Золотая клетка

Неприятный холод вытеснил Элину из воспоминаний и мыслей, которые, казалось, заменяли ей сновидения. Сон. Или отрывок из памяти. Окровавленные перья. Ворон, смотрящий ей в рот. Он спрашивает, но не звуком, а взглядом: «Ты уже ела?» Очнувшись, девушка поняла, что в попытках заснуть и абстрагироваться от реальности она сняла с себя одеяло - его принес убийца, как и подобие матраса, постелил на пол и молча ушел. Подобие заботы больше походило бы питомцу, да и то неизвестно, как скоро бы он скончался от стресса. По крайней мере Элине теперь было где спать. Девушка машинально подняла взгляд, ища глазами часы. Их, естественно, не оказалось. Пожалуй, отсутствие понимания времени давалось ей тяжело, тяжелее даже, чем отсутствие возможности покинуть эту комнату. Элина не знала даже день сейчас или ночь из-за того, что и окон не было. Комната была пустой и слишком чистой - стерильной. Словно это был изолятор. А почему нет? Девушка до сих пор не знала, где эта комната находится. Возможно, в заброшенном здании, а может и где-то в странной больнице. Личных вещей у нее здесь не было, кроме, пожалуй, одежды девушки, да неизменно синей пластиковой кружки. Сейчас она тоже стояла на столе, рядом с ней - другая тарелка, с отличающимся от прошлого содержимым. Это была тарелка с куриной лапшой, стоящая ровно посередине стола, рядом, перпендикулярно краю стола, лежала ложка. На ручке ложки — не ее волос. Темный. Прямой. Идеально ровный, будто нарочно выложенный, в дополнение к остальной картине. В противоположной стороне от ложки, ближе к краю стола, на нем стояла маленькая вазочка с одним сухим цветком. Чёрно-синий, словно из пластика. Он даже не пытался делать вид, что это нормально. Под тарелку была аккуратно подсунута салфетка с изображение воздушных белый цветов. Салфетка с цветами была сложена в уголок — как в отеле. Будто бы кто-то пытался создать уют, не имея представления, что он значит. Рядом с тарелкой лежит, завернутый в прозрачный фантик, мятный леденец. Целлофан шуршал слишком громко — как будто кто-то смеялся в другой комнате. Это заставило Элину задуматься: он издевается или заботится? На краю злосчастного стола лежала заколка. Не её, детская. С розовым сердечком. Откуда она взялась, Элина не знала. Но почему-то узнала её — как будто видела у кого-то в школе. Или у той девочки, которая совсем уж давно – то время вспоминается с трудом – одной из первых издевалась над ней. От лапши исходит приятный аромат и пока ещё тепло. Судя по всему, принесли ее недавно. Принес. Монстр. Запах куриного бульона выворачивал желудок, и в то же время поднимал слюну к горлу — как предательство собственного тела. Удивительно, что девушка не очнулась тогда, видимо “сон” был слишком крепким. Она даже не может вспомнить сейчас, что именно ей снилось в этот раз. Элина находилась в легкой дезориентации из-за отсутствия ощущения времени и информации о местонахождении. В остальном, кроме ужасной слабости, она ничего не ощущала. В голову ей приходили мысли о том, что, возможно, сумасшедший мужчина подсыпал ей что-то в еду, поэтому она себя так чувствует. Подойдя к тарелке с супом и, наконец, освободившись от оков полудремы, девушка решила, что все это - последствия стресса, а не хитроумный план убийцы. Есть не хотелось совсем. Хотелось, чтобы оказалось все это ужасным и крайне реалистичным сном. Только вот он был слишком длинным и чрезмерно подробным. Каждое движение даётся ей с трудом, начинает возобновляться тошнота. Элине кажется, что за ней кто-то наблюдает. Девушка резко - до приступа головной боли - поднимает голову. Как только зрение фокусируется, Элина начинает осматривать потолок и стены. В углу замечает белую и округлую камеру. Красный огонек чуть ниже объектива сообщает о рабочем состоянии устройства. Он действительно наблюдал за ней. От чудовищного понимания этого, подкралось мерзкое чувство незащищенности и охватило девушку полностью, окутав ее с головой, вдыхаемое легкими, разносящееся по крови и всему ее телу. В голове отчётливо слышатся ее мысли, которая кажется теперь чужой: “Если я сейчас умру, то заметит ли кто-то это, кроме него? Найдет ли кто моё тело, после него?”