1.16 "Не убий"

      Несколько часов спустя.       Кровь капала из носа на пол. Запястья, что сковали наручниками из кайросеки, начинали ныть; в голове звенело от ударов Спандама. На самом деле, Риса даже его имя не запомнила, хотя, возможно, его выбили при очередном ударе.       Её кинули в камеру вместе с киборгом, пока правительственные псы решали какие-то вопросы с Робин. Рисе досталось довольно сильно при попытке побега с поезда, когда их догнали мугивары. Сейчас она пыталась перелезть через собственные руки, чтобы вытащить их вперёд, но её гибкости на это явно не хватало.       — Ты чё дёргаешься? — раздражённый голос второго пленника подбешивал.       — Мне не очень хочется тут оставаться. Да и от кайросеки мало приятных ощущений.       — Ты чё, фруктовик?       Риса сматерилась на державном и облокотилась о стену. На поезде им с этим полуголым мужчиной поговорить не удалось.       — А ты чё, робокоп? — ответила она, когда ругательство иссякло.       — Кто? — киборг повернул к ней голову. Механические брови дёрнулись.       — А, забей, — Риса махнула рукой — насколько позволяли наручники. — Да, фруктовик. Плаваю с Луффи.       — А, так ты пиратка, — протянул тот. В его голосе почудилось разочарование, будто он надеялся на что-то более интересное.       — Нет, случайный попутчик.       — А ребята говорили по-другому.       Риса насторожилась. Она повернулась к нему — насколько могла.       — Ты знаком с ними?       Киборг улыбнулся. Улыбка была самодовольной, даже гордой.       — Я их обокрал, — сказал он. — Кстати, меня зовут Френки.       Риса посмотрела на него долгим взглядом. Потом расхохоталась. Смех вышел громким, надрывным, почти истеричным — от усталости, от боли, от абсурда происходящего. Она смеялась в пустоту камеры, в холодный камень, в лицо этому синеволосому киборгу, который только что подписал себе приговор.       Френки нахмурился.       — Знаешь, Френки, — выговорила она сквозь смех, — мне тебя очень-очень жаль.       — Эээ, почему это?       Она не могла остановиться. Смех переходил в кашель, кашель — во всхлипы, но она продолжала хохотать.       — Если бы меня спросили, какая смерть самая страшная, — сказала она наконец, вытирая плечом выступившие слёзы, — я бы сказала: обокрасть Нами. Поверь, то, что с тобой сделает эта девушка, куда страшнее, чем то, что для нас готовит агентура.       Френки не разделил её веселья. Он смотрел на неё исподлобья, и в его взгляде читалось недоумение.       — Как тебя-то зовут, хохотушка? — спросил он.       Риса успокоилась. Смех ушёл так же внезапно, как и начался. Осталась только тяжесть в груди и металлический привкус крови на губах.       — Риса, — сказала она. — Если я повернусь к тебе спиной, сможешь сломать наручники?       Френки покачал головой. Жест получился тяжёлым, обречённым.       — Без вариантов. Нужны ключи.       Они замолчали. Тишина в камере была не просто тишиной — она давила. Слышно было, как вода течёт по трубам где-то за стеной, как кто-то ходит по коридорам. Риса закрыла глаза. Перед веками поплыли красные круги.       Френки сидел рядом. Не близко, но достаточно, чтобы чувствовать себя не одиноко.       — Френки, — позвала она, не открывая глаз.       — Ну что ещё?       — Ты умеешь молиться?       Он молчал. Долго. Так долго, что Риса подумала — не ответит.       — Нет, — сказал он наконец. — А ты?       — Умею, — она открыла глаза. Посмотрела в потолок, где трещина в бетоне напоминала молнию. — Но не буду.       — Почему?       — Некому.       Френки ничего не сказал. Некоторое время они сидели молча. Рисе всё-таки удалось перелезть через руки, и теперь они лежали у неё на коленях.       Потом прямо перед дверью послышались звуки.       Сначала глухие удары — два, три, четыре. Тела охранников, что караулили их снаружи, с глухим стуком осели на пол. Дверь открылась с тяжёлым скрипом, и в камеру вошла фигура, одетая во всё чёрное. Пленники вскочили на ноги, мужчина закрыл собой Рису.       — А ты ещё кто? — голос у Френки был грубым, на грани рыка.       Незнакомец не ответил. Не посмотрел на киборга. Только поднял руку с мешочком и бросил его на бетонный пол — лёгко, небрежно, как бросают подачку бездомной собаке.       — Вам привет от мисс Олл-Найт, — сказал он.       Голос был тихим, без интонаций. И чужим. Риса не узнала его.       Дверь закрылась. Незнакомец ушёл так же бесшумно, как и появился. Остались только два тела за дверью, скрип петель и тканевый мешочек, лежащий на пыльном полу.       Риса рванулась первой, забыв о боли в затёкших ногах, упала на колени, подхватила мешочек дрожащими пальцами. Завязка не поддавалась — пальцы не слушались, и она просто разорвала ткань зубами.       Из мешочка высыпались ключи. Маленькие, блестящие, неправильной формы.       — Френки, это ключи! — её голос сорвался на хрип.       Через пять минут они оба сидели на полу, растирая саднящие запястья. Кожа на руках покраснела, кое-где стёрлась до мелких капель крови, но дыхание уже было глубже, легче — будто кайросеки отпускал не только тело, но и душу.       — Что за Олл-Найт? — спросил Френки.       — Будешь много знать, скоро состаришься, — ответила Риса, не глядя на него.       — Эй, мне всего тридцать четыре года!       — А, так ты уже пенсия? — усмехнулась она.       — Да я тебя…       Френки не договорил. Она смотрела на него снизу вверх — избитая, бледная, с запёкшейся кровью на губах, но с огнём в глазах, который не потушили ни кайросеки, ни камера, ни сам Луччи.       Она подняла с пола опустевший мешочек, повертела в пальцах. Ключей там больше не было. Но на дне оставался клочок бумаги — сложенный вчетверо, почти сливающийся с тканью. Риса развернула его. Номер ден-ден муши. Он точно не был Джекин. Она не стала спрашивать, откуда. Не стала гадать, кому. Просто сунула бумагу под ткань лифчика — туда, где не нащупают при обыске, если их снова схватят.       — Я тебе не мешаю? — с толикой презрения спросил киборг.       — Идём спасать Робин? — спросила она.       Френки улыбнулся. Широко, во весь свой металлический рот.       — А то нет.

***

      Робин стояла на коленях перед СР9 и мугиварами. Она из-за всех сил старалась прогнать Луффи с командой прочь, убеждала бросить её, спасаться самим.       Но Луффи никогда не ошибался в людях. И сейчас он не верил ни единому слову Робин. Не верил её желанию умереть. Ведь он просто знал, что она хочет жить.       Робин зажмурилась. В темноте за веками всплыло его лицо — дурацкое, широкое, с вечной улыбкой и шляпой, которая вечно съезжала на глаза. Он воскликнул: «Скажи, что хочешь жить».       Она сказала. Впервые в жизни.       И теперь — за эти слова, за неё — они умрут.       Девушка открыла глаза. Руки дрожали. Она сцепила пальцы, чтобы не было видно этой дрожи. Лицо свело судорогой от слёз.       Она хотела узнать. Всю жизнь. С шести лет, когда мать прочитала ей первую книгу по истории. С восьми, когда Охара сгорела дотла, а она уплыла на единственной уцелевшей лодке. С десяти, когда впервые увидела понеглиф — и поняла: это то, ради чего стоит жить. Она хотела узнать правду. Не для мести. Не для славы. Просто — знать. Чтобы они не зря умерли. Чтобы мама, и профессора, — не зря.       Робин почувствовала укол в груди. Сердце билось. Громко, настойчиво, как будто просило: «не умирай, не сейчас, ещё не всё прочитала, ещё не всё узнала». Глупое сердце. Оно всегда было глупее головы.       Она боялась. Не признавалась себе, но боялась. Смерти. Не боли, не неизвестности — смерти. Той черты, за которой ничего нет. Ни книг. Ни понеглифов. Ни утра. Ни рассвета. Ни её накам.       