1.2 Не святые святые

      Свет ударил по векам, как раскалённая игла.       — Джеки, если это опять твой… — Слова рассыпались в сухом, лающем кашле. Риса попыталась отвернуться, но веки будто склеились битым стеклом. Глоток воздуха прошёлся по горлу наждаком: каждый вдох царапал изнутри, оставляя привкус речной мути и железа.       Никакой Джеки не было. Ровно как и пожелтевшего потолка однушки, запаха старого кофе и привычного уюта. Вместо этого — холодный камень, тяжёлый воздух, пахнущий сыростью, сушёной травой и чем-то терпким, похожим на ладан.       Она лежала на ворохе белоснежных шкур. Стены, сложенные из глыб серого камня, уходили ввысь, но во многих местах зияли проломы. Сквозь них в помещение падал дневной свет, выхватывая из полумрака осколки цветного стекла, застрявшие в каменной кладке, словно застывшие слёзы. Крыши не было — только небо, бледное, затянутое лёгкой дымкой.       — Дева открыла очи, — пронёсся взволнованный шёпот, эхом отразившийся от сводов.       Риса зажмурилась, пытаясь стряхнуть липкую пелену с век. Когда взгляд наконец сфокусировался, перед ней замерло с десяток фигур. Льняные рубахи, грубого плетения платки на головах женщин, а на лицах мужчин — тёмные узоры, вьющиеся, как корни или ветви. И они — все до одного — медленно, словно по негласной команде, опустились на колени. Лбы коснулись каменного пола. Тишина. Она лежала, а они поклонялись. Ей.       Инстинктивно она попыталась упереться ладонями в пол, чтобы сесть. И тут же замерла. Холод воздуха коснулся кожи. На ней не было ничего. Ни рубахи, ни белья, ни даже нитки. Пальцы судорожно нашли край тяжёлой шкуры и рванули его вверх, закрывая грудь и бёдра. Отступать было некуда — спина упёрлась в холодный камень.       Перед ней, осторожно ступая по битому стеклу, уже шёл мужчина. Не тот, с пирса. Другой. Высокий, с глубоко посаженными глазами и тем самым древовидным узором, пересекающим левую щеку. Риса сжалась в комок, пятясь. Мужчина остановился, словно натолкнулся на невидимую стену. В его позе мелькнула растерянность.       — Прошу, не бойтесь, — его голос звучал глухо, с непривычной мягкостью, будто он боялся спугнуть птицу. — Мы не причиним вам зла. Небесные Драконы прислали вас к нам.       Риса уставилась на него. Взгляд расфокусировался, в ушах зазвенела тугая струна. «Небесные Драконы». В голове, сквозь туман гипоксии, всплыла обрывочная картинка из конспектов по антропологии, потом — кадр из манги, которую подсунула однажды Джеки. И тут же — холодная, абсурдная мысль: «Я умерла. Это ад. Но трусы-то можно было оставить?»       — Что? — выдавила она; голос сорвался на хрип. Пальцы до боли сжимали мех, натягивая его всё выше, до самого подбородка.       Вперёд выступила одна из женщин.       — Понимаем, вы только родились и очень растеряны, но прошу, поверьте: вам тут ничего не угрожает. — Она очень мягко улыбнулась. — Вы появились из Священного Озера в белом одеянии сегодня на рассвете. Вас заметил один из наших послушников.       Женщина указала на одного из склоняющихся парней позади себя.       Риса закрыла глаза. Пять курсов клинической психологии, годы разборов защитных механизмов, дыхательные техники «четыре на шесть» — всё это билось внутри, пытаясь удержать рассудок на плаву. Но реальность, каменная, холодная и пахнущая чужими молитвами, не собиралась отступать.       Женщина лишь чуть повела кистью — движение лёгкое, почти небрежное, но мужчина мгновенно замер, отступил на шаг и склонил голову. В этом жесте не было угрозы. Только вес, который не нужно было объяснять.       — Я Верховная Жрица этого храма и старейшина на этом острове. Даровали ли Драконы тебе имя, дева?       «Кома, — отметила она где-то на периферии сознания, цепляясь за сухую, лекторскую интонацию, как за спасательный круг. — Предсмертная гипоксия. Мозг добирает последние нейроны, чтобы сфабриковать утешительную картинку».       Правда, Риса была уверена, что галлюцинации должны быть приятными, чтобы умирать не страшно было, а тут как-то не очень выходило.       — Р-Риса… — Слово вышло хриплым, надломленным, будто стекло, которое пытались сложить обратно. Горло горело, язык прилипал к нёбу, а в груди ещё пульсировала тупая, рваная боль.       Женщина не улыбнулась. Скорее, её лицо смягчилось, будто кто-то провёл ладонью по застывшему мрамору. Она склонилась ещё ниже, и в этом поклоне не было покорности — было признание.       — Прошу вас, Святая Риса, явите нам чудо: спасите наш остров.

