Часть 6

Уютное кафе в тихом квартале казалось миром, отгороженным от стерильного блеска Бюро. За столиком у аквариума Акане Цунемори медленно помешивала ложкой остывающий латте, в то время как её подруга с неукротимым любопытством ждала ответа. — Ну, так что с ним? — не выдержала Каори, перебивая неловкое молчание. — Ты же виделась с ним уже несколько раз. Тот самый, подобранный Сивиллой? Акане вздохнула. Она не хотела об этом говорить, но прятаться от вопросов единственной подруги было бессмысленно. — Его зовут Хомура Шизука, — тихо начала она, глядя на круги на кофе. — Он… безупречен. Внимателен ко мне, вежлив и предупредителен. Всегда придерживает дверь, знает, какой чай я предпочитаю… — Погоди, не про того ли Хомуру речь, что баллотировался конгрессменом? — уточнила девушка и, получив неуверенный утвердительный кивок, всплеснула руками. — Да это же просто мечта! Видела его в рекомендованных новостях — воскликнула Каори, её глаза сияли. — Сивилла и впрямь не ошибается. Идеальный мужчина. — Да, — голос Акане прозвучал неубедительно. — Идеальный. И в этом заключалась вся проблема. Его безупречность была словно броня. Каждое его движение, каждое слово было выверено и взвешено. Когда он смотрел на Цунемори, она чувствовала не столько интерес к ней, сколько оценку её соответствия некому идеалу, который он для себя определил. Шизука был словно живым воплощением расчётов Сивиллы — оптимальным решением, лишённым шероховатостей. И тогда, под взглядом подруги, она выдала самое сокровенное — то, что давило на неё грузом последние дни. — На последней встрече он предложил выстраивать отношения официально. Сказал, что готов к кардинальным переменам. — Акане, это же прекрасно! — Но я… не готова, — выдохнула та, и в голосе прозвучала неподдельная растерянность. Она отложила ложку, чувствуя, как внутри всё сжимается. В Хомуре всё правильно, логично. Статистика, совместимость, социальный статус… Но когда он заговорил о «переменах», Цунемори не почувствовала радости. Скорее, давление. Как будто нужно было сделать следующий шаг не потому, что хочется, а потому, что это следующая точка в расписанном системой маршруте. Но отказ от отношений с ним означал отрицание безупречной логики Сивиллы. — Я не могу принять его чувства. Акане замолчала, пытаясь понять собственные мысли. Её ум, всегда полагавшийся на данные и факты, теперь восставал против них. Почему «идеальный» выбор ощущался как клетка? Почему его прикосновения, всегда корректные и предсказуемые, не вызывали в ней ничего, кроме вежливой ответной реакции? Каори, наконец поняв серьёзность подруги, отложила свой десерт и прикоснулась к её руке. — Знаешь, с моим Кендзи сначала было так же, — заговорила она мягко. — В первый месяц я думала: «Сивилла, конечно, ошиблась. Он хороший, надёжный, но… скучноватый. Нет той искры». Я даже думала отменить всё. Но потом я поняла: эта «искра» — она часто просто горение незрелости, эмоции, которые быстро проходят. А то, что предлагает Сивилла, — это фундамент. Надёжность, уважение, общность целей. Сейчас я не могу представить себе жизни без него. Я по-настоящему счастлива. Слова подруги, подкреплённые её личным, позитивным опытом, обрушились на Акане с новой силой. Может, она просто не права? Может, её нежелание — это лишь страх перед переменами, незрелость, неспособность оценить подаренное системой благополучие? Каори — живое тому доказательство. Но тогда почему сердце, этот ненадёжный, неоцифровываемый орган, сжималось при мысли о «безупречном» будущем с Хомурой? И почему взгляд Цунемори в тренировочном зале всё ещё невольно искал в тени у двери знакомую, молчаливую фигуру, которая привносила в жизнь непредсказуемость? * * * Тишина в квартире Когами была густой и звенящей, нарушаемой лишь мерцающим светом неоновых вывесок за окном. Он стоял, прислонившись к холодному стеклу, и смотрел на бесконечный поток огней внизу. Город, управляемый Сивиллой, жил своим размеренным ритмом. А он чувствовал себя сбитым с курса кораблём в чужих водах. Мысли возвращались к одному и тому же. К Акане. К её лицу, озарённому голограммой с результатами Сивиллы. Она доверяет системе безоговорочно. Верит, что Сивилла может прочитать душу и найти идеальное соответствие. Но что насчет самого Когами? Он сжал кулаки, вспоминая слепую ярость, которая вспыхнула в нём на парковке. Может ли Сивилла оцифровать желание защитить? Его рациональный ум восставал против хаоса эмоций. Они были неудобны, неэффективны, опасны. Как бы система расценила их? Учла бы, отведя место переменной в уравнении, или же посчитала бы недостойными внимания? Акане верила Сивилле. Несмотря на то, что ей известно о несовершенстве системы, как никому другому. Но её вера была не слепой — она была выстраданной, сотканной из сомнений и проверок. Она доверяла Сивилле так, как доверяют точному, но сложному инструменту: зная о возможной погрешности и проверяя каждый сомнительный результат. И сейчас Когами почувствовал непреодолимое желание пройти тем же путём. Проверить, сможет ли Сивилла, зная всю его поднаготную, увидеть нечто глубоко скрытое. Действительно ли её холодный расчёт способен учесть всё: и его преступления, и упрямую веру Цунемори, и ту невидимую нить, что связывала их вопреки логике и оттенкам психопаспорта. Это был вызов. Чистое, безжалостное любопытство. Ему нужно было знать. Шинья подошёл к столу и взял коммуникатор, сделав пару нажатий. Голограмма ожила. Пальцы замерли над интерфейсом. Система приняла запрос и мгновенно обработала его обновлённые соматические данные. На экране возник список из нескольких имён с коэффициентами совместимости. Его взгляд, привыкший мгновенно выхватывать главное, застыл на верхней строчке. Цифры горели перед глазами. Вердикт Сивиллы был однозначен, но вместо торжества его охватила волна чего-то острого и горького. Мужчина не помнил, как рука сама потянулась к куртке. Не помнил, как выбежал из квартиры. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стены. Он мчался по лестнице, не в силах ждать лифт. Ему нужно было двигаться, чувствовать усталость в мышцах, заглушить ею странную пустоту в груди. На улице Шинья рванул к парковке. Ночной ветер бил в лицо, но не мог сдуть застывшие перед глазами цифры. Приговор, вынесенный Сивиллой.