелуй, словно она была хрупкой, как те белые розы, которые он ставил в вазу каждый раз перед её приходом.       Гермиона заметила розы не сразу. В первый день после визита в Нору — слишком сосредоточилась. Второй день — мельком глянула, подумала: «Наверное, всё-таки Нарцисса решила скрасить серый цвет библиотеки». А сегодня, на третий день, вдруг остановилась. Высокая хрустальная ваза на дубовом столе с белыми розами. Она ничего не сказала тогда, взглянув на него мельком. Драко сделал вид, что поправляет манжеты. А теперь, в её поцелуе, в том, как его губы двигались навстречу её, — она поняла. Девушка сказала это однажды, затем прочитала его записку и через некоторое время забыла после разговора с Джинни, а он запомнил. Драко ставил их каждый раз, перед каждым её приходом в библиотеку, где теперь пахло не пылью и древней магией, а белыми розами, её розами. — Ты дрожишь, — сказала Гермиона, отстранившись. — Ты похож на мокрого флоббер-червя, только бледнее. — Остроумно, Грейнджер, — он попытался усмехнуться, но губы не слушались. — Ты всегда знаешь как поднять боевой дух. — Профессиональное, — склонила голову, вглядываясь в его лицо. — Так чего ты боишься? Что я найду у тебя в шкафу коллекцию моих волос? — У меня нет коллекции твоих волос, — возмутился он. — Ладно, есть одна прядь, но она случайно залетела в коробку с пуговицами. — С пуговицами, — повторила Гермиона с каменным лицом. — У тебя есть коробка с пуговицами? — Не отвлекайся, — дёрнул плечом, пряча глаза. — Я боюсь. Серьёзно. — Чего? Что я узнала про коробку? — Что это сон, — выпалил Драко. — Что я проснусь, а тебя нет. Что мне покажут рай, а потом заберут. Что ты — галлюцинация на почве переутомления, а на самом деле я лежу в психушке Святого Мунго и кормлюсь через трубочку. — Если ты лежишь в Мунго, — заметила девушка, — то трубочку тебе точно вставили в то место, которое ты заслужил. — Грейнджер! — Что? Ты сам начал. — она взяла его руку и прижала к своей груди. — Слышишь? Сердце. Живое. Стучит. Это не галлюцинация, в галлюцинациях обычно бывает музыка или голоса предков, а у меня просто тахикардия от твоей глупости.       Драко слушал чуть ускоренный стук её сердца, а потом поднял глаза. — Тахикардия? Ты сама себе ставишь диагнозы? — Я умная девочка, — Гермиона пожала плечами. — И между прочим, твоя рука у меня на груди. Это вообще законно? — Я спрашивал разрешения? — парень убрал руку, но она поймала её и вернула обратно. — Не убирай. Это… успокаивает. — Меня или тебя? — Обоих. Заткнись.       Малфой заткнулся. На три секунды. — Можно я останусь здесь? — спросил он. — Навсегда. — В библиотеке? — девушка улыбнулась. — А как же пыль? — Рядом с тобой, — поправил он. — Пыль переживу. — А эльфов? Они будут заходить убираться и делать вид, что не застали нас врасплох. — Эльфы видели и не такое, — Драко поморщился. — Мой отец, например… — Не надо про отца. У меня романтический момент. — Это ты называешь романтикой? Обсуждение моих психологических травм и коробки с пуговицами? — С прядью волос, — поправила Гермиону. — Не преуменьшай.       Он вздохнул, а потом улыбнулся. — Гермиона? — М-м-м? — Я правда тебя люблю, даже когда ты невыносима. — А я тебя люблю, даже когда ты «признаёшься в краже волос», — девушка чмокнула его в подбородок. — Оставайся навсегда. Только пуговицы убери с видного места. — А куда их убрать? — В коробку с моими волосами, — обняла его крепче. — Теперь это одна коробка. Наше общее наследие.       Драко замер, а затем тихо рассмеялся. — Ты ненормальная. — А ты — трусливый слизеринец с холодными руками и проблемами с доверием. — Идеальная пара, — подвёл итог Драко. — Идеальная. А теперь заткнись и обними меня. У нас вечность впереди, но я хочу начать прямо сейчас.

