Часть 1( Возвращение в Ласточку)

У неё в багажнике действительно лежала лопата. А почему бы и нет, ведь держать ее там – абсолютно естественно для русского человека. А если зима, сугробы? И пусть на дворе только сентябрь, мало ли – в грязь заедет или провалится куда? Наличие резиновых сапог и омывайки их тоже удивит? Глядя в заинтересованные глаза гаишников, Влада не могла понять, разыгрывают они её или нет. -Мужчины же местные, неужели не понимают? Выслушав её объяснения, гаишники – двое из ларца одинаковы с лица – синхронно кивнули, но не отпустили. Поняли по водительским правам, что иностранка, и, видно, захотели получить сувенир – иностранные деньги. Мол, зачем Владе лишние неприятности, ведь нарушение правил налицо. Знак есть? Есть. Скорость превышена? Превышена. Следовательно, нарушение было? Было. Еще бы не было! Крутая горка, а внизу знак, скрытый пушистой веткой тополя. Владислава его просто не заметила! Она ухмыльнулся: – Лучше бы, помогли девушке!вместо того чтобы стоять внизу с радаром, ветку отпилили. Раз ограничение стоит, значит, не просто так, значит, участок опасный! На это гаишники, лица, как видно, не заинтересованные в безопасности дорожного движения, ответили не очень приветливо, мол, не в их компетенции ветки пилить, а не в её – указывать. – Ладно, штраф так штраф, – повертев в руках водительские права, вздохнул тот братец из ларца, что повыше. – В принципе, этот вопрос можно решить и попроще… Зачем вам лишние неприятности? Внутри Влады шла борьба Американской принципиальности – все-таки полжизни в Америке прожила – и здравого смысла. Добиваться справедливости, требуя, чтобы ветку спилили, а обвинения сняли, или дать взятку и сэкономить время? Бой был недолгим, здравый смысл победил. Неприятности Владиславе и впрямь были незачем. – Сколько? Мужики переглянулись, хитро сощурились: – Пятьсот! Влада полезла в бумажник; вскоре доблестные гаишники подобрели и заулыбались. По-дружески поинтересовавшись, куда она направляется, с готовностью предложили показать дорогу, чтобы «иностранка» ненароком не заплутала в такой глуши. – В деревню Горетовка как проехать? На карте деревня есть, а дороги нет. Но я помню, была такая. Горетовка? – переспросил высокий. – Это уже не деревня давно, там сейчас коттеджный поселок. – Ладно, пусть не деревня, но доехать-то туда можно?.. – Доехать-то можно, а вот заехать – это вряд ли. Там охраняемая территория, просто так не попасть. Влада задумался. До разговора с гаишниками у неё был четкий план: попасть в Горетовку и по бывшим колхозным полям спуститься к реке. Но оказалось, в деревню не пробраться… Может, все-таки рискнуть? Договориться там с кем-нибудь из охраны? Владислава покачала головой – нет, слишком много времени потеряет, если не удастся. Оставалось одно – через лагерь. И она снова спросила; – Ладно. Тогда как доехать до «Ласточки»? – Куда? – В пионерский лагерь «Ласточка» имени Зины Портновой. При советской власти где-то недалеко был такой. Брат из ларца, что пониже, просветлел. – А-а-а, лагерь. Да, был… Другой брат, что повыше, подозрительно покосился на Владу: – А вам туда вообще-то зачем? – Я же в СССР родилась, ездила в тот лагерь, там детство мое прошлого, Nostalgie… – Она исправилась: – Ностальгия! -А, понимаем, понимаем. – Гаишники переглянулись. – Карта есть? Владислава передала одному из них карту и внимательно проследила, куда тот указал пальцем. – Вам по Р-295 до указателя на село Речное, метров двадцать – и будет поворот направо, свернете и до конца дороги. – Спасибо. Получив карту обратно и обменяв сто гривен на «всего доброго», Влада отправилась в путь. «Как знала, что хоть раз, да остановят!» – она выругалась и нажала на газ. Она совершенно не узнавала этих мест, ориентировался только по карте. Десять лет назад тут, вдоль дороги, густые темные подлески сменялись подсолнечными полями, а сейчас сюда медленными, но широкими шагами добирался город. Леса вырубили, поля выровняли, несколько участков огородили заборами. За ними виднелись краны, тракторы, экскаваторы, шумела стройка. Горизонт, который Владислава помнила чистым и безумно далеким, теперь казался серым, маленьким, а все пространство до него, куда ни глянь, было утыкано дачными и коттеджными поселками. Возле