Она боялась, что, когда закроет глаза, не откроет их уже никогда. И не увидит, как Нами нарисует карту всего мира. Как Зоро станет величайшим мечником. Как Усопп станет смелейшим воином. Как Санджи отыщет этот свой чёртов Олл Блю. Как Чоппер вылечит неизлечимое. Как Риса найдёт свой дом. Как Луффи…       Она не могла представить Луффи мёртвым. Это было невозможно, как сухой океан. Он не умел умирать. Он умел только жить — громко, неуклюже, с разбитыми в кровь кулаками и улыбкой до ушей. Он не заслужил умирать из-за неё.       Никто из них не заслужил.       Робин знала, что делать. Она делала это всю жизнь. Уходить. Прятаться. Платить. Отдавать себя, чтобы другие жили. Сначала — чтобы не нашли. Потом — чтобы не искали. Теперь — чтобы они остались. Просто остались. Живые. Смеющиеся. Шумные.       Она сдастся. CP9 увезут её. Суд. Приговор. Смерть. Это её путь. Не героический. Не красивый. Просто правильный. Потому что если она не сдастся — они придут. И умрут.       А она не вынесет ещё одного сожжённого острова. И не вынесет их смерти.       Охара. Она выжила тогда. Не заслужила, и всё же выжила. Но не теперь.       Только вот внутри, где-то под рёбрами, у самого сердца, что-то кричало. Не голос, не мысль — зов сердца капитана. «Ты наша накама».       Робин хотела зажать уши ладонями. Это был голос Луффи. Не настоящий, конечно — всего лишь воображение. Однако он казался таким громким, что ей почти буквально закладывало уши.       — Я хочу жить, — прошептала она в пустоту. — Я хочу жить, но не ценой вас. Не такой. Никогда.       Однако кто бы её спрашивал, да?       Девушка, казалось, немного потерялась в пространстве, а когда пришла в себя — увидела, как горит флаг мирового правительства. Как горят чертежи. Френки? А где Риса? Неужели она погибла? Робин ещё раз посмотрела на мугивар: её там не было.       Где она?

***

      Она уже сбилась со счёта. Коридоры тянулись бесконечной чередой — серые, бетонные, с тусклыми лампами под потолком и запахом машинного масла. Риса сворачивала то направо, то налево, поднималась по лестницам, спускалась обратно. Где-то за стенами гудели двигатели. Где-то над головой топали сапоги дозорных. Она не обращала внимания. Только вперёд. Только искать.       — Блять, чувствую себя Зоро, — выругалась она в пустоту, когда в очередной раз упёрлась в тупик.       Куда этот чёртов киборг подевался? Они разделились полчаса назад — Френки пошёл вправо, она налево. С тех пор она не встретила ни одной живой души. Только стены, двери, лестницы и множественные тупики.       Она выскочила в большой зал. Потолок терялся где-то на высоте, а в воздухе пахло пылью и старыми бумагами. Архив. Или что-то вроде того. Девушка прошла вглубь и быстро стала шарить по ящикам. Сплошная макулатура, датированная ещё Царём Горохом. Отчёты дозора, старые приказы, списки кораблей, которых уже полвека как не существовало. Ни ключей, ни намёка на то, где держат Робин. Только пыль, паутина и чужие секреты, которые никому не были нужны.       Она уже собралась идти дальше, когда за спиной что-то зашевелилось.       Риса резко обернулась. Сердце ухнуло вниз. Рука машинально метнулась к поясу — там, где обычно висел нож Усоппа. Пусто. Нож пропал ещё во время её поимки.       Несколько кирпичей в стене бесшумно отъехали в сторону. Из проёма показались две макушки.       Маленькая девочка с лучезарной улыбкой — такой яркой, что, казалось, могла осветить весь этот серый, пропахший пылью архив. А следом за ней высунулась вторая голова. Пушистая, с длинными ушами и любопытными глазами.       Кролик. Или не кролик. Риса не успела разобраться. Девочка уже выскочила из проёма и повисла у неё на шее.       — О, сестрица-пиратка! — голос звенел, как колокольчик.       Риса обхватила малышку руками — скорее инстинктивно, чем осознанно. Худенькие плечи, тёплые, пахнущие почему-то печеньем. Она моргнула, пытаясь вспомнить.       — Точно, — сказала она, когда память подкинула картинку: вагон поезда, старая женщина, эта девочка с кроликом. — Ты же была на морепоезде с той бабулей.       Девочка закивала — часто, радостно, будто они встретились на пикнике, а не в логове врага.       — Что ты тут делаешь? — спросила Риса, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна тревоги. — Здесь слишком опасно.       Девочка продолжала кивать. Её питомец — кролик, нет, не кролик, кто-то более странный — запрыгал вокруг, издавая непонятные звуки.       — Мы помогаем братику-пиратику спасать подругу! — выпалила она. — Они сейчас ищут ключи, а мы ищем, куда увели Робин.       Риса присела на корточки. Оказалась с девочкой на одном уровне — глаза в глаза.       — Это не игра, — сказала она твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тебя и твоего друга могут поранить.       Девочка не испугалась. Вместо этого она схватила Рису за руку — маленькой, горячей ладошкой, на которой ещё не было шрамов и мозолей, — и потянула за собой в проход.       — Пошли с нами! — сказала она, обернувшись через плечо. — Ты нас защитишь!       «Ага, — подумала Риса, уже шагая следом. — А кто меня защитит?»       Проход был узким, тёмным, и пахло в нём сыростью и старым деревом. Где-то впереди топотали маленькие ноги. Где-то сбоку прыгал кроликозверь, сбивая пыль с вековых брёвен.       Риса шла и чувствовала, как страх отступает. Через прикосновение к этому блондинистому чуду ей передалась её уверенность. Безусловная уверенность, что всё будет хорошо. Что-то похожее она чувствовала, когда трогала Луффи.       Нужно было смотреть вперёд, слушать шорохи, держать руку этой бесстрашной малышки и молиться всем богам, чтобы они не встретили агентов или солдат дозора.       Оставить их одних она не могла.       «Надеюсь, Френки и ребята найдут эти чёртовы ключи, — подумала Риса, сворачивая за очередным поворотом».       Девочка обернулась, улыбнулась и подмигнула.       Риса улыбнулась в ответ — сквозь усталость, сквозь страх, сквозь бесконечное чувство абсурда, которое не покидало её с того самого дня, как она упала в реку на Ивана Купала.       И они пошли дальше.

***

      Девочки нашли какой-то непонятный механизм. Малышка с радостным писком дёрнула за рычаг, и в стене башни бесшумно открылся проход. Очередной чёрный провал. Риса шагнула было вперёд, чтобы заглянуть внутрь, и тут же замерла.       На ступенях — свежая кровь. Ещё не высохшая, влажная, с тяжёлым железным запахом, который перебивал даже затхлую вонь архивных помещений. Риса поджала губы. Внутри всё сжалось — не от страха, от предчувствия. Кровь на ступенях никогда не вела к хорошему. Она вела только к одному: к тем, к кому ты уже не успел.       Девочка и её питомец шагнули в проход. Кроликозверь прыгал по ступеням, не замечая тёмных пятен, а малышка тянула руки вперёд, будто надеялась нащупать стену.       Коридор уходил вниз. Пол наклонялся всё круче, воздух становился тяжелее, влажнее, пахло йодом и стоячей водой. Где-то под ногами плескалось море — глухо, ритмично, как дыхание спящего зверя. Риса поняла: они спустились под уровень земли. Под воду.       Впереди послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Несколько пар. И голоса — приглушённые расстоянием, но отчётливые. Риса замерла, втянула голову в плечи, прислушалась. Голоса были знакомыми. И от этого знакомства по спине побежали мурашки — крупные, холодные.       Это были не её друзья. Совсем не её.       Она узнала бы этот ровный, бесстрастный тон из тысячи. Луччи. И Спандман рядом. Риса быстро оглянулась на девочку. Та стояла в двух шагах, с любопытством заглядывая в темноту. Её питомец крутился на месте, тихо поскуливая.       — Сидите здесь, — прошептала Риса одними губами. Показала жестом — присесть, замереть, не дышать.       