***

      В тот же день, ближе к вечеру, парень вдруг встал и подошёл к одному из стеллажей. Гермиона настороженно проводила его взглядом, но без обычной готовности комментировать каждое его движение. Что-то в его походке было не таким — слишком прямая спина, слишком размеренные шаги, как будто он шёл на казнь или к исповеди. — Что ты ищешь? — спросила девушка, отрываясь от книги. — Кое-что, — ответил глухо.       Пальцы медленно скользнули по корешкам, останавливаясь на одном и вытащили тонкий томик в потрёпанном переплёте — кожа облупилась на углах, корешок держался на добром слове и, наверное, на старой магии. Он вернулся на диван, держа книгу так, будто она была сделана из взрывных хлопушек. — Эту книгу моя мать читала мне перед сном, когда я был маленьким, — сказал Малфой, не глядя на неё. — Магловская. Отец не знал — если бы узнал, то устроил бы скандал. — Что за книга? — Гермиона села прямее, отложив свой фолиант. — Узнаешь, — Драко открыл её на заложенной странице. Потрёпанная ленточка, выцветшая до серого, выпала, но он поймал её и автоматически сунул в карман. — Я запомнил этот отрывок. Мне было тринадцать, и я не понимал его. Думал, что это слабость — так любить. Что мужчина не должен… — он запнулся. Кадык дёрнулся. — Не должен тонуть и сгорать.       Сердце колотилось где-то в горле, но Гермиона не показывала вида. — А теперь? — спросила тихо, когда пауза стала невыносимой. — А теперь я понимаю каждое слово.       Драко начал читать своим бархатистым шёпотом. У него сложилось чувство, будто он раздевался перед ней донага, но не телом, а тем, что внутри. Сдирал с себя кожу слой за слоем: самоиронию, сарказм, образ циника, вечную готовность ударить первым, чтобы не ударили тебя. Оставалось только мясо, нервы и мальчишка, который когда-то слушал эту книгу перед сном и верил, что любовь — это боль. — «Безумны те женщины, что позволяют тайной любви вспыхнуть в своём сердце — любви, которая, если останется безответной и неизвестной, неизбежно сожжёт жизнь, её вскормившую. А если будет открыта и найдёт ответ, то завлечёт, точно блуждающий огонёк, в коварную трясину, откуда возврата нет.» — Шарлотта Бронте, — сказала Гермиона тихо. — «Джейн Эйр». — Ты знаешь, — утвердил. — Я знаю всё, — девушка попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я же всезнайка Грейнджер. — Мисс Эйр, — Драко усмехнулся уголком губ, но глаза оставались серьёзными. — Бедная гувернантка, которая полюбила своего хозяина, ушла, когда поняла, что не может быть с ним, и вернулась, когда он потерял всё. — И когда он стал ей ровней, — добавила она. — Не по статусу, а по духу. Он сгорел, а она пришла и собрала его по кусочкам. — Я думал, что Рочестер — слабак, — сказал Драко, глядя на обложку. — В тринадцать. Что взрослый мужчина не имеет права страдать из-за женщины, что он должен подавлять, командовать, контролировать…как мой отец. — А теперь? — А теперь я понимаю, что он был храбрее отца в тысячу раз, — он поднял взгляд. — Потому что он позволил себе любить по-настоящему, до конца, даже когда это сожгло его дотла.       Повисла тишина. Камин потрескивал, дождь за окном набирал силу, белые розы в вазе всё ещё беззвучно роняли лепестки один за другим. — Ты поэтому читал это в тринадцать? Чтобы понять, как не превратиться в отца? — Я читал это, потому что мама читала, — Малфой пожал плечом. — А понял потом, гораздо позже, когда увидел тебя в Большом зале и подумал: «Какого Мерлина я не могу отвести от неё взгляд?» — он поморщился. — испугался сильнее, чем любого тёмного заклинания. — Ты испугался меня? — Я испугался того, что ты заставляла меня чувствовать, — поправил он. — Слабость, уязвимость, желание быть лучше. Это страшнее Авады, Гермиона, потому что Авада убивает сразу, а любовь… любовь сжигает заживо.       Она посмотрела на него долгим взглядом. — И как? Успешно сгораешь? — В процессе, — Драко криво усмехнулся. — Ты главный инквизитор — следишь за процессом. — Должность ответственная, — она кивнула серьёзно. — Но я справлюсь.       Малфой улыбнулся той улыбкой, которую она видела только здесь, в этой библиотеке, когда они оставались вдвоём. — Хочешь, я прочитаю ещё? — Очень, — девушка придвинулась ближе. — Читай.       Он читал, впуская её в ту комнату, где прятал самое хрупкое. Голос срывался на шёпот, когда доходил до строк, где Джейн говорит о своей «безумной» любви, которая сжигает, от которой нет возврата. Драко читал о любви, которая не просит пощады, о боли, которая оказалась громче криков, потому что её нельзя закричать — можно только пережить в полной тишине. О том, как важно быть увиденным, настоящим, без масок, без «как надо». О том, что дом — это не стены Малфой-мэнора, не библиотека с камином, а человек, который ждёт, сидит на диване и слушает, затаив дыхание, и не перебивает, даже когда слова застревают в горле.       