***

      Ей принесли одежду — не грубый лён жрецов, а ткань цвета выгоревшего неба, мягкую, почти невесомую. Накинули на плечи, будто одевали статую, которую ещё не решились освятить. Еда была простой: пресные лепёшки, густая похлёбка из кореньев и вяленых ягод, вода из глиняного кувшина, пахнущая камнем и далёким, несбывшимся дождём. Она смотрела на руки тех, кто подавал ей блюда: костлявые запястья, кожа, натянутая на кости, как пергамент. Мясом здесь и не пахло. Не от скупости. Остров вымирал двести лет. Засуха высосала из него соки, оставив лишь Священное Озеро — мутное, тяжёлое, то самое, из которого она вынырнула, кашляя илом и страхом.       — Дева Риса, скажите, что нас ждёт?       Девочка подбежала, уткнулась лбом в её колени. Тоненькая, как стебель прошлогоднего тростника. Щёки впали, глаза — огромные, тёмные, в которых ещё жила надежда, но уже дрожала тень. Риса замерла. Как просить чуда у того, кто сам не знает, как дышать без паники? Она не могла сотворить чудо, лишь помочь как психолог. Или таролог.       — Есть бумага? И краски. Любые. И небольшой мешочек или шкатулка.       Три дня она сидела в каменном закутке, где свет падал узким клином сквозь пролом в стене. Ей приносили воду, лепёшки; пытались махать опахалами, отгоняя зной. Она отмахивалась, шипела, требовала тишины. Не из гордыни — ей жизненно необходимо было побыть одной. Рисование было якорем. Первое образование, художественное, вернулось к ней не как навык, а как рефлекс: рисуя она приводила мысли в порядок. Занимаясь таким естественным для неё занятием, как рисование, она успокаивалась, пусть и ненадолго. Казалось, если она прекратит рисовать, она снова начнёт умирать.       Риса слабо улыбнулась, рисуя аркан «Солнце». Однажды она сказала близким: «Если я перестану рисовать, значит меня надо спасать. Ибо отложить кисть подобно смерти».       Карты рождались простыми, почти графичными. Без золотых вензелей. Только линии, пятна, символы, которые она вытаскивала из памяти, как занозы.       Она не была святой. Она не могла послать дождь на этот остров. Не могла добыть им еды. А что делали со самозванками в этом мире? Неизвестно. Как там сказала Джекс? Кто сдох, тот лох? Риса усмехнулась вслух, в пустоту. Спасибо, подруга. Когда-нибудь она встретит её и припомнит ей эти слова. Если встретит. Если не сдохнет.       К вечеру третьего дня колода высохла. Семьдесят восемь карт, пахнущих углём, охрой и собственным потом. Она перемешала их. Тасовала долго, пока пальцы не онемели, пока шуршание бумаги не стало единственным звуком в комнате.       — Допустим. Что меня ждёт на этом острове?

Пятёрка мечей, Восьмёрка мечей, перевёрнутый Дурак.

