Глава 4. Дьявол

Ги ранили впервые в жизни, и вышло это не героически, а вовсе глупо. Проклятый требушет разнес стрелковую башню прямо над его головой; слишком поздно понявший опасность, Ги бросился бежать, но разлетевшиеся в стороны камни ударили его в голову и спину, и это было последним, что он помнил из того дня. Пришел в себя он ближе к рассвету, когда ночь за оконцем истончилась до невнятных серых сумерек, и первым, что он почувствовал, была тупая боль в затылке и сухость в глотке, а первым, что увидел — склоненное над ним лицо Маргариты. — Слава Господу, — проговорила она, увидев, что он открыл глаза, — вы в порядке. Ги не успел открыть рта, чтобы попросить воды, — Маргарита уже поднесла ему полную до краев кружку. Он жадно отхлебнул раз, другой, поперхнулся и закашлялся. — Сколько я был без сознания? — Весь день, весь вечер и всю ночь, — ответила Маргарита. — Я сказала вашему брату и отцу, что позабочусь о вас, когда вы очнетесь. — Благодарю, — еле выговорил Ги, утирая ладонью губы. В голове его что-то натужно и скрипуче звенело, как проржавевший набатный колокол, и мысли были путаны и несвязны, но все же он спросил то, что должен был: — Атака отбита? — Да, господин де Ниш, — отозвалась Маргарита, отворачиваясь от него, чтобы вновь наполнить кружку. — Вам не о чем беспокоиться. Руки ее дрогнули, и часть воды из кувшина пролилась на стол. Перебарывая боль в ушибленном теле, Ги спросил отрывисто: — Есть ли о чем беспокоиться вам, донна? Маргарита вновь обернулась к нему, будто с неким усилием. Лицо ее оставалось обыкновенно бледным и отстраненным, но болезненный, яркий румянец разлился по плечам и шее. — Я все чаще думаю о смерти, господин де Ниш. — Это неудивительно, — протянул Ги, стараясь сохранять осторожность, — мы все близки к ней, как никогда. Оставив кружку и кувшин, Маргарита вернулась к его постели, подвинула ближе табурет, села, будто ноги более ее не держали. Ги еле видел ее в полумраке комнаты, различал только силуэт, подсвеченный единственной лучиной. — Смерть откроет добрым людям врата в царство Божье, — проговорила Маргарита размеренно, будто молитву, — мы наконец-то исчезнем из этого мира, созданного нечистым и полного чудовищ. Но не казалось ли вам, Ги… впрочем, наверное, мне не стоит говорить об этом сейчас, когда вы нездоровы… Его имя, произнесенное ее голосом, донеслось до Ги сквозь одолевавшую его боль и усталость. Затрепетав, он приподнялся на постели. — Нет-нет, я слушаю вас, донна. — Не казалось ли вам… — повторила Маргарита, собираясь с силами, и быстро прикусила губу — совсем как Андре в минуты особенно напряженного размышления, — Что мы оставляем в этом мире что-то важное? Что мы никогда уже не сможем восполнить, если сейчас покинем его? Ги ощутил себя так, будто ловил руками прелестную, маленькую птицу: двинешься слишком резко, выдашь себя — и она улетит прочь, схватишь со слишком большой силой — переломаешь хрупкие крылья. — Такие мысли, — признался он, стараясь не слушать продолжающийся звон в висках, — иногда посещают и меня. — Должно быть, совершенные правы, — откликнулась Маргарита, вздыхая и опуская голову. — Дьявол говорит со всеми нами и шепчет нам ужасные вещи. Я должна гордиться тем, что… что… — Что? — спросил Ги хрипло, думая о том, что сейчас потянется к ней и стиснет в объятиях, и не отпустит до того самого момента, как их обоих пронзят папские мечи и стрелы. Маргарита ответила ему: — Я должна гордиться тем, что погибну, не позволив плотской любви осквернить меня. Но… Ги не суждено было узнать, что таилось за этим «но»: в дверь коротко постучали, а потом она приоткрылась. — Госпожа, — сказала Урсула, являясь на пороге, — Равель де Ниш справляется о брате. — О, ему уже лучше! — Маргарита вскочила на ноги, будто застигнутая врасплох; Ги почудилось, что она украдкой смахивает слезы. — Скоро