Гермиона слушала, не дыша, боясь спугнуть его, этот голос, эту книгу, которую его мать читала ему в детстве тайком от отца. Она смотрела на его острый нос, который она когда-то презирала за надменность, а теперь хотела поцеловать кончиками пальцев. На светлые ресницы, дрожащие каждый раз, когда он закрывал глаза, делая паузу, собирая себя по кусочкам, чтобы продолжить. На танцующую тень от камина на его щеке, которая делала его почти красивым…не почти, красивым, тем более красивым от того, что он не пытался ей нравиться. И думала о том, как странно устроена жизнь. Несколько месяцев назад она не могла представить, что будет сидеть в Мэноре, который был символом всего, против чего она боролась, в кресле, где когда-то сидел Люциус Малфой и отдавал приказы, и слушать, как сын Пожирателя смерти читает ей Шарлотту Бронте. Роман о любви, о выборе, о том, что даже когда весь мир против, можно остаться собой и чувствовать себя… дома. Здесь, рядом с ним, с его холодными руками и тёплым голосом, с его страхом и его смелостью читать ей эти строки, зная, что она поймёт, что не засмеётся. — Ты знаешь, — сказала Гермиона, когда он закончил. — Я никогда не чувствовала себя в безопасности…даже в Норе или в своей квартире. Всегда было что-то, что держало меня в напряжении.       Она говорила и смотрела на свои руки — боялась, что если поднимет глаза, увидит в его лице то, что заставит её замолчать, а ей хотелось договорить впервые, может быть, за все эти годы. — В Норе слишком много шума. Всегда кто-то входит, выходит, хлопает дверьми, смеётся, спорит. Я любила этот шум. Но он не давал мне… выдохнуть. А в моей квартире — тишина. Такая, что стены давят, что начинаешь слышать собственные мысли, а они… они не всегда приятные.       Гермиона замолчала. — А здесь… — подняла глаза. — Здесь я чувствую. — Что? — Что ничего плохого не случится, — она коснулась его руки кончиками пальцев. — Пока ты рядом.       Драко крепко сжал её руку, что стало понятно без слов: он понял всё. И каждое «никогда», которое она не договорила, и каждый страх, который спрятала за ровным голосом. — Я никуда не уйду, обещаю.       Грейнджер не ответила, положив голову ему на плечо без привычной женской осторожности «не налечь, не передавить», и закрыла глаза.

***

      Поздно вечером, когда Гермиона уже собиралась уходить, накинув плащ и поправив волосы, — Драко остановил её у двери. — Останься, — сказал он. — Я не могу, — покачала головой, — у меня завтра отчёт. — Ты всегда говоришь про отчёт. — Потому что он всегда есть, — девушка улыбнулась уголком губ, пытаясь превратить это в шутку. Не получилось. — А я всегда прошу тебя остаться.       Гермиона посмотрела в его серые глаза, в них читалось «пожалуйста», которое он не произносил вслух, потому что был слишком гордый. — Ещё час, — сказала девушка, взглянув на часы. — И ни минутой больше. У меня завтра плановая проверка отдела, и если кто-то узнает, что я ночевала в Мэноре, то начнутся вопросы, не перешла ли я на тёмную сторону. — Ты уже перешла, — Драко улыбнулся той своей дьявольской улыбкой, — на мою кровать. Это считается. — Не оскорбляй мою репутацию, Малфой, я перешла на диван. Кровать — это следующая серия. — Подписка на всё сразу, — он кивнул с видом знатока. — Я люблю долгосрочные контракты.       Она вернулась на диван, и он сел рядом. Ближе, чем обычно. Его рука уверенно легла на её талию без привычного «а можно?», потому что они уже прошли эту стадию. Потом скользнула ниже, на бедро, и замерла, будто проверяя границы. — Ты всегда такой наглый? — спросила Гермиона, не отодвигаясь. — Только когда рядом красивая девушка, а когда рядом ещё и умная — наглость удваивается. Это закон природы. — Какой именно? — повернулась к нему. — Тот, что открыл Ньютон, сидя под яблоней, или тот, что придумал ты, чтобы оправдать свои липкие пальцы? — У Ньютона не было Гермионы Грейнджер на диване, — парировал. — Иначе он открыл бы не гравитацию, а что-то гораздо более интересное. — Например, как быстрее выставить Малфоя за дверь? — Например, — Драко склонил голову, — как сделать так, чтобы золотая девочка не уходила, даже когда проверка отдела.       Она фыркнула, но не отстранилась. И его рука на её бедре потеплела или это ей показалось? — Гермиона. — Мм?       