Глава 2. Маргарита

Замыслить дерзкий план бывает проще простого, куда труднее воплотить задуманное в жизнь. Об этом размышлял Ги, пока бродил по краю крепостной стены и вглядывался вниз, где отвесная скала обрывалась в густую, безмолвную тьму. Сославшись на дурные сны, он попросился в ряды ночной стражи, заступал ежевечерне на пост и жадно высматривал любую лазейку, которая могла бы оказаться его спасением. Так прошло уже несколько ночей, и Ги приходил в уныние все большее и большее. Ни одного шанса скрыться из замка незамеченным у него не было: если б его не выследили защитники крепости, то обязательно прикончили бы папские псы, засевшие в округе. Взяв Монсегюр в плотное кольцо, они перекрывали все дороги; редкие смельчаки из добрых людей предпринимали ночные вылазки за едой и припасами, спускаясь по скале на веревках, но нечего было и думать о том, чтобы исполнить этот трюк в одиночестве, с первой попытки. Смерть, уже считавшая законной добычей крепость и всех ее обитателей, не желала отпускать никого из своих ледяных рук: ее было не подкупить, не перехитрить и не одолеть, и от этого Ги все плотнее окутывало отчаяние. «Вот бы научиться летать, как птица, — думал он, утомленно опираясь о щербатый зубец стены, — и улететь отсюда, ухватившись за лунный луч». Луна висела в небе над его головой, полная, наливная, как яблоко. До Ги и его мучений ей не было дела. «Надежды нет, — успел подумать он. — Только попробовать спуститься по камням и переломать себе все кости». Мрачные мысли его оказались прерваны. Странный звук нарушил ночную тишь: кто-то то ли насвистывал, то ли пытался играть на дудочке. Мелодия была тяжела и неуклюжа; едва услыхав ее, Ги замер. Лишь одного человека в Монсегюре он видел с инструментом в руках — это был Андре, погребенный в общей могиле у восточной стены несколько дней назад. Одолеваемый суеверным страхом, Ги не сразу смог сдвинуться с места. Звуки дудочки не прекращались, только крепли, и мелодия мало-помалу приобретала очертания, приятные слуху. Ги заозирался по сторонам. Неужели никто больше из стражи не слышит этого? Но его сотоварищи, с которыми он нес свой дозор, куда-то исчезли: Ги как будто остался на стене, да и во всей крепости совершенно один. На немеющих ногах, вынимая меч из ножен, он двинулся звукам навстречу. Лунный диск скрылся за облаками, и в опустившейся на Монсегюр темноте Ги не мог различить перед собой ничего дальше полушага. Про себя он бормотал слова молитвы, но не верил сильно, что святое слово ему поможет: на что может надеяться тот, кто уже совершил в сердце своем величайшее отступничество? — Эй! — крикнул он, почуяв шевеление совсем недалеко от себя. — Кто это там? Назовись! Мелодия прекратилась и канула в тишину бесследно, как брошенный в воду камешек. Рядом с Ги никого не было. Он стоял у подножия стены, где свалены были тяжелые камни и обломки орудий — эта часть крепости, занятая хозяйственными постройками, обычно была малолюдна, и ему самому едва ли приходилось бывать здесь. Кому и что могло понадобиться тут посреди ночи? И кто мог присвоить дудочку Андре? Или Ги, истерзавший себя тоской по другу, стал способен услышать его призрак? Терзаемый вопросами, на которые у него не было ответа, Ги вернул меч в ножны. Сейчас оружие было ему без толку. Стоило вернуться на пост, пока никто из дозорных не заметил его отсутствия. Он не сразу понял, что за ним наблюдают. Луна вновь выползла из-за набежавших на небо туч, и тень, отбрасываемая крепостной стеной, зашевелилась, распахнула два сверкнувших глаза. Решив в первый миг, что видит перед собой чудовище, Ги чуть не вскрикнул, но вовремя остановил себя: существом, испугавшим его, оказался обыкновенный кот — абсолютно черный и от того почти не заметный в ночи. — И привидится же, — Ги досадливо сплюнул. — А ты здесь откуда взялся? У его недоумения был резон. На десятый месяц осады в Монсегюре съели всех кур, кошек, голубей и даже воробьев. Кое-кто не брезговал мышами и крысами, которыми кишели замковые подземелья. Как только этот котище сумел выжить и не оказаться в чьем-нибудь котле? Ги некстати вспомнил, сколь давно не чувствовал вкус мяса, и у него тошнотворно затянуло в желудке. — Брысь! — прикрикнул он, и кот бесшумно юркнул обратно в тень и потерялся в ней. Спустя несколько мгновений Ги не был уверен, не привиделась ли ему эта встреча; впрочем, за одну ночь странностей было довольно, и он принял решение поразмыслить обо всем завтра утром.

