Глава 5. Дурман

Перед тем, как отправиться к отцу, Ги откупорил подаренную Урсулой склянку, принюхался к горлышку, вытряхнул пару капель на пальцы. Снадобье не имело запаха и цвета, да и на вид напоминало обыкновенную воду, и это заставило Ги подумать опасливо: не обманула ли его девчонка? Не решила ли так жестоко над ним подшутить? В любом случае у него был один способ проверить, действенно ли это странное зелье. Но к отцу он шел не столь уверенно, как ожидал от себя поначалу: колени его подгибались, по спине волною катилась дрожь, язык был готов отняться, и Ги до крови прикусил изнутри щеку, надеясь, что боль сумеет отрезвить его. — Ты уже здоров? — отец, одетый по-домашнему, готовящийся уже отойти ко сну, удивленно оглядел Ги с ног до головы. — Мне сказали, ты пробыл в беспамятстве всю ночь. — Мне намного лучше, — ответил Ги, силясь беспечно улыбнуться, но выходила у него, как ему виделось, полубезумная скалящаяся гримаса. — До меня донесли дурные слухи. — Вот как? — отец посторонился, пуская его в комнату; Ги сразу нашел взглядом кувшин с водой, темнеющий на столе, и у него несколько отлегло от сердца, будто он встретил старого друга на приеме, полном незнакомцев. — И поэтому ты пришел? Ги остановился у стола, поглядел бессмысленно на разбросанные карты, короткие записки с донесениями. Потянулся было к кувшину, но отдернул руку, ощутив внимательный взгляд отца. — Мне сказали, — произнес он глухо, медленно поворачиваясь, чтобы смотреть отцу в глаза, отражавшие пламя светильника, — что осада окончена. — Мы больше не можем держать оборону, — ответил отец равнодушно, словно не занимали его ни поражение, ни грядущая гибель. — Укрепления Монсегюра разрушены. Нам остается сдаться и встретить свою участь с достоинством. Сколько раз убеждал себя Ги не спорить с ним, не раздражаться, не злиться, пытаясь сдвинуть с места эту неколебимую гору, — и столько же отец находил слова, которые ранили его, заставляли внутренне стервенеть и бесноваться, как зверя, угодившего в силки. Как мог отец, кого не раз называли одним из благоразумнейших людей в Провансе, оказаться столь упрямым слепцом? Как он позволил задурить себе голову до того, чтобы белое называть черным, черное — белым, естественное желание жить — дьявольским наущением, а близкую мучительную смерть — величайшим счастьем? — Мы все погибнем, — выплюнул Ги, сдавливая склянку в кулаке, — из-за этой никчемной войны. — Война идет не первое десятилетие, — отозвался отец с той же неприязнью, — ты просто не желал замечать этого. Твои похождения, гульба, истории, в которые ты попадал раз за разом, — все это увлекало тебя куда больше. — И я ничуть об этом не жалею, — ответил Ги гордо. — Зачем бы мне приносить себя, как жертвенного барана, на чей-то чужой алтарь? Граф Тулузский не поделил что-то с королем, а всеми добрыми людьми прикрылся, как щитом. Неужели он хотел защитить нашу веру, отец? В таком случае где он сейчас? Почему не прислал нам помощь? — Он сам себя препоручил дьяволу, и душа его никогда не вырвется из земных оков. Он еще пожалеет о том, что сотворил, поддавшись слабости, — отрезал отец, становясь все более грозным. — Хочешь последовать за ним? Хочешь отречься, чтобы тебе сохранили жизнь? Будешь стоять на коленях перед теми, кто убил стольких из нас? Кто убил Андре? Под сердцем у Ги что-то перехватило, и он процедил, уязвленный: — Я не собираюсь ни перед кем вставать на колени. Но мы ничем не лучше них, да и они ничем не лучше нас. И ты, и я, и Равель, и Андре, и другие добрые люди — в этой игре разменные монеты. Странно, что ты спустя столько лет продолжаешь это отрицать. Отец покачал головой и устало протер слезящиеся глаза. Ги