Часть 7

Акане вышла из душа, завернувшись в мягкий махровый костюм, с влажными волосами, с которых стекали капли на плечи. В воздухе витал пар и легкий аромат геля с жасмином. Она подошла к консольной тумбе в прихожей, где оставила свой коммуникатор, на котором мерцало уведомление. Но едва она протянула руку, как в дверь забарабанили. Стук был глухим, яростным, словно за дверью стоял не человек, а загнанный зверь. Сердце девушки на мгновение замерло, но страх сменился недоумением. В их мире двери редко запирались — любой мог войти, если того требовала Сивилла. Но тот, кто стучал так отчаянно, явно хотел, чтобы ему открыли. Чтобы его впустили. Цунемори медленно подошла к двери, неуверенно приоткрыла её сначала, а затем, узнав гостя, распахнула настежь. — Когами-сан? — её голос прозвучал тихо и настороженно. Он стоял на пороге, опираясь о косяк. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Волосы были в беспорядке, на лбу выступили капли пота. Он выглядел так, будто только что избежал смертельной опасности. — Что случилось? — брови девушки дрогнули от беспокойства. — Тебе нужна помощь? Шинья поднял на неё взгляд — пронзительный, почти жгучий. Он пытался отдышаться, но, казалось, воздух не шёл в лёгкие. Позади него зияла пустота коридора — он взбежал на двадцать шестой этаж, не дождавшись лифта. — Она может быть права, — проговорил брюнет наконец, и в его голосе звучала странная смесь ярости и одержимости. — Сивилла. Но это ничего не меняет. Акане смотрела на него, не понимая. Она медленно покачала головой. — О чём ты? — Результат, — он провёл рукой по лицу, сметая капли пота. — Он имеет значение. Но куда важнее то, что здесь. — Когами ткнул кулаком себя в грудь. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и бессвязные. Цунемори скрестила руки, её пальцы впились в махровую ткань. — Ты говоришь загадками. Я не понимаю, что произошло и почему ты здесь. Мужчина замер. Его взгляд скользнул к ее запястью и не обнаружил на нем коммуникатора. Только теперь осознал, что она не видела. Что его отчаянный бросок через полгорода, его внутренняя буря — всё это осталось за пределами понимания Акане. Его плечи слегка опустились. — Ты права, — голос Когами прозвучал тише, но твёрже. Он не уходил. Вместо этого сделал шаг вперёд, всё ещё стоя в дверном проёме, не переступая порога без разрешения. — Ты говорила, что если люди неспособны принять решение, это должна сделать система. Я всегда считал это слабостью, но… сам оказался тем, кто не способен решить. Брюнет смотрел на неё, и в его взгляде не было привычного скептицизма или отстранённости. Была лишь голая, неудобная правда. — Сивилла выдала мне результат, но это ничего не меняет. Ничего не отменяет. Потому что единственное, что имеет для меня значение… это твой выбор. Густая тишина повисла в воздухе. Акане застыла, чувствуя, как мозг лихорадочно складывает пазл. Его странное поведение, бессвязные на первый взгляд слова. Картина сложилась, когда глаза скользнули к мерцающему коммуникатору, расширившись от догадки. Она резко протянула руку к браслету, чтобы проверить — найти подтверждение в холодных цифрах, скрывающихся за голограммой… но замерла в нерешительности. Когами захотел узнать, что думает Сивилла. Довериться ей, как верит сама Акане. Результат — прямо здесь, под ладонью. Но имеет ли он значение? Мужчина не попытался ее остановить, не требовал дать ответ, лишённый мнения системы. Он не понял, почему Цунемори замерла над браслетом. Вся её растерянность, все сомнения, которые она так тщательно подавляла, вырвались наружу. — Ты хочешь знать, что я думаю? — голос девушки дрогнул, в нём слышались отчаяние и смятение. — Хомура-сан… он прекрасный человек. Сивилла не ошиблась. Но он… — она замолчала, пытаясь поймать дыхание, ища слова для того, что не поддавалось логике. — Но он не тот, кто раз за разом прикрывает меня. Не тот, кто пошел на преступление и принял наказание, чтобы я могла жить. И не тот, кто смотрит на меня и видит… меня, а не просто удачную партию. Акане говорила, почти не дыша, её слова были обвинением, исповедью и мольбой одновременно. Она смотрела на бывшего подчинённого, наставника, партнёра, и в её глазах стояли слёзы ярости и беспомощности. Когами слушал. По его лицу пробежала целая буря эмоций: потрясение от её слов, горькое торжество от того, что он услышал, и сокрушительное, гнетущее осуждение самого себя — за то, что потребовался приговор системы, чтобы он нашёл в себе смелость прийти к ней. За все эти потерянные недели, месяцы, годы. Цунемори собиралась продолжить — монолог ещё не был исчерпан, но дальнейшие слова уже не имели значения. Он не выдержал. Шинья наклонился и захватил её губы своими в поцелуе, который был не вопросом, а ответом. Требовательным, глубоким, упоительным. В нём читалась вся его накопившаяся тоска, вся ярость, всё то, что не выражали слова. Это был поцелуй, граничащий с отчаянием, пугающий своей интенсивностью, но в нём не было насилия — лишь сокрушительная, обнажённая правда, которую он больше не мог скрывать. Акане замерла на мгновение, её тело напряглось от неожиданности, а затем… обмякло. Руки сами собой поднялись и впились в складки его куртки, не отталкивая, а притягивая, удерживая, как якорь в водовороте её собственных