указателя на село Речное она свернула, как и посоветовали. Асфальтированная дорога закончилась резко, словно оборвалась; машину тряхнуло. Лопата в багажнике звякнула громко, напомнив о себе, будто живая. Она совершенно не помнила, как проехать в лагерь. В последний раз Влада видела «Ласточку» десять лет назад – и то никогда не ездила туда сама, её привозили. Как это было весело – катить в составе колонны одинаковых белых в красную полоску «ЛИАЗов» с табличками «Дети» и флажками. Особенно в авангарде, сразу за машиной ГАИ, чтобы всё – и дорога, и небо – было как на ладони. Слушать вой сирены, распевать детские песни хором или скучать, глядя в окно, потому что уже выросла из глупых куплетов. Влада помнила, как в свою последнюю смену не пела, но слушала: «У машин глаза горят, на кабинах флаги, это едет наш отряд в пионерский лагерь…» – а десять лет спустя слышала лишь звон прыгающей в багажнике лопаты. Ругалась сквозь зубы на колеи и ямы, молилась, чтобы где-нибудь не завязнуть, и смотрела не на голубое небо, а на серые тучи. «Только бы не полило!» План действий был додуман и утвержден. Рассчитывая попасть в деревню, она выехала днем, но, чтобы пробраться внутрь лагеря, следовало дождаться ночи. Дальше все решено: сентябрь, последняя смена кончилась, значит, детей уже нет, лагерь – не военный объект, там должен остаться только сторож, мимо него Влада запросто прошмыгнет – ночью в лесу темнота хоть глаз выколи. А если все-таки заметит, на это тоже найдется решение. Конечно, дед-сторож поначалу испугается рыщущую по кустам девушку, но придет же в себя, разглядит же, что девушка всего метр шестьдесят семь ростом , а дальше они договорятся. Пионеры… красные галстуки, зарядки, линейки, купания и костры – как это было давно. Должно быть, сейчас все совсем по-другому: другая страна, другие гимны, лозунги и песни; дети теперь без галстуков и значков, но дети-то те же и лагерь тот же. И скоро, совсем скоро Влада вернется туда, вспомнит самое главное в её жизни время, вспомнит самого главного человека. Быть может, даже узнает, что с ним произошло. А это значит, что, возможно, когда-нибудь она снова встретится с ним, со своим настоящим и единственным другом. Но, затормозив у знакомой вывески – затертой, покосившейся, на которой с трудом можно было различить буквы, – Владислава увидела то, чего больше всего опасалась. От железной ограды, которая раньше тянулась по всему периметру, остались лишь металлические столбы – не сохранилось ни прутьев, ни сеток. Красивые, почти что величественные красно-желтые ворота оказались сломаны: одна створка кое-как держалась на ржавых полувыбитых петлях, а вторая лежала рядом, явно не первый год зарастая травой. Сторожевая будка, когда-то разрисованная сине-зелеными ромбами, теперь почернела – краска давно облупилась, деревянные стены домика сгнили под дождями, крыша обвалилась. Влада тяжело вздохнула– значит, и сюда добралась разруха. Где-то в подсознании таилось подозрение, она ведь в Германии не в железной коробке жила и знала, что творилось в Украине после развала СССР, знала, как закрывались заводы. А этот лагерь был прикреплен именно к одному из них. Но Владе совсем не хотелось думать, что та же судьба постигнет «Ласточку». Ведь это было самое яркое место её детства, солнечное пятно в памяти. Ведь именно здесь двадцать лет назад она оставила больше половины себя… И сейчас Влада чувствовала, как выцветает эта память, будто та краска на сторожевой будке, опадая сырыми хлопьями в высокую траву. Воодушевление, с которым она ехала сошло на нет. Стало тоскливо и грустно – настроение соответствовало пасмурной погоде, мелкой мороси, накрапывающей с неба. *** Шаг вперед становился шагом назад – обратно по временнόй шкале, в полузабытое прошлое, в счастливое время, когда она была влюблена. Под ногами темнели покрытые трещинами плиты, вокруг шумел встревоженный дождем лес, а в памяти вспыхивали солнечные зайчики и бежали по старой лагерной аллее все быстрее и быстрее, в последнее лето детства. Она остановилась неподалеку от перекрестка. Налево уходила дорожка в столовую, направо – тропинка в недостроенный корпус, а прямо в центр лагеря вела некогда широкая аллея пионеров-героев. Вокруг грудились сломанные плиты, но возле