. Внутреннее оцепенение оставляет девушку в незавершенном движении - то ли взять ложку со стола, то ли разбить тарелку, разлив все ее содержимое. "Почему он смотрит? Почему он просто смотрит?!" — мысль пришла с такой силой, что на секунду хотелось кричать до хрипоты. Но крик увяз где-то внутри, как в гудроне. Живот сжался, будто в нём что-то сдохло. Руки дрожали. Сердце било в горле — не из страха, а будто что-то внутри яростно стучало: «живи». От этого стука становилось противно. Тишина в комнате будто давила — звенела в ушах, как гул под водой. Свет сверху был тусклым, будто из старой лампы, в которой мерцание возникает только на грани перегорания. Он не грел не давал покоя, лишь высвечивал стерильность, будто под стеклом. Пол был идеально гладким, и от него исходил неприятный, липкий холод, чувствующийся даже сквозь одежду. Комната не казалась безопасной — она казалась ненастоящей, как комната в кукольном домике, где каждый предмет нарочно не имеет следов жизни. И все же, в школе ей было хуже. В голове всплывают ужасно реалистичные выкрики и скандирования ее имени и ее клички, которую девушке ужасно хотелось бы забыть. Мерзкий хохот одноклассников. У нее было несколько кличек, одна сменяла другую, и каждая следующая всегда была неприятнее предыдущей. И это было ужасно - осознание того, что она ставит школу как нечто худшее ее нынешнему положению. Будто бы отсутствие рядом “подруг” и одноклассников делало ее счастливее вне зависимости от обстоятельств. Или эти обстоятельства ей нравились. От таких мыслей спазм мышц всего тела заставил Элину сжаться в комок и прислониться к стене, обнимая себя руками. Она задела рукой ложку, та упала и металлический звон прокатился по комнате. Девушка зажала уши и стала раскачиваться вперед и назад, пытаясь успокоить себя, как маленького ребенка. Ее мать раньше тоже качала ее, успокаивая, даже когда Элина уже ходила в школу и считала себя взрослой. И в этот момент всплыло одно забытое, обжигающее воспоминание. Как-то раз, в первом классе, когда одноклассники в раздевалке заперли её в шкафу с грязной формой, она плакала навзрыд — не потому, что было страшно, а потому что никто не открывал. Среди них была рыжеволосая девочка – кажется ее звали Оля – из всех Элина помнила только ее. Именно на ее голове тогда была заколка с розовым сердечком. Она и позднее носила ее. В какой-то момент дверь резко распахнулась — и перед ней стоял черноволосый старшеклассник, наверное, выпускник, которого она раньше не замечала. Его имя она не знала. Он молча подал ей руку и, когда Элина неуверенно встала, бросил коротко: «Не реви, они слабее тебя. Ты просто это не поняла». И ушёл. Больше она его не видела. Но с тех пор она часто вспоминала эту сцену, как что-то совершенно неуместно светлое. И почему-то сейчас, в этой пустой комнате, это всплыло вновь. Только вот заколка. Что так и лежала на столе. Где вскрыли других ее «подруг», наводила на мысль, что Аня и Вика не были единственными, кому было суждено погибнуть в лапах монстра, помимо самой Элины. Она отвлеклась от неприятной мысли, на не менее неприятное воспоминание. Позднее событий начальной школы, в классе восьмом, словно что-то произошло и мать стала более равнодушной. Тогда девушка думала, что мама заразилась равнодушием отца. И в то же время мать перестала защищать ее, но стала чаще обвинять в неправильном поведении дочь. И тогда, Элина всхлипывала, но не плакала и всхлипы эти оставались лишь у нее, не достигая ушей родителей. Вспомнилось, как в пятом классе она случайно разбила чашку с чаем на кухне. Мать тогда не закричала — просто медленно вытерла пол, села напротив и долго смотрела в упор. «Ты умеешь только всё портить», — сказала тогда. И ушла. Наверное, мать и сейчас не очень расстроилась этому, тому, что произошло с Элиной, а отец наверняка был бы даже рад ее пропаже. В городе сейчас уже наконец победила