Красавица

Сентябрь двухтысячного года выдался душным. В кабинете химии на третьем этаже старой школы пахло реактивами, мелом и ещё чем-то кислым, что вечно просачивалось из-под дверей лаборантской. Сквозь грязноватые окна пробивался жёлтый солнечный свет, который лениво оседал на партах, выкрашенных в унылый коричневый цвет. За одной из таких парт сидел Тодстер. Его коричневые волосы были небрежно зачёсаны назад, но одна прядь упрямо падала на лоб. Школьная форма сидела на нём с лёгкой небрежностью — галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, рукава закатаны до локтей. Он смотрел не в тетрадь. Он смотрел на доску. А точнее — на неё. Банбалина стояла у доски спиной к классу, и её белые, как первый снег, волосы были собраны в высокий пучок, который держался на огромном розовом банте. Бант слегка подпрыгивал при каждом её движении, когда она писала мелом формулы. Её юбка — строгая, тёмно-серая, чуть выше колена, — при каждом шаге обтягивала бёдра, и Тодстер чувствовал, как его дыхание сбивается. Она повернулась. Чёрные глаза, обведённые розовыми тенями, стрельнули по классу, и на секунду их взгляды встретились. Тодстер почувствовал, как в груди что-то ёкнуло. Он быстро уставился в тетрадь, делая вид, что пишет, но ручка застыла в воздухе. «Если б знала ты, как хочу я тебя, — думал он, украдкой поднимая глаза. — Скажи, красавица, чего не нравится? Пойми, ведь я всего лишь навсего хочу тебе понравиться». Банбалина тем временем что-то говорила про валентность, про электронные оболочки, про то, как элементы соединяются друг с другом. Её голос был звонким, с металлическими нотками раздражения, которое прорывалось каждый раз, когда кто-то не понимал очевидного. Она требовала точности. Она требовала знаний. Она требовала, чтобы эти балбесы, наконец, выучили таблицу Менделеева. — Тодстер, — резко окликнула она, и он вздрогнул. — Какой заряд у иона натрия? Он замер. В голове была пустота. Только белый пучок, розовый бант, чёрные глаза. — Плюс один, — выдавил он, сам не зная, откуда это взялось. Банбалина прищурилась. Её губы сжались в тонкую линию. — Хотя бы это ты знаешь, — бросила она и отвернулась к доске. — А теперь запишите уравнение реакции. Тодстер выдохнул, чувствуя, как ладони вспотели. Он взял мел и подошёл к доске, когда она вызвала его решать задачу. Рука дрожала. Он начал выводить формулы, но мысли были далеко — он видел отражение её фигуры в стекле шкафа с колбами, видел, как она скрестила руки на груди и наблюдает за ним. И тут он написал. Вместо того чтобы дописать уравнение, его рука сама собой вывела в углу доски, мелким, почти незаметным почерком: «Я люблю тебя». Банбалина подошла ближе, чтобы проверить его работу. Её взгляд упал на эти слова. На секунду она замерла. Тодстер почувствовал, как кровь прилила к щекам. Он хотел стереть, но было поздно. Она медленно подняла на него глаза. В них не было удивления. Там была злость. Холодная, стальная, как у тех реактивов, которые она хранила в сейфе. — Тодстер, — сказала она тихо, но в этой тишине звенела угроза. — Останься после уроков. Мы поговорим. Она взяла тряпку и с яростью стёрла его признание, оставив после себя грязное белое пятно.

***

Звонок прозвенел, и класс опустел. Кто-то похлопал Тодстера по плечу, кто-то присвистнул, но он не обращал внимания. Он сидел, сжимая в руках учебник, и смотрел, как Банбалина закрывает журнал, поправляет свою рубашку и подходит к нему. Её каблуки цокали по паркету. Она остановилась прямо перед его партой, и он почувствовал запах её духов — что-то цветочное, но с горчинкой. — Встань, — сказала она. Он встал. Она была выше него на полголовы, и ему пришлось чуть задрать подбородок, чтобы смотреть в её глаза. Чёрные, бездонные, с розоватым сиянием вокруг. — Ты думаешь, это смешно? — спросила она, и её голос вибрировал от сдерживаемого гнева. — Ты думаешь, школа — это место для твоих идиотских игр? — Я не играю, — ответил он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я серьёзно. Она усмехнулась. Коротко, резко, без намёка на тепло. — Серьёзно? Тебе восемнадцать. Ты школьник. Я — твой учитель. Знаешь, что мне грозит за такие «серьёзные» вещи? Увольнение. А тебе — исключение. Тебе это надо? Она наклонилась ближе, и он почувствовал, как её дыхание коснулось его щеки. — Ты даже не понимаешь, во что лезешь, — прошептала она. Тодстер сглотнул. Его сердце колотилось где-то в горле. Он хотел сказать: «Я знаю. Я знаю, что это неправильно. Но я не могу по-другому». Вместо этого он лишь покачал головой. — Пойдём, — сказала Банбалина, выпрямляясь и направляясь к двери. — Мы идём к директору. — Что? — он опешил. — К директору? Но я думал, мы… ну… Она обернулась на пороге и окинула его таким взглядом, от которого ему стало холодно. — Что, Тодстер? Шампусика попьём? — она фыркнула. — Ты в своём уме? Пошли. Быстро. Ему ничего не оставалось, кроме как поплестись за ней. Она шла впереди, и он смотрел на её пучок с розовым бантом, который покачивался в такт шагам. Запах её духов остался у него в носу, и он ненавидел себя за то, что продолжал вдыхать его.