отвернулся от него, загородил собой кувшин, одним движением опрокинул в него все содержимое склянки. — Мы встретим смерть за истинную веру, не опороченную ложью и стяжательством, — проговорил отец хрипло, — и воссоединимся с Господом в царстве Его. А наши враги никогда не вырвутся из этого мира, где властвует Князь Тьмы, и не найдут ни свободы, ни покоя. И я, и твой брат, и все добрые люди Монсегюра понимают это. Почему не понимаешь ты, Ги? Что с тобой не так? Вразумлять его было бесполезно, все равно что читать проповеди человеку, который никогда в жизни не слышал ни слова по-окситански. Ги мог лишь признаться в этом себе самому — и испытать невероятное облегчение, будто с него сняли мешающую обузу, разбили тяжелые кандалы, что до сей минуты сковывали его по рукам и ногам. — Не знаю, отец, — произнес Ги невинным тоном, хватая кувшин и наполняя кружку. Внутри у него все содрогалось, все чувства размылись, отступили, как морская вода в час отлива. Только одно имело для Ги значение в те долгие мгновения, тянущиеся, будто смола: он протянул кружку отцу, и тот с благодарностью принял ее, за минуту осушил до дна. — Ты опять сорвал голос, пока командовал, — произнес Ги с нежной улыбкой. — А ведь он тебе еще пригодится. Кто осыпет папских псов подходящими проклятиями, как не ты? Отец хмыкнул: — Даже заговорить с ними — ниже моего достоинства. Ничтожные люди, отринувшие свет и добровольно ввергшие себя во тьму. Какая-то колкая фраза созрела у Ги на языке, но он не успел произнести ее вслух. Отца пошатнуло, взгляд его сделался сонным и одурманенным, и Ги мягко подхватил его под локоть, бережно довел до постели. — Ты… ты… — правы были те, кто превозносил недюжинный ум отца: он понял все сразу, без любых вопросов и пояснений. — Чем ты… опоил… — Не беспокойся, — сказал Ги, помогая ему лечь и возвышаясь над ним, закрывая собственной тенью его исказившееся лицо, — это всего лишь сонное зелье. Я не стану мешать тебе умереть мучеником. Отец протянул к нему руку, но схватил пальцами лишь воздух рядом с его плечом. Спустя миг он уже спал, расслабленный, умиротворенный; снадобье Урсулы сработало быстрее и вернее, чем Ги полагал в самых смелых своих расчетах. — Удачи в царстве света, — сказал он, нашаривая у отца на шее тонкую серебряную цепочку, на которой покоился ключ. — Прощай. Нужно было торопиться. Ги поспешно вышел из комнаты, тихо прикрыл дверь. Вокруг не было ни души: одну из последних своих ночей обитатели Монсегюра предпочитали коротать в своих кельях — кто в горе, кто в размышлениях, кто в молитвах. Наверняка Маргарита относилась к последним; мысль о ней ударила Ги, как кинжал, и ноги сами понесли его не к спуску в подземелье, а в противоположную сторону, к башне-донжону, к знакомой двери на самом верху узкой винтовой лестницы. Ги поднял кулак, гулко, с силой постучал. «Я сумасшедший, — носилось беспорядочно у него в голове, — я просто теряю время, она никогда не…». Он не успел ни сбежать, ни сдаться отчаянию: Маргарита открыла ему, в белом ночном одеянии похожая на привидение, напуганная не на шутку. — Месье де Ниш, — вымолвила она растерянно, когда Ги шагнул к ней без всяких церемоний, сжал в ладонях ее худые запястья, — что с вами? — Вы должны идти со мной, — заговорил он, как в лихорадке, припадая к ее рукам с поцелуями; Маргарита пыталась отстранить его, но сил ее было недостаточно, и она только сжала маленькие кулаки, будто бы защищаясь. — Разве хотите вы, чтобы вас убили здесь? — Идти… с вами? — переспросила она слабым голосом. — Куда? О чем вы говорите? — В скале под крепостью есть тоннели, которые ведут наружу, — Ги чувствовал, как утекает столь ценное для него время, как утекает от него