      Расклад лёг на каменный пол, как приговор. Ни намёка на спасение. Только она, её страх и остров, который ждал чуда от той, кто умела лишь гадать на чужие беды. Как только они поймут, что она обычный человек, её убьют. Не то чтобы картам можно было верить, но тут к бабке не ходи — надо делать ноги.       Тут её одиночество прервали шаги. Риса быстро сложила карты в железную шкатулку, что ей принесли с бумагой, и спрятала своё сокровище под одежду.       — Святая Риса, — голос Жрицы прозвучал у порога. Мягкий, но несгибаемый, как кора древнего дерева. — Три дня вы молили небо. Мы не смеем торопить волю Драконов, но земля трескается. Колодцы пусты. Дети плачут без слёз. Пора явить знамение.       Сердце ударилось в рёбра, глухо и часто. Она кивнула. Горло сжалось, но голос прозвучал ровно:        — Да. Конечно. Сейчас. Я приду к озеру. Идите вперёд. Подготовьте берег.       Жрица склонилась, губы шевельнулись в беззвучной молитве, и шаги удалились, растворяясь в зное. Риса замерла. Потом встала. Ноги дрожали, но уже не от слабости — от адреналина, острого, как осколок. Ей надо было бежать, причём немедленно. Они говорили, что это остров? Значит, должен быть порт, не так ли? А где порт, там и залезть в чужой груз можно зайцем. Можно ведь? Правда?       Вопросы сыпались, как камни с осыпающегося утёса. Она не знала ответов. Знало только тело: двигаться. Пока вера не сменилась гневом. Пока они не поняли, что святая — это просто девушка.       Она поправила пояс, проверила, крепко ли держится шкатулка под тканью. Дыра в стене зияла, как рваная рана в камне. Она нырнула в неё, плечи оцарапались о неровный край, но она не заметила выступившей крови. Выбралась наружу — и замерла.       Перед ней простирался мёртвый выжженный лес. Деревья стояли голые, чёрные, скрюченные, будто застывшие в последнем, беззвучном крике. Вместо земли под ногами была потрескавшаяся глина, сухая, как кость, расколотая жадной до безумия засухой. Ни травинки. Ни тени. Только пыль, зной и горизонт, дрожащий в мареве.       Ветер донёс запах раскалённого камня, далёкой соли и чего-то приторно-сладкого, похожего на гниющую смолу. А следом — крик, полный боли. Она не стала гадать о судьбе этого бедолаги.       Она бежала так, будто за ней гналась самая страшная армия, хотя на самом деле убегала лишь от чужих ожиданий, давивших тяжелее каменных сводов храма. Сквозь голые, скрюченные деревья вдали уже проступало море, и казалось, что до него можно было дотянуться рукой. Глину под ногами сменил обжигающий песок, проваливающийся и вязнущий в подошвах, отчего каждый шаг давался всё тяжелее, но Рису это не останавливало. Она выбежала к самой кромке воды и замерла, жадно глотая горячий воздух и пытаясь успокоить сбившееся дыхание. Нигде не было и намёка на порт: ни причалов, ни лодок, ни даже человеческих следов. Только бескрайняя, равнодушная гладь, дрожащая в знойном мареве.       — Святая Дева? — Незнакомый голос до одури напугал девушку, и та, вскрикнув, обернулась.       Перед ней стоял тот самый юноша, который вытащил её из воды. Ужас охватил девушку — она не знала, что ей делать.       — Ты сдашь меня… — шёпот сорвался с её губ и растворился в дневном зное.       — Что? Святая, вас все ждут…       — Да не святая я! — Сорвалась она на крик. — Не могу я вас спасти, не могу!       Её начало трясти. Мелкая, неконтролируемая дрожь прошла от плеч к кончикам пальцев, и она не могла остановить её, сколько бы ни стискивала зубы. Юноша замер. Его глаза заметались, он глубоко, судорожно вдохнул раскалённый воздух и… тихо засмеялся. Смех вышел глухим, безрадостным, похожим на скрип пересохших ветвей, но в нём не было насмешки. Скорее, тяжёлое, обточенное ветрами понимание.       — Ты не первая, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал ровнее, чем раньше. — Тебя привяжут к столбу на площади, чтобы солнце высушило твоё тело и душу.       В ушах у Рисы звякнуло, коротко и противно, будто лопнула невидимая струна. Она думала, что это рушится последняя надежда, но нет — просто тяжёлая железная шкатулка, плохо спрятанная под грубой тканью, выскользнула из-под пояса и с глухим стуком упала на песок. Крышка отскочила. Карты веером рассыпались по раскалённой земле, мгновенно покрылись пылью и пеплом.       Риса медленно опустилась на колени. Пальцы, всё ещё дрожащие, потянулись к первой карте, затем ко второй. Она собирала их не спеша, будто от этого зависело, удержится ли она на поверхности. Юноша не стал ждать приглашения. Он просто опустился рядом, на колени в песок, и тоже начал подбирать карты, бережно, почти на ощупь, смахивая с них крупинки.       — Знаете, Риса… — он не смотрел на неё, перебирая пёстрые прямоугольники. — Вы не похожи на тех, кто приходил до вас. Вы первая, кто попытался сбежать.       Девушка подняла на него взгляд. В его словах не было упрёка. Только усталое любопытство.       — А что прочие? — спросила она, и голос наконец перестал дрожать.       Он неопределённо повёл острыми, словно выточенными из камня плечами.       — Либо принимали игру до конца, вещали о дождях и гневе богов, либо с первых же секунд кидались на нас с проклятиями и ножами. — Он замер. Его пальцы задержались на одной карте.       Он поднял аркан «Маг» и протянул ей:       — Быть может вы тут не для чуда, а для начала?       Она непонимающе посмотрела на него.       — Начала чего? И как тебя вообще зовут?       — Аменхотеп, — ответил он, и в этом имени, тяжёлом и непривычном для её слуха, прозвучала странная, почти ритуальная уверенность. — Для нового начала. Не нашего. Твоего собственного.       Юноша был явно не так прост, как казался на первый взгляд. Он вообще не был юношей. Жажда и голод сделают стариком кого угодно. Риса медленно выдохнула. Она знала этот типаж по учебникам: люди, которые носят маску покорности, но видят систему целиком и ждут, пока другие сами сделают шаг в ловушку или в выход.       — Ты что-то знаешь, не так ли? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем она рассчитывала.       Он улыбнулся. Очень по-доброму, почти по-родительски, и в этой улыбке было столько тихой жалости, что у Рисы сжалось горло.       — Когда вас распнут, не сводите глаз с морского горизонта, — сказал он так буднично, будто обсуждал надвигающийся ливень. — Принц спасёт вас.       Она не успела ни переспросить, ни отшатнуться, ни даже осознать, откуда в этом тихом разговоре взялись «распятие» и «принц». Мир дёрнулся, резко и беспощадно. Удар пришёлся в висок — короткий, точный, без злости, скорее как вынужденная мера. Ноги подкосились, песок метнулся навстречу, а в ушах раздался глухой, нарастающий гул.       Сознание уходило не в панику, а в тёмную, тяжёлую воду, и последней мыслью, мелькнувшей перед тем, как всё погасло, было странное, почти абсурдное: «Ну вот. Опять меня прибил какой-то мужик».