зиму весна, став не просто названием в календаре а состоянием окружающего мира. В новостях говорят о чём-то новом. Кто-то ссорится, кто-то целуется на остановке. Там, у них снаружи время идёт. А здесь — стоит. И гниёт, тлеет. Девушка размышляла об этом с тоской о прошлом, когда ей казалось, что родители любили её, что им не было все равно. Теперь же равнодушие окружило Элину со всех сторон, формируя золотую клетку из которой, увы, невозможно выбраться. Невозможно? Элину начинает трясти - от холода или тревоги - неясно. Это ощущается не как холод снаружи, а как холод изнутри, от которого не избавиться, закутавшись в теплое одеяло. Наверное, она сама заслужила это. Наверное, это все потому, что девушка ничуть не расстроилась смерти подруг, хотя ей было страшно за себя. В голове снова возникла яркая вспышка-воспоминание, как при затворе фотоаппарата: они смеялись. Не с ней, над ней. Кто-то курил, кто-то рыдал. Помада на её лице — чужая. Тогда она впервые захотела, чтобы все исчезли. И вот — исчезли. Нет, она была слишком зациклена на себе, вот поэтому Элина, наверное, и оказалась в такой ситуации. По крайней мере так рассуждала сама девушка. Успокоиться не получилось, но вышло вернуть хотя бы частичный контроль над телом, казавшимся ей теперь чужим - как скафандр, в котором не выходит нормально пошевелиться. Элина встала и подняла с чистого блестящего пола ложку, взяла тарелку с супом. Голод уже во второй раз пересилил гордость. Она ела его, почти остывший, едва теплый, медленно, пытаясь согреть себя изнутри. Суп, как неприятно было то осознавать, был вкусным, умело - даже профессионально - приготовленным. Словно произведение искусства, отданное собаке. И она ела его в неком благоговении перед недоступным ее пониманию. И к ее собственной досаде, задевающей достоинство девушки, согреться действительно получилось. Теперь она пересела в угол, подальше от всевидящего глаза камеры, словно это могло ее как-то защитить. Девушка явственно чувствовала неслышимую и незримую усмешку наблюдателя ее совсем детским действиям. Ее слышат и видят, ее читают как открытую книгу. Элина знала это подсознательно, словно ее что-то связывало с убийцей. Наверное, это был ее страх перед ним. Девушка тихо усмехнулась, звук получился похожим на всхлип. После еды ее вновь стала охватывать усталость. Снова захотелось спать. Этина подняла глаза на камеру и тихо, едва слышно, спросила: «Ты меня слышишь?» - не получив ответа, повторила громче, едва не срываясь на крик: «Слышишь меня!?». Ответа так и не последовало, но издевка в его молчании, казалось, была видна даже сквозь объектив камеры. Злость снова прошла по всему телу и подростковая импульсивность начала пытаться выбраться на свободу. Элина словно бы и рванулась с места, чтобы взять и сломать чёртову синюю кружку, чтобы разбить тарелку и скрыть за ее громким звоном осколков свою злость и обиду, боль и страх. Но она не сделала ничего из этого. Не решилась. И на душе у Элины стало совсем плохо, теперь от осознания собственной слабости. Вместо этого девушка медленно опустилась на пол, свернувшись под чужим одеялом как ребенок в утробе. Под одеялом пахло им. Запах был почти неуловим — не пота, не парфюма, но чего-то, от чего хотелось и прижаться ближе, и отползти подальше одновременно. Все вокруг стало казаться слишком огромным, слишком пугающе чистым для нее. Лина обняла себя — и почти сразу почувствовала: кто-то её уже держит. Сначала это было лишь ощущение — тепло, еле заметное давление. Когда-то мама обнимала её так — крепко, в ночи, когда ей снились кошмары. Только теперь это объятие не приносило покоя. Оно было чужим. Где-то внутри, на дне сознания, вновь всплыло черное перо. Оно качалось в воздухе, опускаясь — или взлетая? Она не знала, страх это или утешение. Но девушка замерла. И на какой-то миг решила не шевелиться — чтобы не спугнуть того, кто будто бы остался с ней. Пусть даже это был он. Пусть даже он — монстр. Это означало лишь одно: она всё ещё была жива. И, быть может, уже не совсем собой.