ли утренняя молитва? — Все уже собрались, госпожа. Вам лучше поторопиться, если вы не хотите опоздать. Ги не успел сказать и слова: смято, суетливо Маргарита пожелала ему скорее поправиться и удалилась. Пребывающий в странном оцепенении, он продолжал растерянно смотреть на опустевший табурет, но Урсула не позволила ему делать это долго: захлопнула дверь, стремительно приблизилась, сунула под нос откупоренную склянку с чем-то травянисто пахнущим. — Держи, рыцарь. Выпей. Ги склянку принял, но пить не спешил. — Что это? — Кое-что из старых запасов. Пей. Полегчает. Не верить ей у Ги не было резона, поэтому он проглотил содержимое склянки — к счастью, весьма терпимое на вкус. Урсула тем временем прошлась по комнате, приоткрыла оконце, задула догорающую лучину. — Страху я натерпелась из-за тебя. Думала, тебя насмерть зашибло. А ты, гляди-ка, крепкий. Это весть хорошая. Ги уставился на нее с подозрением. — Есть и плохая? Урсула быстро оглянулась на дверь, прислушалась к тишине снаружи. Затем подбежала к Ги, села на постель рядом с ним, табурет отпихнув ногой. Заговорила прерывающимся шепотом в самое его лицо, так что он ощущал ее дыхание, вдыхал исходивший от нее запах трав и жженого дерева: — Я подслушала, о чем говорили твой отец и другие рыцари. Крепостная стена почти разрушена. Монсегюр будет сдан. Ги вновь приподнялся, трепеща на сей раз от ужаса. — О Боже. Нет! — Это еще не худшее, рыцарь, — прошипела Урсула зловеще, — перед сдачей они попросят недолгого перемирия. Якобы для того, чтобы прочитать все положенные предсмертные молитвы. Вот только кое-кого из совершенных они хотят отрядить, чтобы он умыкнул ларец. Спрятал его где-то, где папские псы не найдут. — Нет, — повторил Ги с беспомощностью угодившего в водоворот, — без Чаши нам отсюда не выбраться. — О чем я тебе и толкую, рыцарь! Нам нужно поспеть быстрее, чем они. У нас с тобой день, не больше. Приходя в себя (то ли действовало Урсулино зелье, то ли близость конца вселила в его душу невиданные ранее силы), Ги сел на постели, обхватил руками голову. Урсула, замерев, ждала, пока он заговорит. — Касаться Чаши — худшее из богохульств, в это они верят. Тот, кто попробует открыть ларец, навек передаст свою душу дьяволу, — проговорил Ги, соображая понемногу, что ему нужно сделать. — Но ключ от ларца существует. По общему согласию, он хранится у храбрейшего и вернейшего из рыцарей. У моего отца. В руке Урсулы появилась еще одна склянка, едва ли чем-то отличающаяся от первой. Ги протянул ей ладонь, неожиданно безвольную и непослушную, и Урсула сжала вокруг склянки его исцарапанные, покрытые пылью и кровью пальцы. — Не смотри на меня так, рыцарь, — сказала она, кривясь. — Это сонное снадобье. Я не лучший человек на этом свете, но убивать — ищи других дураков. — Еще стража, — шепнул ей Ги. — На часах обычно стоят двое. Сменяются после вечерней молитвы. Я бы мог… — он вспомнил, что убивать и ему, проведшему столько месяцев в осаде, еще не доводилось, и сглотнул что-то густое, отдающее на вкус железом, что после этой мысли встало у него в горле. — Я бы мог справиться с ними, но они поднимут шум… — Ими я займусь, — пообещала Урсула. — Когда ты явишься, они будут спать как младенцы. После вечерней молитвы, значит? — Да, — ответил Ги, смиряясь с тем, что действительно собирается исполнить все, о чем говорит. — Я зайду к отцу… скажу, что хотел поговорить… — Долго не рассусоливай. Ночи становятся коротки. — Я знаю, — огрызнулся Ги и вдруг зевнул. Слабость, вызванная ушибами и обмороком, вновь брала над ним верх; он понадеялся только, что сил его хватит, чтобы осуществить задуманное уже грядущим вечером. — Мы встретимся на обычном месте. Я приду так быстро, как смогу. Урсула поднялась, отправила ему напоследок взгляд смеющийся и сочувственный. — Ну, хорошо же. Уж без тебя-то я не убегу.