Девочка поняла. Кивнула. Присела у стены, прижав к себе кролика. Глаза у неё были огромные — не испуганные, внимательные. Умные. Риса на секунду подумала: откуда в этом ребёнке столько понимания? Потом отогнала мысль.       Риса на полупальцах пошла дальше по коридору. Она спряталась за углом, когда догнала их.       Сердце пропустило удар. А потом зашлось в бешеном, паническом ритме — так, что, казалось, его стук слышала вся крепость. Риса зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя дыханием. Робин была жива. По строению ворота перед ними напоминали двери банковских сейфов: мощные, многослойные, обвешанные поршнями, гидравликой и прочей техникой, в которой Риса не смыслила ровным счётом ничего. Но одного она не могла не понять. Такую дверь не выбить ногой. Не взорвать даже пушечным ядром. Только открыть ключом. Тем самым, который только что блеснул в чужой руке. Эти врата были намного страшнее, потому что они отделяли не остров от океана — они отделяли Робин от свободы.       Один из агентов — Спандман или как его там — коснулся приборной панели. Металлический звук. Поворот ключа. Тяжёлые, чугунные двери пришли в движение — плавно, торжественно, как будто открывали не тюремный зал, а королевскую сокровищницу. Они прошли внутрь, и двери тяжело закрылись за их спинами.       Девушка бесшумно подбежала, прижалась ладонями к холодному, шершавому металлу. Внутри — тишина. Только гул вентиляции где-то глубоко под потолком, да собственное сердце, которое никак не хотело успокаиваться.       Она подняла глаза на панель управления. Стекло, кнопки, сенсорные экраны, мигающие красные лампочки — и узкая щель для ключа. Квадратная, идеально ровная, без единой зазубрины. Риса провела по ней пальцем. Даже если бы у неё была отмычка — которой не было, — она не смогла бы ею воспользоваться.       Без вариантов. Не взломать. Не взорвать. Не открыть.       Риса медленно сползла спиной по двери на пол. Села, поджав ноги, уткнулась лбом в колени. Она не плакала — слёз просто не было. Только пустота и глухое, тупое бешенство.       Где-то там, за дверью, за тоннами стали и гидравлических поршней, стояла Робин. Одна. Без какой-либо надежды.       «Джеки, — подумала Риса, — если ты сейчас не придумаешь что-то гениальное, мы её потеряем».       Но Джеки была далеко. А здесь были только она, холодный пол и дверь, которую не открыть.       Она услышала шаги девочки раньше, чем увидела её. Маленькие, быстрые, почти бесшумные — но в этой гробовой тишине даже шорох был как выстрел.       — Сестрица-пиратка, — шепнула малышка, приседая рядом. — А где та тётя?       — Там, — ответила Риса, не поднимая головы. — За дверью.       — А мы её вытащим?       Риса подняла глаза. Девочка смотрела на неё в упор — серьёзно, без страха, без сомнений. Так смотрят только дети и сумасшедшие. И Луффи.       — Вытащим, — сказала Риса твёрже, чем чувствовала. — Обязательно вытащим.       Она не знала, как. Но врать ребёнку нельзя было даже в мелочах. А в этом — тем более.       — Нам нужен Луффи, он сильный, он что-нибудь придумает!       Риса кивнула, тяжело вздохнув. Луффи точно что-нибудь придумает. А если нет, то пойдёт напролом. Они направились назад. Им определённо нужен был капитан.

***

      Радость Луффи была неописуема. Риса не видела его таким никогда — даже когда он находил мясо в обход Санджи. Он подлетел к ней, схватил за плечи, завертел на месте, потом обнял так крепко, что затрещали рёбра, и заорал прямо в ухо:       — Живая! А я говорил! Говорил ведь!       Риса не сопротивлялась. Обнимала в ответ, чувствуя, как резиновые руки сжимают её до боли, как пахнет от капитана морем, порохом и чем-то сладковатым — может, карамелью, может, просто счастьем.       — Живая, — прохрипела она в его жилет. — Не души только.       Луффи отпустил. Но не полностью, конечно: схватил за запястье и потащил за собой — туда, где в стене зиял тёмный проход, в который несколько минут назад увели Робин.