***

Кабинет директора находился на втором этаже, в конце длинного коридора, где висели портреты бывших завучей и стенды с грамотами. Дверь была массивной, дубовой, с блестящей табличкой: «Джамбо Джош — директор». Банбалина постучала — три коротких удара — и вошла, жестом приглашая Тодстера следовать за ней. Внутри кабинет был спартанским. Стол, заваленный бумагами, стул для посетителей, шкаф с книгами. За столом сидел директор — массивный мужчина с чёрными волосами, зачёсанными назад, и чёрными глазами, которые смотрели с ленивой самоуверенностью. Он был в костюме, но рукава были закатаны, обнажая массивные предплечья — результат постоянных визитов в качалку. Джамбо Джош выглядел так, будто его вытесали из гранита. — Опять? — спросил он, когда они вошли. Его голос был низким. — Тодстер, ты у меня уже в который раз. Что натворил? — Написал любовное признание на доске, — сказала Банбалина, и Тодстеру показалось, что в её голосе звучит злорадство. — Прямо на моей таблице Менделеева. Директор поднял бровь. Его взгляд переместился на Тодстера, и тот почувствовал себя нашкодившим щенком. — Так, — протянул Джамбо, откидываясь на спинку стула. — Садись, Тодстер. Мне нужно с тобой поговорить. Банбалина развернулась на каблуках: — Я, пожалуй, пойду. Мне ещё тетради проверять. Она бросила на Тодстера короткий взгляд, смесь презрения и чего-то ещё, чего он не мог расшифровать, и вышла, закрыв за собой дверь. Тодстер остался наедине с директором. Джамбо жестом указал на стул, и парень сел, чувствуя, как под ним скрипит старая кожа. — Ну что, сынок? — начал директор, и его голос стал мягче, почти отеческим. — Она тебе понравилась? Тодстер поднял глаза. Он ожидал криков, угроз, выговора. Но этот тон… он был странным. — Понравилась, — признался он, не сводя глаз с директора. Джамбо вздохнул, почёсывая подбородок. — Я огорчу тебя, — сказал он, и в его глазах мелькнула странная искра. — Она понравилась и мне. Тодстер замер. Слова повисли в воздухе, как тяжелые свинцовые шары. — Что? — выдохнул он. Директор наклонился вперёд, сложив руки на столе. — Знаешь, почему она работает здесь? — спросил он тихо, почти конфиденциально. — Почему? — голос Тодстера сел. — Ведь на такое место просто так не присесть, — продолжил Джамбо, и в его глазах мелькнула тень улыбки. — Она пришла сюда не просто так. Я тебе больше скажу: она здесь благодаря мне. Понимаешь, о чём я? Кровь отхлынула от лица Тодстера. Он понял. Он понял всё. — Понял, — прошептал он. — Короче, выговор тебе неофициально, — сказал директор, снова откидываясь на спинку. — Оставь её в покое, ведь ты пацан нормальный. Не порти себе жизнь. И не порти ей карьеру. Тодстер медленно поднялся. Колени дрожали. Он кивнул, не говоря ни слова, и направился к двери. Рука легла на холодную ручку. — Тодстер, — окликнул его директор. Он обернулся. — Не думай об этом. Есть другие девочки. Ты молодой, красивый. Всё пройдёт. Тодстер ничего не ответил. Он открыл дверь и вышел в коридор.

***

Коридор был пуст. Только тусклые лампы освещали длинный путь к лестнице. Тодстер шёл, не чувствуя ног. Слова директора крутились в голове, как заезженная пластинка: «Она понравилась и мне», «Она здесь благодаря мне», «Оставь её в покое». Он вышел на крыльцо. Вечерний ветер ударил в лицо, но не принёс облегчения. Он полез в карман за сигаретами — привычка, от которой он пытался избавиться, но сейчас она была нужна как воздух. Пальцы дрожали, когда он прикурил. Глубоко затянулся, чувствуя, как дым обжигает лёгкие. Он знал, что сегодня ему не поможет сигарета. И ничего не поможет. Он стоял, глядя на пустой школьный двор, на старые качели, на асфальт, который трескался под ногами. В голове была только одна картинка: её белый пучок, её чёрные глаза, её строгая рубашка. И тут он увидел её. Банбалина вышла из школьной двери — она шла к парковке, держа в руках сумку с тетрадями. Она остановилась, заметив его. На секунду их взгляды снова встретились. В её глазах он не увидел ни жалости, ни тепла. Только холод. Холод, который пробирал до костей. Она развернулась и пошла прочь, не обернувшись. Тодстер смотрел ей вслед, сжимая в пальцах догорающую сигарету. Внутри него всё кричало, всё рвалось наружу. «Скажи, красавица, чего не нравится? Пойми, ведь я всего лишь навсего хочу тебе понравиться», — опять думал он. Он стоял один на пустом школьном крыльце, и ветер трепал его коричневые волосы. Где-то на западе садилось солнце, окрашивая небо в малиновый цвет. Он знал, что проиграл. Но сердце, глупое, упрямое сердце, всё ещё билось в груди, шепча: «А что, если? Что, если ещё не всё потеряно?» Он затушил окурок о перила и пошёл домой. Завтра будет новый день. Завтра он снова увидит её. И снова будет думать о том, как сказать ей то, что она не хочет слышать.