чувств. Мерцающий коммуникатор на консоли был окончательно забыт. Он не отпускал её, и сам не отпускаемый, шаг за шагом продвигался вглубь квартиры, заставляя девушку отступать. Их движения были неуклюжим, страстным танцем, в котором сплетались дыхание и сердцебиение. Спина Акане мягко уперлась в стену прихожей, но поцелуй не прервался — он лишь стал глубже, обретая точку опоры. Он был требовательным, почти жадным, глубоким и страстным, заставляющем ресницы дрожать. В нём не было никакой осторожности, только отчаянная попытка убедиться в реальности происходящего. Вкус его дыхания, горьковатый от знакомого сигаретного дыма. Ее ладони, сжимающие ткань на спине. Руки мужчины скользнули по щекам Акане, пальцы впились во влажные пряди волос, притягивая её ближе, как будто он мог вобрать её в себя и навсегда стереть ту пропасть, что разделяла их все эти годы. Для Когами в этом мгновении не существовало ничего, кроме её дыхания, смешавшегося с его, вкуса жасмина на её коже и сокрушительного осознания — наконец-то, после всех лет бегства, он нашёл точку, дальше которой бежать не хотел. Акане ответила ему с той же стремительностью. Её пальцы переместились на его плечи, цепляясь за реальность в этом головокружительном падении. Она сделала выбор — не глядя на мерцающий экран, не сверившись с бездушным коэффициентом 0.99, самым высоким из возможных, который Сивилла определила для них. Она выбрала его — преступника, изгоя, человека, чьё имя было клеймом. Их губы на секунду разомкнулись, чтобы вобрать нехватающий воздух, но Шинья не отступил. Он снова приник — более мягко, но с той же настойчивостью, будто проверяя: не исчезнет ли это видение от одного неверного движения. Потом ещё раз, уже просто касаясь губами её уголка рта, затем — основания шеи, словно составляя новую карту реальности, где они могли существовать вот так. Он не мог насытиться этим прикосновением, этим молчаливым подтверждением, что даже бездушная система, ненавидимая им, в этот раз оказалась права самым непредсказуемым образом. Поцелуи были не поражением, а странной победой — ведь Сивилла, указав на их почти абсолютную совместимость, ничего не знала о главном. Не знала о дрожи в руках, о срывающемся дыхании, о том, как трепетно его пальцы выписывают узор на ее спине. Каждое новое прикосновение было одновременно вопросом и ответом — и Акане, отвечая мужчине встречной нежностью, давала понять, что никакие цифры не имеют значения перед этим простым, безрассудным выбором. Когами прижал ладонь к ее спине, чувствуя, как бьется ее сердце — учащенно, но ровно, в такт его собственному. И в этом ритме не было места сомнениям. Только тихое, безоговорочное признание: возможно, впервые за всю свою жизнь, он был именно там, где должен был быть. И Сивилла, сама того не ведая, лишь подтвердила то, что они оба знали. * * * Арата Шиндо застыл в проёме, невольно заставляя автоматические двери позади быть открытыми. Его взгляд, обычно скользящий по людским аурам и микровыражениям, был прикован к одному столику. Он не слышал приближающихся шагов, пока тяжёлая ладонь не обрушилась на спину с силой, знакомой с начала работы в Бюро. — Заслоняешь проход, инспектор, — раздался возмущёный голос Шимоцуки Мики. Шиндо обернулся, застигнутый врасплох. Мика стояла, оценивающе скрестив руки, её взгляд мгновенно пронзил пространство кафетерия и нашёл ту же точку, что занимала внимание Араты. Губы девушки искривились в едва заметной усмешке. Она молча наблюдала, как Акане пододвигает чашку с горячим кофе своему собеседнику, всего на мгновение коснувшись его ладони. Когами не отстранился — он позволил этому случиться. Его осанка, обычно напряжённая, сейчас казалась расслабленной. — Он стал частым гостем, — пробормотал Арата больше для себя, чем для неё. Мика издала короткий, беззвучный смешок, но тут же вернула прежнюю серьёзность. Её пальцы постучали по рукаву пиджака, выбивая нервный ритм. — У МИДа слишком много свободного времени, — Шимоцуки фыркнула, и в этом звуке была целая гамма — от брезгливости до сдержанного любопытства. — Приблудный пёс. С чужого двора, с чужой хозяйкой. И без намордника. — Она имела вввиду Фредерику, к которой питала стойкую антипатию. Арата молча изучал пару. Переменные в уравнении вновь не сходились. Он видел, как Цунемори улыбается — не той вежливой, официальной улыбкой, что сопровождала её в присутствии Хомуры, а чем-то более мягким, настоящим. Её поза была лишена привычной собранности — будто кто-то, наконец, позволил ей выдохнуть. — Не понимаю, что происходит, — вновь вымолвил Шиндо, кидая обрывки фраз без контекста, но бывшая начальница слишком хорошо понимала его любопытство. Она снова хлопнула инспектора по спине. — И ты называешь себя детективом? — хмыкнула Шимоцуки. — Некоторые вещи не требуют навыков дедукции, так что хватит строить из себя сейсмограф. Если бы ты пользовался глазами, а не только мозгами, ты бы видел. Иногда самое сложное объяснение — самое простое. И, оттолкнув его плечом, она уверенно прошла в зал, оставив Арату в одиночестве разгадывать самую очевидную в мире загадку, ответ на которую был написан в расслабленных плечах Акане и в спокойных глазах человека, который, казалось, наконец-то нашёл место, где ему больше не нужно быть оружием.