      Уже через десять минут Риса и Луффи остановились перед той самой дверью. Малышка же убежала в другую сторону, рисовать стрелки на стенах.       Капитан посмотрел на дверь секунду. А потом сделал что-то немыслимое.       Риса не поняла, что именно. Только увидела, как капитан раздулся до невероятных размеров, потом сжался, потом ударил — и дверь, которая должна была выдержать артиллерийский залп, просто перестала существовать.       В воздух поднялось облако каменной пыли. Мелкой, едкой, противной. Риса закашлялась, зажмурилась, вытерла лицо рукавом. Чихала, кашляла, слёзы текли по щекам — не от боли, но от дыма.       — Луффи! — крикнула она, не открывая глаз. — Предупреждать надо!       Ответа не последовало.       Девушка проморгалась. В проходе никого не было. В смысле, вообще никого. Только чёрный коридор, пахнущий гарью и старой кровью, и её собственная растерянная тень на полу.       — Луффи? — позвала она тише.       Риса прошла вперёд, вглядываясь в темноту, и наконец заметила его. Маленького. Очень маленького. Размером с кошку, не больше. Это маленькое недоразумение побежало вперёд, в глубины тоннеля.       — Луффи!       — Робин там. Я её приведу! — шляпа скрылась последней в темноте.       Риса стояла в проходе, глядя в пустоту, и чувствовала, как внутри поднималась волна чего-то — не страха, не надежды, а странного, почти болезненного спокойствия. Он пойдёт. Он дойдёт. И он же приведёт Робин обратно. Потому что он — Луффи.

***

      Каменные плиты на полу были выворочены с корнем, колонны покрылись сеткой трещин, а в центре, на месте, где когда-то стояла декоративная конструкция, теперь зияла глубокая воронка. Осколки мрамора, битая плитка, куски арматуры — всё это валялось вперемешку с какими-то тряпками и обломками дерева. То ли ванна, то ли фонтан, то ли просто чья-то безумная затея архитектора, сброшенная с верхнего этажа.       Сверху доносился звериный вой. И крики. Много криков.       Она уже рванула в сторону лестницы, когда среди камней, у самой стены, что-то зашевелилось.       Риса замерла. Повернула голову и пригляделась.       Куча обломков, пыли и, кажется, чей-то пиджак. Она подошла ближе, наклонилась и вдруг почувствовала знакомый запах. Табак, жареное мясо, дорогой одеколон.       — Санджи?!       Он был гладким.       Риса моргнула. Потёрла глаза. Нет, не показалось. Он был весь будто отполированный.       — Что с тобой случилось? — выдохнула она, опускаясь перед ним на колени.       Санджи поднял голову. Его глаза — один нормальный, второй скрыт за привычной чёлкой — распахнулись широко-широко. И наполнились тем самым светом, который Риса видела уже сотни раз. Обожание. Восхищение. Бесконечная, безграничная любовь ко всему женскому полу, которая у Санджи почему-то всегда включалась на полную мощность именно в самые неподходящие моменты.       — Риса! — выдохнул он так, будто она была ангелом, спустившимся с небес. — Ты жива! Как я рад, что с тобой всё в порядке!       Риса выдохнула. Жить будет. Раз есть силы на восхищение — значит, не всё потеряно.       Она ещё раз окинула его взглядом. Пиджак — в клочья. Рубашка — висит тряпкой. Брюки — держатся на честном слове и одной пуговице. Но вот нога… Одна нога выглядела нормально. Привычно.       Они замерли. На мгновение. Санджи смотрел на неё снизу-вверх, и в его взгляде читалось то самое, знакомое до боли: «Риса, могу ли я…»       — Да я поняла уже, — перебила девушка.       Она попыталась схватить его за шкирку, но воротник пиджака выскальзывал из пальцев, мокрый, рваный, бесполезный. Риса чертыхнулась. Ничего не оставалось, кроме как ухватить его за лодыжку — ту самую, нормальную, — и, развернувшись, швырнуть в сторону остатков воды, что плескались в разбитом фонтане.       Плеск вышел знатный.       Санджи вынырнул, кашляя, отплёвываясь и отфыркиваясь, как большой мокрый пёс. Риса отвернулась, чтобы он не видел, как она улыбается. Не потому, что было смешно. А потому, что её облегчение часто маскировалось именно под смех.       