* * *

Ги нашел отца в обществе других рыцарей: разложив перед собою карту Монсегюра, они горячо спорили, как уничтожить требушет, что бил день за днем в стену крепости тяжелыми снарядами, обмазанными горящим маслом. Появление Ги они заметили не сразу. Он привлек внимание отца, зайдя ему за спину и осторожно тронув за плечо. — Должно быть, я не вовремя, — сказал он, когда отец обернулся, вперил в него нахмуренный взгляд. — Но дело не терпит, я хотел рассказать… Отец отвел его в угол зала, дабы им не мешали и не подслушивали. Никто как будто не заметил этого. — Что случилось? — Вчера ночью я… слышал нечто необычное, — выговорил Ги, сглотнув. — Музыку. Как будто кто-то играл. Я не видел, кто именно. Он сразу скрылся, когда я выдал свое приближение. Выражение в глазах отца из сурового стало подозрительным. — Музыку? Ночью? Ги кивнул. — Да. Я знаю, что единственный из добрых людей, кто владел игрой на инструменте — Андре. Но не может быть такого, чтобы… Отец оборвал его: — Ты переутомился, и тебе видится то, чего нет. Я сегодня говорил с теми, кто был в дозоре. Никто из них ничего подобного не слышал. Даже напротив — ночь, по их словам, была тихой, что редкость по нынешним временам. — Но я… — Не будь мы здесь, я решил бы, что с тобой сыграло злую шутку твое пристрастие к вину, — добавил отец, качнув головой. — Говорю тебе: прекрати изводить себя. Ты делаешь хуже и себе самому, и тем, кто сражается с тобой бок о бок. Ги, поникнув, ничего не ответил: любые слова исчезли, растаяли на языке, как щепоть соли. Отец продолжил чуть мягче: — Зайди к Равелю. Спроси у совершенных какое-нибудь снадобье. А мне нужно вернуться к делам. Делать было нечего, и Ги отправился восвояси, бурча себе под нос раздраженно: «пристрастие к вину, пристрастие к вину». Отец не мог забыть, как несколько лет назад на пирушке в честь его собственных именин Ги пришлось выволакивать из зала за руки и ноги, будто мешок на мельнице; но к чему было вызывать к жизни эти воспоминания, когда в Монсегюре давным-давно не осталось иных напитков, кроме дождевой воды? Дорого бы Ги сейчас отдал за стакан ароматного, бьющего сладостью в нос гипокраса! Пожалуй, если папские солдаты окажутся достаточно милосердны, можно будет попросить глоток-другой перед казнью — если, конечно, казнь будет, а Ги не просто прирежут, как свинью… — Кое-кто хочет видеть тебя, Ги де Ниш. Ги не сразу понял, откуда донесся голос, и мимолетно подумал, что его продолжают одолевать видения. Оказалось — говорила с ним девчонка лет шестнадцати, темноволосая, смуглая, одетая по-крестьянски; взглянув в ее лицо, Ги вспомнил смутно, что видел ее уже где-то… или же нет. Впрочем, откуда она могла появиться в осажденной крепости? Она была заперта здесь, как и остальные добрые люди, и ее ждала участь незавиднее многих других. — Прошу прощения, господин, — повторила она тише и почтительнее, неумело кланяясь ему. — Госпожа де Латур просила передать, что хочет поговорить с вами. Ги неловко переступил с ноги на ногу, ощущая, как его обжигает стыд. Он должен был навестить сестру Андре первым, сказать все слова, положенные в таких случаях — и малодушно не нашел в себе силы показаться ей на глаза. Теперь она звала его к себе, и у него не было права отказаться. — Конечно, — вздохнул он. — Конечно, я приду.

