Май

С чуткой грацией ювелира, словно кто-то невидимый водит резцом по застывшей лаве, разбрелись по асфальту трещины. Они рассекали серое полотно проспекта Мира на неровные лоскуты, в которых отражалось небо — мутное, весеннее, выцветшее, как старая операционная простыня. Серингион шёл по центру, не сворачивая. Его коралловые волосы были сегодня заплетены в сложную структуру, напоминающую нервное сплетение — тугое, идеальное, болезненное. Хирургический халат хлопал по голеням, инструменты в нагрудных карманах позвякивали с каждым шагом: зажимы, скальпели, иглодержатели. Город Ситигион спал, но мэр не спал никогда. А во рту у него был привкус женщины. Он не помнил её лица. Это было важно. Он специально стёр память сразу после того, как закрыл за собой дверь её квартиры на третьем этаже, пахнущей огнём и дешёвым табаком. Остался только вкус — горьковато-сладкий, как переспелая вишня. Серингион катал его языком, пытаясь понять: это была любовь или просто удаление миндалин без анестезии? На проспекте, вопреки всем законам физики и городского планирования, расцветали тротуары и экскаваторы. Экскаваторы — жёлтые, ржавые, с ковшами, полными земли — стояли вдоль обочины, как динозавры, застигнутые ледниковым периодом. Из их кабин тянулись зелёные побеги. Серингион не удивлялся. Он сам разрешил этому городу болеть чудесами. Мысли собирались в стаю, как перелётные птицы перед долгой дорогой. Они кружили над его головой, хлопали чёрными и белыми крыльями. И прощались, улетали куда-то на юг, оставляя после себя только пустоту и этот проклятый привкус. — Мне бы хотелось узнать, что случилось со мной,— подумал он. Он остановился у витрины цветочного магазина. Внутри, в холоде, стоял букет — алые розы, перевязанные чёрной лентой. Он не помнил, зачем купил их. — И куда деть этот букет цветов? Он посмотрел на своё отражение в стекле. Чёрные глаза смотрели на чёрные глаза. Ветеран хирургии. Мэр. Творец. Жалкий человек, который был занят войной до шести часов вечера. Войной с городскими инфекциями, с мутантами на окраинах, с собственной совестью, которая ходила в зелёном балахоне и имела белые глаза. Может, я заслужил любовь? Серингион усмехнулся. Усмешка вышла кривой — он давно забыл, как это делается искренне. Он идёт дальше. Он улыбчив очень. Настолько улыбчив, что прохожие шарахаются от него, как от эпидемии. Ему улыбчива лишь полиция. Два патрульных в чёрных формах отдают честь, когда он проходит мимо. Серингион предчувствует запах ночи. Ночь пахнет озоном, кровью и несделанными операциями. Он запрокидывает голову, смотрит на звёзды, которые выглядят как отверстия от игл в небесной плоти, и пытается в этой ночи раствориться. Стать ничем. Стать тенью. Стать просто мужчиной, у которого во рту привкус женщины, а не мэром, у которого на руках смерть каждого второго пациента. Но — Раздаётся сигнал тревожный. Из внутреннего кармана халата, там, где обычно лежит запасной скальпель, пищит телефон. Они звонят. Они уже соскучились. Серингион замирает. Пальцы, которые никогда не дрожали во время самых сложных операций, сейчас еле заметно трясутся. Он достаёт мобильный. На экране — два лица, составленные из пикселей, но он видит их настоящими. Один — с белыми глазами, полными лунного света. Он молчит, но его губы шевелятся: Папа, мы тебя ждём. Второй — с чёрными глазами, глубокими, как раны от пуль. Он кривится в улыбке: Он опять с бабами. Он нас не любит. — Возвращайся, если не сложно! — голос белоглазый ангела тихий, как шёпот под наркозом. —Не возвращайся, мы взорвёмся к чертям! Все для тебя, отец, — голос черноглазого демона громкий, как звук пилы по кости. Серингион сжимает телефон так, что пластик трещит. И он делает всё возможное. Он бежит. Мэр Ситигиона бежит по проспекту Мира, расталкивая цветущие экскаваторы, роняя скальпели из карманов, давя каблуками ростки на асфальте. Он бежит, потому что дома двое мальчиков двенадцати лет, которых он создал своими руками из гиваниумного материала и отчаяния, и они — единственные, кого он боится потерять. Ему хотелось не знать их языка. Потому что их язык — это язык чистого света и чистой тьмы, и он не умеет на нём говорить. Он умеет только резать, сшивать, создавать и уничтожать. Он не умеет говорить: Я боюсь, что однажды вы взорвётесь просто от того, что я обниму вас слишком сильно. Полюбите, полюбите меня, дурака, — стучат его ботинки по трещинам.— Если я заслужил любовь.