Через минуту кок уже стоял на ногах. Кривовато, держась за стену, но стоял. А потом, в порыве чувств — или просто потому что потерял равновесие, — он шагнул вперёд и обнял её.       Объятия Санджи всегда были тёплыми. Иногда — слишком тёплыми. Риса замерла на секунду, чувствуя, как его пальцы вцепились в её лопатки, как дрожит его плечо, как пахнет от него — гарью, морем, почему-то сладким перцем и мылом.       «С сухим Луффи обниматься куда приятнее», — подумала она. И тут же одёрнула себя.       — Что у вас тут происходит? — спросила она, мягко, но настойчиво выкручиваясь из его хватки.       Санджи отпустил не сразу. Пальцы разжались медленно, нехотя, будто он боялся, что она исчезнет, если он перестанет её держать. Потом выдохнул, поправил галстук — криво, не глядя, — и начал рассказывать.       Риса стояла и кивала. Кивала как китайский болванчик, хотя половину слов не понимала. Какая-то Калифа. А, точно, секретутка. Какой-то фрукт. Он говорил быстро, сбивчиво, иногда замолкал и смотрел на неё с тем самым выражением, от которого у неё внутри всё переворачивалось.       Она не перебивала. Только слушала. И думала о том, что этот мир когда-нибудь её убьёт. Абсурдом.

***

      Она стояла, считала удары сердца и молилась, чтобы никто из своих не пострадал. Санджи сказал ждать их тут. Ну, она и ждала.       И в этот момент сквозь стену вылетел огромный волк.       Кирпичи разлетелись в стороны, облако пыли накрыло коридор с головой, и мимо Рисы, рыча и скрежеща когтями по каменному полу, прокатилось нечто серое, зубастое и совершенно нереальное. Она отшатнулась, пригнулась, прикрыла голову руками. В проломе, откуда вылетел зверь, виднелась ещё одна фигура — высоченная, нескладная, с длинной шеей и пятнистой шкурой.       Жираф.       Настоящий, блядь, жираф. В башне посреди вражеской крепости.       «Что за зоопарк у них тут?» — мелькнула мысль перед тем, как её чуть не сшиб ихвильнихт.       Думать дальше было некогда. Следом за волком из пролома вышел Санджи.       Риса поднялась на ноги. Коленки были разбиты — она не заметила, когда упала. Отряхнула штаны, огляделась, прикидывая, куда бежать, чтобы не мешать и не получить случайным ударом по голове.       И в этот момент прямо перед ней на пол упал ключ.       Он звякнул о каменные плиты, отскочил, покатился и замер в полуметре от её ног — маленький, блестящий, неправильной формы. Тот самый. Тот, которым открывают наручники; который она искала ещё недавно, оббегая все этажи.       Риса медленно подняла взгляд. На неё смотрел волк, кивком указывая на ключ.       Она смотрела на дальнего родственника Джейкоба. Дальний родственник Джейкоба смотрел на неё.       — Бери-бери, гадалка, — сказал он. Голос был спокойным, без издёвки, без злости. — Мне уже доходчиво объяснили, что ключ стоит отдать по-хорошему.       Риса не двинулась. Смотрела на него, на ключ, снова на него.       Дальше этот придурок стал заливать про родство с Робин, про каких-то пиратов, про то, что они почти семья, про «мы одного поля ягоды, детка». Язык у него подвешен был хорошо — слова лились рекой, плавно, складно, с нужными интонациями. Но сами слова были пустые. Мусорные. Такая дешёвая пурга, что поверить в неё мог только идиот.       Риса сразу поняла. С первой фразы. Он врал. Красиво, артистично, профессионально — но врал. Потому что, если бы он действительно был на их стороне, он не стал бы говорить. Он бы просто отдал ключ и ушёл. А он говорил. Значит, ждал чего-то.       Дура. Форменная. Клиническая. Краснокнижная, блять.       Она не стала слушать дальше. Резко рванула вперёд — к ключу, который лежал на полу в метре от неё для того, чтобы отбить его ногой в сторону Санджи.       — Глупая девочка, — услышала она сверху.       Волк кинулся вперёд, и Санджи заорал: «Риса!»       