Я слышу голоса

Я сижу на холодном полу чужой комнаты и слушаю, как мир сходит с ума. Или я схожу. Разницы уже никакой нет. Пол заскрипел. Не так, как обычно скрипит старый паркет под чужими шагами — а так, будто доски разговаривают между собой на языке, который я не должен понимать, но понимаю. И тогда из темноты потянулись руки. Их не было видно целиком — только контуры, смазанные, как акварель на мокрой бумаге. Они тянулись ко мне не угрожающе, а как... Знакомо чувство неопределённости? Всегда так. Шаги раздались за стеной, но стена — глухая, за ней коридор, запертый снаружи. Смех — тонкий, детский, а потом басовитый, горловой. Комната пуста. Ни кровати, ни стула, только голый матрас в углу, и на нем — я. — Я вас не знаю, — шепчу в пустоту. — А вы меня помните? Молчание. Они, конечно же, помнят. Я чувствую это. Это ведь тот самый сон, в котором никто не спал. Я уже бывал здесь. Точнее, меня сюда водили. Разные люди, разные обстоятельства, одна и та же комната без окон. Только сейчас я не помню, как попал. Что со мной сделали? Куда я попал? Я ощупываю запястья — нет следов верёвок. Ноги свободны. Но где-то глубоко, под рёбрами, сидит тупая игла воспоминания: укол. Наверное, был укол. Где я? Не помню. Адреса спутались. Я мог быть в подвале жилого дома, мог быть в заброшенной психиатрической лечебнице — запах похож: формалин, пыль и что-то сладковатое, чем маскируют трупный дух. Стены серые. Потолок низкий, будто надо мной кто-то стоит, наклонившись. — Доктор, спасите! — кричу я, и сам пугаюсь своего крика. — Я слышу голоса. Доктор, прислушайтесь! Вы что, не слышите? Но доктора нет. Я один. Всегда один, даже когда вокруг люди, которые плачут мне в жилетку. Вы не так мыслите, говорят голоса. Вы не там ищете. Я зажимаю уши ладонями — бесполезно. Голоса идут не снаружи, они растут из позвоночника, поднимаются по позвонкам, как ртуть в градуснике. Не очень отчетливо, но всё слышнее. Один — грубый, с хрипотцой, будто его обладатель курит сигарету за сигаретой уже лет сорок. Другой — нежнее, почти девичий, но ломающийся на гласных. Голос чуть ранний, позже чуть голос. Они не синхронны. Они живут в разном времени, но собрались здесь, в этой комнате, и выбрали меня в качестве динамика. Тут зашипело — как помеха на старой радиочастоте. Здесь раскололось — словно кто-то разбил стекло внутри моей головы. Осколки царапают изнутри. И тогда я слышу его. Отдельно от всех. Этот верит ещё в чудеса, говорит этот голос без возраста, без пола, но с такой тоской, что у меня немеют пальцы. А я слышу все эти голоса. Я сам себе отвечаю чужим ртом. Пытаюсь встать. Спина болит, ноги затекли. Делаю шаг к стене, и в этот момент передо мной возникает… не тень. Скорее, сгусток воздуха, который решил принять форму человека. Оно машет руками — размашисто, почти весело, будто дирижирует невидимым оркестром. — Эй, дружелюбное приведение, — говорю я, и голос мой не дрожит. Удивительно. — Посмотри на своё поведение. Оно замирает. Наклоняет голову — я не вижу лица, но знаю, что оно смотрит. Ты зачем здесь своими руками машешь? Вопрос повисает в воздухе, и вдруг мне становится смешно. Не от радости — от отчаяния, которое дошло до точки кипения и превратилось в пар. «Они не посмеют,» — думаю я в последней вспышке здравого смысла. «Уже посмели», — отвечают голоса хором. Чердак накрылся — это не метафора, хотя кто его уже знает. В прямом смысле потолок над моей головой издаёт звук ломающегося дерева, и сквозь трещины сыплется не пыль, а какой-то серебряный песок. Треснули небеса — даже если они здесь, в этом бункере, на глубине десяти метров. Я падаю на колени, сжимаю голову руками. Серые волосы лезут в рот, я выплёвываю их вместе с криком: — Помогите, я слышу голоса. Тишина. Абсолютная, вакуумная. Даже моего дыхания не слышно. А потом из тишины рождается шёпот, такой близкий, что я чувствую чужое дыхание на щеке: — Ты же сам хотел, чтобы тебя слушали. Вот мы и слушаем. Говори. Я открываю глаза. Никого. Темнота. Только пол подо мной снова скрипит, настраиваясь на новую песню. И я понимаю: меня не похитили. Меня позвали. Как всегда. Просто в этот раз я забыл, что бесплатный психолог иногда сам становится пациентом. И голоса, которых я боялся всю жизнь, — это не болезнь. Это мой единственный настоящий разговор. Я выпрямляю спину. Насколько могу. И начинаю говорить в темноту. Потому что кому-то же нужно меня выслушать.