1.1 Ивана Купала или не купала?

      Утро началось с… открытых штор.       — Во имя Фрейда, когда ты уже прекратишь?!       — Никогда, родная. Ты как попугайчик, на свет просыпаешься и сразу орать.       — ДА ПОТОМУ ЧТО Я В ШЕСТЬ УТРА СПАТЬ ХОЧУ.       — Здоровый образ жизни всему голова!       — Я сейчас тебе эту голову оторву.       Депривация сна отрицательно сказывалась на настроении Рисы. И хоть она бесконечно любила подругу, но, ей-боги, однажды она найдёт способ, как отплатить ей тем же. Может, перестать вкусно готовить?       От словесной потасовки их отвлекла трель дверного звонка.       — Это Ви!       Джеки умчалась вниз встречать третью участницу грядущей ночной вакханалии. Виктория — одна из немногих, чьи родственники эмигрировали из Румынии лет 300 назад. Да, вампиры среди нас, и они очень даже неплохо умеют колдовать. Риса застонала и поползла принимать душ в надежде, что струи воды смоют с неё плохое настроение.       К тому моменту, как она выползла на кухню после водных процедур, там уже воцарился стихийно-бытовой матриархат. Джеки с весьма печальным видом что-то резала, а Ви колдовала над плитой. И, судя по скулежу Джекс, ведьма была беспощадна и заставила её готовить силой.       — Доброе утро, Ви, — Риса широко зевнула и села за стол.       — Риса, сестра моя, как я скучала! — вихрь из рук и ароматов леса со специями опустился на девушку со спины.       Утро и день прошли весьма бурно. После сгоревшего — благодаря Джекс — завтрака троица принялась за подготовку к празднику. У Рисы и Ви уже давно были закуплены и вышиты рубахи на Купалу, а вот последней подруге пришлось покупать одеяние за пару дней до отъезда в деревню. Теперь же они втроём сидели на заднем дворе и плели венки, чтобы вечером пустить их по реке. Нет, грех не погадать на мужа в такую ночь, не правда ли? И плевать, что Ви замужем, грех значит грех. А грешить нельзя, поэтому…       — Да как вы это делаете?! — уже в четвертый раз венок Джеки разваливался.       — А мы говорили: бери ивовые ветки, а не дубовые. Они же не гнутся толком, — Ви стукнула девушку своим прутом.       — Ну да! А Риска вон вообще себе терновый венец плетёт!       — Не терновый, а еловый, — девушка чуть приподняла его в воздухе и покрутила, осматривая. — Мне сон приснился сегодня, что я в таком венке и с красными ягодами.       — Да, а что за сон? Расскажешь? — две любопытных мамзели в упор уставились на неё.       — Да что рассказывать, — Риса махнула рукой и продолжила плести. — Будто жених меня утопил на Купала.       — Так ты у нас несостоявшаяся мавка? — прыснула Ви.       Троица весело захохотала.       — Кто, я? Дорогая, мной интересуются исключительно дети, какая из меня невеста?       — Просто они в тебе маму видят.       — Не надо на меня детские незакрытые гештальты переносить.       — Нет, просто дети чувствуют добрых людей.       Вечер таял в смехе и лёгких, ни к чему не обязывающих спорах, пока сумерки не начали спускаться на землю, окрашивая небо в оттенки пепла и золота. Джекины родные всё не собирались, и подруги, переглянувшись, решили не ждать. Тропа увела их к поляне у реки, где уже кипела жизнь: плясали языки костров, отбрасывая на лица танцующих тёплые блики, а сквозь треск поленьев прорывались гитарные аккорды и гул деревенских голосов. Воздух пах дымом, сырой землёй и приближающимся праздником.       Риса оглядела поляну. Воздух, ещё днём звеневший от зноя, теперь дышал прохладой и запахами: полынью, мятой, дымком, мокрой глиной у берега. Ивана Купала вступал в свои права. Костры, сложенные из сухих веток и прошлогодней лозы, уже вспыхивали, вырывая из темноты круги местных жителей, смеющихся, разрумяненных, освещённых снизу, как на старинных образах. Деревенские парни, засучив рукава, подкидывали в пламя сучья, и искры взмывали к звёздам, будто пытаясь добраться до мифического папоротникового цвета. Песни лились нестройно, но жарко: то обрываясь смехом, то сливаясь в протяжный, завывающий напев, от которого мурашки бежали по коже. Кто-то уже бежал к воде, кто-то разбегался к огню, перелетая через языки пламени лёгким, почти птичьим прыжком, оставляя за спиной шлейф пепла и хохота.       