Волк оказался рядом раньше, чем её мозг успел обработать угрозу. Огромная, серая туша, пахнущая псиной и старой кровью, нависла над ней, и тяжёлая лапа — нет, рука, человеческая рука с когтями — сомкнулась на её горле.       Риса захрипела. Сознание начало пульсировать — яркие вспышки, чёрные точки на периферии, воздух, который не поступал в лёгкие, как бы ни открывала рот. Ноги оторвались от пола. Волк поднял её, как тряпичную куклу, встряхнул и прижал к стене.       «Да как же вы меня все заебали», — успела подумать она. И — в последний миг, когда звон в ушах стал невыносимым, а перед глазами поплыли алые круги — вцепилась в его руку.       Пальцы сжались на чужом предплечье. Там, где под серой шерстью бился пульс. Сил не было, дыхания не было, но она сжала. Из последнего. Из самого последнего, что в ней оставалось.       Вакуума, как у Луччи, у этого типа не было. Совсем наоборот. Он был полон — до краёв, до отказа. Эмоции били через край, плескались, переливались, как лава в жерле вулкана. Злоба. Азарт. Холодное, жестокое удовлетворение от чужой боли. И ещё что-то — горькое, липкое, похожее на старый страх, который он прятал даже от себя.       Риса не стала разбираться, не стала выбирать. Она просто взяла всё.       Чужие эмоции завертелись внутри неё как в миксере. Злоба смешалась со страхом, азарт — с усталостью, жестокость — с чем-то детским, беззащитным, тем, что он сам давно похоронил. Всё, что этот монстр чувствовал сейчас, в эту секунду, обрушилось на неё одной волной — и усилилось. Умножилось. Завертелось по спирали, втягивая в себя новые слои, новые краски, новые оттенки боли, которые сам обладатель, возможно, даже не осознавал. А потом резким толчком она вернула всё назад.       Волк заорал.       Не от удара — Санджи ещё не успел подойти. Он заорал от того, что внутри него вдруг стало слишком тесно. Слишком громко и слишком больно.       Пальцы на её горле разжались. Риса рухнула на пол, захрипела, втягивая воздух широко открытым ртом — жадно, судорожно, некрасиво. Лёгкие горели, а горло саднило.       Волк стоял на коленях, схватившись за голову, и его пасть была раскрыта в беззвучном крике.       В этот момент в него прилетела огненная нога Санджи.       Удар пришёлся в плечо, отбросив зверя к противоположной стене. Волк ударился спиной о камни, обмяк и сполз вниз, оставляя на серой штукатурке кровавые разводы. Его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — были пустыми. Будто кто-то выключил свет.       Риса откашлялась, поднялась на четвереньки, потом на ноги — качаясь, держась за стену, с синими разводами на шее и звоном в голове. Под ногой снова оказался ключ. Она наступила на него, не глядя, почувствовала твёрдый холод металла через подошву.       Наклонилась. Схватила и сжала в кулаке — так, что острые края впились в ладонь.       — Санджи! — крикнула она охрипшим, сорванным голосом. — Ключ у меня!       — Понял! — донеслось из центра битвы. Голос кока был злым, сосредоточенным, без тени привычной театральности. Он избивал волка — теперь уже методично, выверенно, с каждым ударом вколачивая того в каменный пол, не замечая, что противник потерял связь с реальностью.       — Я хочу волчью шкуру к себе в каюту! — крикнула Риса, сама не зная зачем.       — Будет, мелорин! — ответил тот.       И в его голосе, сквозь злость и усталость, проскользнула улыбка.       Риса улыбнулась в ответ — хотя он и не мог увидеть. Развернулась и побежала. Прочь из этого коридора, прочь от поверженного врага, прочь от запаха крови и чужого страха, который всё ещё пульсировал у неё под рёбрами.       Она не видела, как в глазах волка погас последний проблеск сознания. Как зрачки закатились, обнажая желтоватую склеру. Как голова бессильно упала на камень.       И удары кока тут были ни при чём.       Риса бежала по коридору, сжимая в кулаке ключ, и чувствовала, как чужие эмоции медленно отпускают её — одна за другой, как пальцы, разжимающиеся на горле.       Она больше не хотела знать, что чувствуют враги.       Но кто бы её спрашивал?