* * *

Бессмысленные видения заметались вокруг Ги, стоило ему сомкнуть веки. Он видел всех — и даже мать, вестей о которой не получал с той поры, как она оставила отца и исчезла (про себя Ги надеялся, что она где-то несоизмеримо далеко, куда и человеческому воображению сложно дотянуться — за южным морем, в Карфагене, в стране мавров — словом, там, где ее не найдут), и отца, и Равеля, и Андре, но чаще всех — Маргариту. В другой жизни, где не случилось бы этой безумной войны, Ги мог бы жениться, обосноваться с женой в замке де Ниш: Равель, как полагалось совершенному, отрекся от всего земного, и Ги оставался единственным наследником отцовских владений. Маргарита выращивала бы лавандовые цветы в саду, а Ги пел бы ей игривые кансоны, которые сочинял сам, каждое утро они встречали бы друг друга поцелуями, принимали у себя гостей, пили вино и закусывали сладким, лопающимся во рту виноградом, ездили рука об руку на прогулки, дабы насладиться тем, как сияет солнце над холмами Альби и шелестят тронутые ветром травы на берегу Тарна. Все это могло бы случиться, но не случилось, ибо люди, которых Ги не знал и о которых имел представление весьма смутное, сочли, что лучше будет нещадно резать друг друга, как скот на бойне, и говорить, что делается это не просто так, а ради Господней любви. Чего стоит Господь и в особенности Его любовь, если оплачивать ее нужно так? Горестно застонав в полусне, Ги перевернулся с бока на спину, и его до того окатило болью, что он едва опять не лишился чувств. Силясь удержаться в сознании, он судорожно сжал край одеяла, пробормотал витиеватое проклятие сквозь зубы, и тут что-то тяжелое и живое запрыгнуло на его постель, горячо опустилось ему на грудь. — Спи крепко, рыцарь, — услышал Ги тихий голос, похожий на кошачье мурчание. — Не время тебе пока умирать. Ги успел подумать, что ему должно стать страшно, но ощутил мягкое умиротворение, рассеивающее боль и утягивающее в покойный сон. Кто бы ни был с ним рядом в то утро, его присутствие излечивало раны и возвращало силы: Ги проспал мирно, ни о чем не тревожась, до самого полудня, а когда пробудился — конечно же, один в комнате, — понял, что ушибов его как не бывало, как и слабости, и путаницы в голове. Исполненный бодрости, он встал с постели, сделал несколько шагов, разминая затекшие ноги, выпил еще воды из кувшина и принялся одеваться. На ум ему шла какая-то песня, которую пели, как ему рассказывали, добрые люди после того, как камень из катапульты сразил Симона де Монфора под Тулузой; Ги не помнил слов, но тихонько насвистывал мелодию, пока облачался в доспехи, подпоясывался ножнами с мечом. За окном впервые за последние дни было ясно, и свет из открытого оконца разливался у Ги под ногами, и в этом Ги также видел для себя добрый знак. На фиолетовом плаще, последнем подарке Андре, Ги обнаружил несколько волосков — черных, тонких, явно принадлежащих не человеку. Он собрал их в ладони, поднес ближе к глазам, вновь подумал, что к нему вот-вот придет страх, но вместо этого понял, что улыбается.