Хороший

Старые фотоальбомы как пробоины в стене

Что они расскажут обо мне?

Тишина красноречива и безжалостна

Хочешь узнать, что там внутри, –

Смотри себе, пожалуйста.

***

— Знакомься, это моя крепость одиночества. — Я откидываюсь на спинку дивана, плюшевого, драного, в пятнах от кофе и, кажется, слезах Киттизавра. Диван помнит всё: бессонные ночи, панические атаки под одеялом и то, как я учился улыбаться в зеркале так, чтобы не было видно клыков. Киттизавр свернулась клубком у меня на коленях. Она равнодушна к моим спектаклям. Только иногда щурится, будто говорит: «Ты позорище, но твои колени тёплые». Альбом. Толстый, в пыльном переплёте. Я вытаскиваю его из груды комиксов, пустых банок от энергетика и несданных экзаменационных листов. На обложке — жёлтый смайлик. Кто-то, кажется, я сам, дорисовал ему кривой глаз и кровь. — Хочешь узнать, что там внутри? — я смотрю на неё в упор. Мои чёрные глаза — две бесконечные дыры. В них нет отражения. Только фиолетовые и зелёные пряди падают на лицо, когда я наклоняю голову. — Смотри себе, пожалуйста. Я не стесняюсь. Стыдиться не умею. Я умею только шутить. Я открываю альбом резко, с хрустом корешка. Пахнет плесенью, старым клеем и чем-то сладковатым — дешёвыми духами, которых больше нет. Первая страница. Я — года четыре. На руках у женщины, лица которой не видно — она отвернулась, словно её вырезали из кадра, но нет, просто ей было некогда смотреть в объектив. У меня на голове бумажная корона. Я улыбаюсь. Широко. Слишком широко для ребёнка. — Смотри, — тычу пальцем корявым, с обгрызенным ногтем, лак на котором давно уже фиолетово-зелёный, как моя душа. — «Умничка, красавица, лучший ученик». Мне так говорили. Знаешь, сколько раз? Ровно столько, сколько нужно, чтобы ребёнок понял: любовь — это товар. Оптом не продаётся. Только в розницу, по граммам, за пятёрку в дневнике. Переворачиваю страницу. Здесь я — в школе. На мне жилетка, галстук, значок «За отличную учёбу». Глаза такие же чёрные, как сейчас. Но тогда они ещё не знали, что можно не улыбаться на камеру. — Выдают глаза, правда? — я смеюсь. Смех мой — это карнавальная погремушка, внутри которой вместо горошин — битое стекло. — Там что-то забитое таится. Как в унитазе, который засорился конфетти. Весело, да? Я пролистываю дальше, потому что некоторые страницы я даже себе показывать не могу. Там, где «нет слёз в углу, тяжёлых рук». Там, где я уже в панцире. Там пустота прикрыта фотошопом памяти. — Острые слова, — шепчу я, проводя ногтём по выцветшей фотографии. На ней я — подросток. Худой, колючий, с синяком под глазом (упал, сказал я, на ровном месте). — Они впиваются. Оставляют борозды. А потом в них падают семена любви от родных. Знаешь, какой там урожай? — я щипаю себя за предплечье под рукавом худи. Там шрамы, похожие на пунктирную линию. — Ни одного плода. Одни сорняки. До принятия не хватило пары проходных баллов. Я закрываю альбом на секунду. Киттизавр просыпается, мявкает и лезет мордой в мою ладонь. — Не сейчас, малыш, мы тут душу наизнанку выворачиваем. По расписанию, по четвергам. Открываю наугад. Видеокассета, вклеенная в кармашек. Я вытаскиваю её пальцами, дрожащими чуть-чуть. Не от холода. В комнате тепло. Горит гирлянда — зелёно-фиолетовая, конечно. Я вставил её в розетку ещё три года назад и не выключал. Боюсь темноты, ведь там пиявки. — Идём. — Я встаю, Киттизавр недовольно спрыгивает. Перехожу к старенькому телевизору на тумбе. Провода, джойстик от приставки. Вставляю кассету. Экран шипит, рябит, потом фокусируется. Кухня. Жёлтый свет. На столе — торт со свечами. И я. Маленький. Мои волосы ещё не крашены, они русые и вьются так же, как сейчас. На мне пижама с динозаврами. Я стою на табуретке, потому что иначе не достаю до торта. Рот приоткрыт. Глаза горят. И голос — тонкий, детский, ещё не умеющий врать: — С днём рождения, мама! — Я даже на видео видно, как я стараюсь. Как тянусь вверх на цыпочках. Как сжимаю в кулачке какую-то самодельную открытку — наверняка с сердечком и словом «люблю». Ответа не слышно. Кассета обрывается на середине. Мать не сказала «спасибо». Или сказала не то. Или сказала «молодец, теперь иди уроки учи». Я выключаю телевизор. Сажусь на пол. Киттизавр тут же приходит. — Понимаешь, — говорю я ей, не поднимая глаз. Пальцы рассеянно перебирают нити ковра. — Я ненавижу себя. Просто ненавижу. Это не громкое слово. Это мой пульс. Бум-бум — ненавижу. Бум-бум — зачем я вообще родился с этим клоунским лицом? Я поднимаю голову. Улыбаюсь. — Я хотел просто, чтобы меня любили. Не за оценки. Не за «весёлый мальчик». Не за то, что я всех смешу, хотя даже здесь плох. А за просто так. За то, что я есть. Биттергиггл. Шут. Джестер. Чучело с разноцветными патлами и дырой в груди. Я встаю, иду к зеркалу на стене. Оно треснутое — моих рук дело. В отражении: парень 25 лет. Фиолетово-зелёный. Под глазами круги — я не сплю, боюсь, что во сне меня никто не будет даже игнорировать, там просто пустота. Чёрные зрачки, как два колодца. — Для любви нужно быть не собой. — Я кривляюсь зеркалу. Строю рожу. Кривую, страшную, настоящую. — Нужно быть лучшим. А я? Я даже лучшим шутом не стал. Я — тот, кого не слушают. Тот, чьи пранки — как крик в консервной банке. Никто не слышит. Я возвращаюсь к альбому. Перелистываю последние страницы. Там меня уже почти нет. Только общие планы, где я на заднем плане, размазанный, не в фокусе. — Старые фотоальбомы — как пробоины в стене, — закрываю я альбом. Кладу руку на обложку. — Всё, что ты во мне увидишь, — это всё не обо мне. Я билетик лотерейный. Сотри защитный слой — и там пустота. Я ищу любовь к себе вовне, которой нет внутри. Киттизавр вдруг подходит к её ногам. Трётся. Мурлычет громко, как дизельный двигатель. — Она тебя любит, — тихо говорю я. — Потому что ты — новый человек. Ты ещё не сказал мне, что моя шутка была плоской. Ещё не ушёл. Я собираю альбом, ставлю на полку между «Королём и шутом» и сломанной гитарой. — Хочешь, покажу новый пранк? — голос мой становится громче, фальшивее, как у ведущего цирка, где слоны умерли от голода, но шоу должно продолжаться. — Набналина...? Пауза. Я знаю, что она не будет смеяться. Никто не смеётся. Но я попробую снова. Потому что если я перестану шутить, то останусь просто с этим альбомом и этой тишиной. А тишина красноречива. И безжалостна.

***

Если проиграю, кто-нибудь напишет на могиле

Что он хотел просто, чтобы его любили