Костёр уже вздымался в полный рост, выхватывая из ночи три фигуры, словно вырезанные из тёплого света. Ви первой рванулась к огню. Ей всегда было мало смотреть — она должна была чувствовать жар на щеках, слышать треск поленьев, спорящих с ветром. Разбежалась, перепрыгнула, и пламя лизнуло воздух у её подошв, пока смех, звонкий и безоглядный, разлетелся над водой.       — Эй, меня подожди! — Джеки, не дожидаясь, пока Риса отлипнет от созерцания поляны, рванула к Ви, и вот они уже за руку прыгали через огонь.       Риса к ним не спешила — не слишком жаловала костры, да и пламя в целом. Слишком оно… ужасало.       Пламя плясало без оглядки на правила, и от этой вольности у неё сжималось горло. Огонь не спрашивал разрешения. Он просто брал — дрова, воздух, ночь. А она так хотела знать, что будет через час, через день, через год. Как жить в этой неопределённости, когда каждый поворот тропы может увести в туман? Наверное, поэтому её пальцы так легко ложились на бархатные карты таро. Чужие арканы, выстроенные в ровные ряды. Иллюзия, что будущее можно разложить, и если удар настигнет врасплох — хотя бы будешь знать, с какой стороны ждать. «Ведь так? Правда же?» — думала она, глядя, как искры гаснут в реке.       Стол тянулся вдоль берега, накрытый домотканым полотном, вышитым по краям традиционными знаками-оберегами. Дерево гнулось под тяжестью угощений: румяные караваи с ягодами и грибами дышали паром, тёмный хлеб пах печкой и полынью, на глиняных блюдах тускло поблёскивали жареные окорока, пересыпанные крупной солью. В запотевших кувшинах конденсировалась ночная прохлада — там стоял густой квас, терпкий сбитень с мятой и зверобоем, а в гранёных графинах мерцала прозрачная водка, от которой ещё веяло сивушным духом и дымком. Воздух над столами был тёплым, пряным, почти осязаемым, будто сама земля выдохнула сюда всё, что накопила за лето.       Риса налила себе немного мёду в деревянную чарку, чувствуя, как жидкость обжигает ладонь. Развернулась — и дыхание споткнулось.       Перед ней стоял незнакомец. Лет тридцати, с широкой грудью и плечами, натягивающими льняную рубаху. Он не подошёл — возник, как тень, отбрасываемая костром, мгновенно заняв всё пространство между столами и толпой.       — Привет. Скучаешь? — Его голос прозвучал ровно, без вопросительной интонации. Скорее, как утверждение. Он сделал два шага, и расстояние между ними исчезло. Риса почувствовала запах дешёвого табака, пота и чего-то сладковатого, навязчивого. Он не спросил разрешения — просто вошёл в её зону, как вода в щель, заполняя каждый сантиметр воздуха.       — Вовсе нет, — выдавила она, смещаясь вбок. Пальцы невольно сжали чарку, ногти впились в дерево.       — А ты к реке уже ходила? — Он не отступил. Напротив, опёрся ладонями о край стола по обе стороны от неё. Дерево глухо стукнуло. Теперь она оказалась в клетке из его рук, запаха и настороженного, выжидающего взгляда. Улыбка на его лице не касалась глаз. Она была нарисованной, готовой к отказу, но не к отступлению.       Риса перевела взгляд на его запястья, на напряжённые сухожилия. Где-то смеялись, гудела гармошка, кто-то крикнул в хороводе, но здесь, в этом квадратном метре между скатертью и его грудью, звук стал глухим, ватным. Она сделала ещё шаг назад, упираясь бёдрами в доску. Края стола врезались в кожу. Бежать? Позвать подруг? Или просто выдержать этот взгляд, пока он не поймёт, что стена не проломится?       — Я только к подругам, — сказала она ровнее, чем чувствовала.       Он не убрал рук. Только чуть подался вперёд, и тень от его плеча легла ей на плечо, тяжёлая, как чужая ладонь.       — Да брось. Вечер же. Гуляй.       Девушка начинала закипать.       — Нет.       Парень осклабился в хищной улыбке. Зверь выбрал жертву.       — А я сказал…       Что он там сказал — осталось неизвестно. Его весьма грубо прервал сбитень в лицо.       — Ах ты сука! — Он схватился за глаза, а Риса ломанулась в сторону пирса у реки.       Пирс уходил в реку, будто деревянный мост в забытое время. Доски, потемневшие от дождей и солнца, глухо отзывались на каждый шаг, выдыхая запах сырого мха, речной глины и тины. Вода под ним дышала медленно, облизывая сваи, оставляя на них тёмные, волнистые следы, похожие на непрочитанные письма. От берега доносился гул праздника, но здесь, на краю, звук становился ватным, далёким. Только лунный свет, дробящийся на чёрной глади, как рассыпанное по бархату серебро.       И это серебро тревожили ветки ракиты. Девушка нахмурилась, ей это всё очень что-то напоминало. Она надеялась, что тут будут гадающие девушки, но берег был совершенно пуст. Пирс был гнилым, и его частично затопило. Подол её рубахи сразу промок, ноги обожгло холодом.       Доски глухо скрипнули за спиной. Риса обернулась — слишком резко, слишком поздно.       — Куда-то собралась? — Его голос прозвучал ровно, но в нём уже не было вопроса. Только тяжёлое, неоспоримое право.       Отступать было некуда. Сзади — чёрная, засасывающая вода, пахнущая тиной и гнилью. Спереди — он. Широкие плечи заслонили лунный свет. Плавать она не умела. Никогда не умела.       — На помо…       Слово оборвалось. Его ладонь легла на горло — не ударила, а сомкнулась, как стальной обруч. Воздух исчез. Вторая рука дёрнула ткань у ворота, и рубашка треснула, обнажая ключицу. Кожа мгновенно пошла мурашками от ночного холода и чужого жара. Где-то вдалеке всё ещё смеялись, как и прежде звенела гармошка, и вновь кто-то крикнул в хороводе. Но здесь, на краю пирса, мир сузился до пульсации в висках, до пальцев на шее, до тихого, беспомощного вздоха, который так и не стал криком.       Доски рухнули, как подрубленное дерево. Воздух вырвался из груди холодным рывком, и мир перевернулся. Вода сомкнулась над головой — тяжёлая, ледяная, мгновенно набившая рот и нос. Горло, ещё секунду назад сдавленное чужими пальцами, теперь горело от речной мути.       Она дёрнулась вверх, но мокрая ткань тянула ко дну. Руки бились о толщу, гребли в пустоту. Над пирсом, словно через вату, доносился приглушённый, искажённый голос — или ругань, не разобрать. Вода залезала за воротник, холодила ключицы, давила на виски. Лёгкие сжались, требуя воздуха, но каждый глоток приносил лишь горькую тину и металлический привкус страха.       Паника, острая, как осколок, начала таять. Силы уходили с каждой секундой, растворяясь в чёрной глубине. Длинная рубаха опутала ноги. Риса перестала биться. Тело, повинуясь древнему, безымянному закону, расслабилось. Вода больше не боролась с ней — она её приняла. Над головой, далеко-далеко, плясали золотые блики: костры, луна, раздробленные рябью. Звуки праздника превратились в низкий, ровный гул, похожий на биение собственного сердца — только медленнее. Гораздо медленнее.       Холод перестал быть холодом. Он стал тяжестью, потом — странным, обманчивым теплом. Грудь уже не требовала вдоха. Мысли, ещё минуту назад острые, рассыпались, как мокрый пепел. Где-то на поверхности, далеко-далеко, плясал огонь. Она не тянулась к нему. Просто позволила течению унести себя туда, где не было ни контроля, ни вопроса «что будет дальше».       Только темнота.       Сверху раздался плеск, и кто-то поплыл в её сторону. Зачем? Ведь тут так спокойно и так хочется спать…

Карта Башни была сыграна.