Девушка медленно повернулась к нему, и в этот момент он не смог устоять — поцеловал её глубже, требовательнее, чем когда-либо прежде. Их губы встретились с такой силой, что казалось, они растворяются друг в друге, забывая о всем, что было до этого.       Гермиона ответила на его поцелуй, не задумываясь, словно это было единственное, что имело значение. Её руки обвились вокруг его шеи, а пальцы запутались в его светлых волосах, ища опору. Она прижалась к нему ещё крепче, ощущая тепло его тела и ту неведомую связь, которая связывала их. Вокруг них мир словно распался на тысячи осколков, и остались только они — два человека, потерянных в своих чувствах, но нашедших друг друга в этом безумном танце страсти.       Парень осторожно отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, затем медленно начал расстегивать её блузку, наполняя каждое движение трепетом. Гермиона чувствовала, как его пальцы касаются её кожи, оставляя за собой легкий холодок.       Когда блузка упала на пол, Драко не спеша прикоснулся к её плечам, затем поцеловал шею, нежно скользнув губами по коже. Девушка закрыла глаза, наслаждаясь каждым мгновением. Его поцелуи становились всё более низкими, он двигался к её груди, оставляя за собой следы.       Гермиона вздохнула, когда он коснулись кожи её груди, продолжая целовать её с такой страстью, что казалось, будто время остановилось. Его руки исследовали её тело, а она чувствовала, как в ней разгорается огонь.       Поцелуй вобрал в себя всё — страсть, которую они копили годами, и нежность, которую боялись показать. Правила рухнули, границы исчезли. Они остались вдвоём в этой комнате, где время потеряло смысл.       Гермиона чувствовала, как внутри борются страх и желание. Страх ошибиться и желание остаться. Сердце подсказывало: иногда стоит рискнуть, даже если завтра придётся писать отчёты, даже если мир снаружи не одобрит, даже если это она, Гермиона Грейнджер, которая всегда знает, как правильно. Сейчас правильно было не думать, а чувствовать его руки на её теле, его дыхание на её губах. — Драко, — произнесла девушка, уже не в силах сопротивляться. — Это неправильно… — Но это так правильно для нас, — он прижал её к себе ещё крепче, и она ощутила его тепло, его силу. — Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался.       Вся её жизнь, отчёты, министерство, бесконечная борьба за справедливость казались далёкими и неважными по сравнению с тем, что происходило между ними. Будто всё это время она готовилась к экзамену, который оказался черновиком, а главное началось только сейчас.       Она забыла, кто она. Золотая девочка? Героиня войны? Начальник отдела? Всё это растворилось. — Хорошо, — прошептала Гермиона. — Но только на сегодня.       Грейнджер медленно провела рукой по его груди, ощущая рельеф его мышц под тканью рубашки. Она знала, что это шаг в неизвестность, но желание было слишком сильным, чтобы остановиться. Собравшись с мыслями, Гермиона начала медленно расстёгивать пуговицы рубашки, одну за другой. Каждое движение было наполнено нежностью и трепетом. Драко смотрел на неё с таким взглядом, что казалось, он может прочитать её мысли. Его дыхание становилось всё более глубоким, и она чувствовала, как его возбуждение растёт с каждым её движением. — Ты знаешь, что делаешь? — произнёс Малфой. В глазах горел огонь, который подстёгивал её смелость. — Я не уверена, — ответила она с легкой улыбкой, продолжая расстёгивать рубашку. — Но мне нравится то, что происходит.       Когда последняя пуговка была расстегнута, Гермиона приоткрыла рубашку, обнажая его грудь. Её пальцы скользнули по его коже, и она почувствовала, как он дрожит от её прикосновений. Его руки обняли её за талию, притягивая ближе к себе. — Я люблю тебя, — прошептал он, наклоняясь к ней и прикасаясь губами к её шее. Её тело откликнулось на его прикосновения, и она ощутила, как желание разгорается внутри неё с новой силой. — Я люблю тебя, Гермиона. — А я люблю тебя.       Целуя её, он чувствовал, как мир вокруг исчезает. Оставалась только она, его Гермиона, с её мягким дыханием и теплом её тела.       Время потеряло значение. Они оказались вдали от всего: от забот и тревог, от всего, что когда-либо стояло между ними. Она сидела у него на коленях, а он обнимал её так крепко, будто боялся потерять. Его рука нежно скользила по её спине, рисуя невидимые линии.       Свет свечей постепенно угасал, но их связь становилась только ярче. В этом мгновении они стали двумя душами, нашедшими друг друга в бескрайних просторах магии и жизни.