Маргарита, будто вода сквозь пальцы, но ничего не мог с собою сделать — хватался не за надежду даже, а за ее призрачную тень и отказывался ее отпускать. — Андре узнал о них. О, он был умнее нас всех, вместе взятых! Там невозможно зажечь огонь, но Чаша осветит нам путь. Мы выберемся из этого проклятого места, клянусь вам. И, может быть… будем счастливы… где-нибудь. Мне не важно где. — Тоннели? Чаша?.. — оторопело повторила Маргарита. — Боже мой, Ги, вам все еще нездоровится… — О нет, — Ги сухо рассмеялся, осознавая, что любые слова не доберутся до нее, разобьются о невидимое, но надежнейшее препятствие, как брошенный сгоряча глиняный кубок, — я давно уже не чувствовал себя так хорошо, как сейчас. И все, что я говорю вам, — не бред и не шутка, а чистейшая, непреложная истина. Что поделать, она не всегда бывает такой, как мы представляем. Всем нам стоит научиться мириться с этим. Вы идете со мной или нет? Он выпустил руки Маргариты, ожидая, что она шарахнется прочь, но она не шевельнулась, только смотрела на него, будто на месте его был чужак, которого она видела впервые. — Я знала, — проговорила она, и глаза ее стали полны слез, — я знала, что дьявол нападает на вас так же жестоко, как и на меня. Вы говорите невозможные вещи… — Скажите мне, — сказал Ги вкрадчиво, подступил к ней ближе, так что тела их разделило ничтожное расстояние, и ткань плаща Ги соприкоснулась с тканью ее платья, — скажите мне, что не чувствуете то же самое, что и я. Скажите, что не хотите жить. Что не хотите быть со мной. «Прошу», — взмолился он мысленно, пытаясь будто бы докричаться до всех, кто мог бы услышать его. К кому стоило обращаться? К Маргарите ли? К Богу, который оставил всех добрых людей в Монсегюре? Или к тем неизведанным силам, что вызывал из небытия Андре своей музыкой? Впрочем, это не имело большого значения: Маргарита отступила от Ги, точно он был помешанным, и произнесла подавленно и смиренно: — Месье де Ниш, не губите себя… Ги не стал ее слушать: для него это было невыносимо. Вид ее скорбного лица жег ему глаза, голос — терзал слух; должно быть, если бы Ги коснулся ее теперь, то с ладоней его мгновенно сползла бы кожа. Поникший и опустошенный, как изъеденный мышами мешок, он вышел из комнаты. Первые несколько мгновений ему чудилось, что в спину ему вот-вот понесется оклик, но тишину, окутавшую башню, нарушали только его тяжелые шаги и звон доспехов, ножен меча, притороченных к поясу. Все вокруг виделось Ги словно в тумане или пелене; лишь очутившись на воздухе, под вездесущим светом луны, он смог вспомнить, что в кулаке его зажат похищенный ключ, что в условленном месте у стены его ждет Урсула и что ночи нынче коротки, а он и так потерял уйму времени. Урсула вновь не обманула: рыцари, стоящие на страже в подземелье, спали, завалившись прямо на пол, как дети. Ги переступил через их бессильно вытянутые руки, прошел в залу, где догорали редкие свечи и на своем обычном месте высился ларец. Замявшись в нерешительности, Ги попытался угадать, что случится, когда он отопрет и распахнет тяжелую крышку. Может статься, он ослепнет тут же, узрев свет, источаемый Чашей, или явится за ним сам дьявол, чтобы с хохотом утащить богохульника в адскую бездну. А что еще хуже этого — может прийти в себя стража, чтобы схватить его с поличным, вытащить во внутренний двор замка и без лишних рассуждений отрубить голову… Отметая сомнения и собирая воедино всю свою отчаянную храбрость, Ги подошел к ларцу. Ему оставалось сделать немногое: протянуть руку и вставить ключ в замочную скважину, — и тут он услышал знакомый голос за своей спиной: — Что ты делаешь? Ги застыл на месте и обернулся. Чуть поодаль от него стоял Равель.