* * *

Маргарита де Латур не изменилась с тех пор, как Ги видел ее в последний раз. Это было за несколько дней до гибели Андре, когда они трое стояли рядом на общей утренней молитве: она тогда улыбнулась Ги приветливо и мягко, позволила поцеловать руку. То же самое случилось и сейчас; от нежной девичьей кожи исходил тонкий, еле ощутимый запах лаванды, и Ги продлил касание губ на мгновение дольше, чем разрешали приличия. — Я должен извиниться перед вами, — сказал он, распрямляясь. — Андре погиб на моих глазах, но я не сумел сказать вам… Маргарита, выслушав его, осталась безмятежной. Ровная улыбка не сходила с ее лица. — Я не держу зла, месье де Ниш. Вы были привязаны к нему так же сильно, как я. Я понимаю, как тяжело было вам осознать, что его нет больше с нами в этом мире. Девчонка-служанка, оставшаяся стоять возле двери, тихо шмыгнула носом у Ги за спиной. Маргарита быстро махнула ей рукой: — Принеси нам обед. Месье де Ниш, разделите пищу со мной. — Нет-нет-нет, — поспешил отказаться Ги: не хватало еще забирать у сестры Андре последний кусок хлеба, — я совсем не голоден. Невозможно было быть не голодным в Монсегюре после лета, осени и зимы, проведенных в окружении. Маргарита понимала это столь же хорошо, как и он, но не стала настаивать. — Должно быть, вам покажется странным, зачем я позвала вас. — Прошу, донна, — заверил ее Ги, — я весь внимание. Маргарита заговорила не сразу. Ее благообразные черты исказило страдание, обычное для той, кто лишилась своего защитника и опоры, но Маргарита как будто отчаянно себя за него винила. — Андре сейчас счастливее нас всех, — сказала она с убеждением, — и скоро мы присоединимся к нему в объятиях Господа. Он жил ради этой минуты и, я уверена, умер без страха. Ги вежливо склонил голову, чувствуя, как внутри него что-то плавится, будто свеча. Почему только Маргарита не выбрала для себя стезю совершенной? У ее мелодичного голоса был какой-то особый, гипнотический дар; она читала бы проповеди о скором всеобщем блаженстве куда убедительнее Равеля. — Но переживать дни разлуки в одиночестве нелегко, вы наверняка согласитесь, — говорила она, сцепляя на животе ладони. — Я часто вспоминаю об Андре, и… я хотела бы поговорить о нем. Вы с ним были лучшими друзьями. Я не знаю, кто из живущих знал его лучше, нежели вы. — Ох, донна, — Ги рассмеялся воодушевленно и беззаботно, смехом из другой жизни, лишенной войны и потерь, — нет ничего проще. Мы с Андре знали друг друга с пеленок, и я всегда говорил ему, что наши похождения достойны быть записанными в веках. Помните вы, например, турнир в честь свадьбы вашего кузена? Тогда Андре задумал презабавную шутку… Маргарита оказалась права: разговор действительно помогал. Забывшись, отринув горе и ужас перед тем будущим, что простиралось перед ними, Ги рассказал несколько историй, первых пришедших ему на ум; не пришлось ничего приукрашивать или домысливать, чтобы Маргарита оживленно улыбнулась, а затем, не сдерживаясь, начала хохотать. — …мы идем вдвоем по чащобе, и я пытаюсь выговаривать ему: «Андре, ты сошел с ума!». Но разве есть голос, способный достучаться до влюбленного сердца? Он уже решил, что добудет самый внушительный трофей и преподнесет его юной донне де Перейль! Я утратил было всякую надежду, что мы вернемся с этой охоты живыми — и тут он останавливает меня и говорит шепотом «Смотри! Там медведь!». Маргарита замерла, поднеся к приоткрытым губам ладонь. Служанка за их спинами сдавленно хихикала, но