***

Дом встретил его тишиной. Серингион влетел в лабораторию, где теперь пахло антисептиком и горелым сахаром. Два мальчика сидели на диване, между ними — шахматная доска с разбросанными фигурами. Белые глаза и чёрные глаза одновременно повернулись к нему. — Ты пришёл, — сказал с белыми глазами. Его голос был ровным, как линия разреза. Он не улыбнулся, но всё его существо светилось изнутри. Он видел только хорошее: что отец прибежал, что он запыхался, что у него в руке всё ещё зажат букет роз, которые он купил неизвестно зачем и для кого. — Ты пришёл, — сказал с чёрными глазами. Его голос был острым, как осколок стекла. Он видел только плохое: что отец опять убегал, что от него пахнет чужими духами, что он никогда не остаётся с ними надолго. — Тебе же насрать. Ты нас сделал, чтобы мы взорвались и разнесли чей-нибудь кабинет. Признай. Серингион сел на пол. Он смотрел на них — на свои два самых хрупких творения. Один удар кулаком по столу — и они разлетятся на молекулы. Одно резкое слово — и они лопнут, как мыльные пузыри. Он хотел власти. Он жаждал её всегда. Но сейчас, глядя на этих двоих, он не понимал — зачем. Зачем ему город, если его дети боятся его объятий? Зачем ему проспект Мира, если по нему можно только убегать, а не возвращаться? — Я дурак, — сказал он вслух. Голос его, обычно грубый и командный, сейчас звучал растерянно, подавленно. — Знаем, — кивнул демон. — Нет, ты не дурак, — поправил ангел. — Ты просто забыл, зачем ты всё это делаешь. Серингион не ответил. У него было множество вопросов к себе, на которые он никогда не ответит. Например: почему он сделал их именно хрупкими? Чтобы они не могли его ударить в ответ? Чтобы они всегда зависели от его осторожности? Или чтобы он каждую секунду помнил: любовь — это умение не сломать то, что дорого? — Мы есть хотим, — сказал демон, нарушая тишину. — И побыстрее. Серингион медленно поднялся. Подошёл к плите. Налил в кастрюлю молока. Он никогда не умел готовить, но ради них научился варить рисовую кашу без комков. Его руки — руки хирурга, создававшего и убивавшего — сейчас осторожно помешивали ложкой. — Послезавтра наступит май! — вдруг сказал парень из комнаты. Серингион замер. Он посмотрел в окно. За стеклом — ночной Ситигион, его город, его клетка. И он, Серингион, идёт по нему сейчас лишь в своих мыслях, напевая мелодию, которую услышал когда-то давно, до того как стал мэром, до того как стал отцом, до того как разучился быть человеком. И слегка улыбается. Потому что май — это тепло. А в тепле вещи становятся мягче. Может быть, в мае он наконец поймёт, зачем ему власть. Может быть, в мае он сможет обнять своих сыновей, не боясь, что они рассыплются у него в руках. Послезавтра наступит май. Он смотрит на белоглазого и черноглазого мальчиков, которые ждут кашу, и думает: Если я заслужил любовь, пусть они не взорвутся этой ночью. Послезавтра наступит май. Серингион ставит перед ними тарелки. Белоглазый берёт ложку и шепчет: Спасибо. Черноглазый дует на кашу и говорит: Молочная, как ты и любишь, папа. Послезавтра наступит май. Серингион садится напротив, сжимает пальцы в замок, кладёт подбородок на костяшки. Его коралловые волосы выбиваются из косы. Его чёрные глаза смотрят на двух ангелов — одного света, одного тьмы. И он молчит. Потому что если он откроет рот, то спросит: — Зачем я вас создал? И не сможет услышать ответ.

***

Послезавтра наступит май.

Если он заслужил любовь.

Послезавтра наступит май.

Он заслужил.

Или нет?