Ги этого не замечал. — Тут у меня, признаться, в глазах помутилось от страха — а у Андре, видимо, из-за любви. Ничем другим я не могу объяснить, что он отвел меня на расстояние, удобное для выстрела, снял с пояса пращу и, думая спугнуть зверя, со всей силы отправил камень в те самые кусты! И что же вы думаете! Я ожидал услышать грозный рев, а услышал поток такой ругани, какая бы самого черта заставила уважительно присвистнуть! — О боже, — Маргарита смеялась так, что на глазах ее показались слезы, — я помню, помню, в какой ярости был господин де Перейль. — Да, да! Только представьте — он оставил своих егерей на дороге и решил отойти по нужде, не подозревая о том, что на некоторые части его тела скоро будет совершено настоящее покушение! И кем — тем молодым повесой, который набивался в женихи его дочери! — Андре хорошо прицелился, — заметила Маргарита, — бедному месье де Перейлю еще несколько дней ставили припарки. — Разумеется, ни о какой помолвке после этого не могло быть и речи, — закончил Ги, протягивая руку за бокалом: служанка все же принесла им воды, а в горле у него порядочно пересохло. — Но Андре недолго расстраивался. Тем выстрелом он изрядно гордился. Посудите сами, донна: кто еще мог позволить себе безнаказанно ударить месье де Перейля по… столь деликатной части? Маргарита вновь засмеялась. На щеках ее появился румянец, в глазах снова мелькнула жизнь. — Вы прекрасный рассказчик, месье де Ниш, — проговорила она наконец. — Клянусь, вы описываете все так живо, что я как будто сама побывала там. — Я рад утешить вас в вашем горе, — отозвался Ги, раздумывая, будет ли дозволено ему еще раз приложиться к руке. Должно быть, тело его, предчувствуя, что его земной срок скоро подойдет к концу, желало удовольствий, пусть даже самых незамысловатых: краткого куртуазного поцелуя, легкомысленных и озорных историй про тех, кто уже мертв. — Спасибо, что пришли сегодня, — сказала Маргарита, и Ги, кланяясь, попятился к двери. — Я пошлю за вами еще, на днях… если у вас будет время. Поцелуя не предвиделось, но Ги скрыл свое разочарование. — Буду рад встрече, донна. Во двор его сопроводила все та же служанка; на Ги она поглядывала искоса, будто с насмешкой, и в какой-то момент это надоело ему. — Я не видел тебя раньше, — сказал он. — Откуда ты? Как твое имя? — Урсула, — девчонка отвесила ему еще один нелепый поклон. — Я давно уже здесь, очень давно, господин. Но нет ничего необычного, что вы меня не узнаете. Многие не замечают меня. Иногда это может спасти жизнь. — Действительно? — поинтересовался Ги, настораживаясь. Девчонка выглядела безобидно, но что-то в ее облике, в ее некрасивом, но живом и подвижном лице, в том, как она прятала улыбку или приглаживала пряди волос, виделось ему чужим и от того вселяющим опаску. — Солдаты герцога Бургундского сожгли мой дом и всех, кто там был, — Урсула пожала плечами: со своими потерями она уже смирилась. — Мне единственной удалось убежать. Я пришла в Монсегюр за защитой. Ги скупо, невесело усмехнулся. — Ты выбрала для этого дурное место. Здесь никто никого не защитит. «Никто в целом мире никого не защитит», — вспыхнуло у него в мыслях, и он скривился, как от зубной боли. Урсула улыбалась ему, подходя ближе и ближе. Он увидел, что лицо ее осунулось, а под темными, блестящими глазами залегли тени — верный признак ночей, проведенных без сна. — Почему вы так мрачны, сударь? — спросила она. — Величайшее счастье близко. Молча отстранив ее прочь, Ги ушел.