клумбы, в самом центре перекрестка, уцелел крохотный пятачок. «Ведь это же было здесь! Да, точно, на этом самом месте!» – улыбнулась Влада ,вспомнив, как поздней ночью, пока весь лагерь спал, чертила белым мелом самую красивую на свете букву – «В». Тогда, следующим утром, идущие на завтрак ребята гадали: что это за контур вокруг буквы? Рылькин из второго отряда смекнул: – Это ж яблоко, ребят! – Что за сорт яблок такой на «В»? Вадимовка, может? – предположил Вася Петлицын. – Сам ты Вадимовка! Васюган это! – оспорил Рылькин и, глядя на Петлицына, захохотал: – Васюган! А Васька вдруг раскраснелся. Никому и в голову не пришло, что вместо контура яблока здесь должно было быть сердце. Это Владка, узнав среди ночных шорохов звук любимых шагов, так застеснялась, что рука её дрогнула, и получилось то, что получилось: яблоко. Поддев носком сапога обломок плитки, Влада огляделась вокруг. Время не пощадило ни аллею, ни клумбу. Везде валялись ржавые перекрученные балки – остатки каркаса ворот, гнилые доски и щепки, куски кирпича… Куски кирпича! Она схватила тот, что поострее, и присела на корточки. Уверенным движением начертила огромную, красивую, с завитушками «В» и заключила ее в сердце. Снова в кривое и кособокое, но её, Владино, сердце. Циничная,взрослая Владислава уняла скепсис и мысленно кивнул себе юной – пусть то, что должно здесь остаться, останется. Воспоминания влекли его дальше по аллее пионеров-героев. Вдалеке виднелась широкая лестница в три ступеньки, ведущая к главной площади лагеря. Запустение, царившее на аллее, напомнило Владе кладбище. Она будто бродила по нему, старому и заброшенному – то тут, то там, точно надгробия, торчали из зарослей замшелые памятники и постаменты. Когда-то грозно смотрящих на запад статуй было семь, когда-то Владислава, как тысячи других пионеров, не только знала имена и подвиги этих детей, но и всеми силами стремился быть похожей на них и брала пример. А спустя десяток лет забыла даже лица, с трудом узнав одного только Леню Голикова Влада шла дальше по разрушенной аллее. Определить, что когда-то здесь стелился ровный светло-серый асфальт, можно было только по его крошеву в густой траве. Влада все брела и брела мимо разрушенных постаментов и с жалостью смотрела на гипсовые руки, ноги и головы, торчащие из зарослей. Её встречали безжизненные потемневшие туловища с вывернутыми наружу арматуринами и потертые таблички с именами. Табличек сохранилось всего три: Марат Казей, Валя Котик, Толя Шумов. А вот в конце аллеи, рядом с лестницей, уцелела доска почета. Когда-то она была застеклена, сейчас разбитое стекло торчало острыми осколками по углам. Зато благодаря небольшому козырьку над доской некоторые надписи оставались видны довольно хорошо и даже сохранились три черно-белые фотографии. «Смена № 3, август 1997года. Заслуги и достижения», – прочитала Влада в самом верху доски. Значит, вот когда была последняя смена. Неужели лагерь проработал всего ш пять лет с тех пор, как она приезжала сюда в последний раз? Поднимаясь по лестнице, ведущей к площади, Влада чувствовала , как её сердце замирает от нахлынувшей тоски. Не страшно, когда старое заменено новым; страшно, когда старое просто забыто и брошено. Но еще хуже от того, что она сам все забыла и бросила, а ведь когда-то искренне клялась помнить и детей-героев, и пионерию, и особенно «В». Ну почему же она нашла эту проклятую Горетовку только сейчас? Почему только сейчас вернулась ? Черт с ними, с заветами Ленина, красными знаменами, клятвами, которые её заставляли давать! Как же она допустила, что не сдержал слова, данного единственному другу? Влада споткнулась об обрывок выцветшего щита с надписью «Наше будущее светло и прекрасно». – Да не очень-то оно светло и совсем не прекрасно, – буркнула она, переступая последнюю ступеньку. Самое главное место лагеря, как и все остальное, выглядело плачевно. Площадь была завалена мусором и опавшими листьями, сквозь дыры в асфальте к бледному солнцу пробивались пучки бурьяна. В самом центре, среди каменного крошева, валялся обезглавленный памятник Зине Портновой, пионеру-герою, чьим именем назывался лагерь. Владислава узнала ее и выругалась сквозь зубы – девочку, пусть и гипсовую, было очень жаль. Она ведь совершила настоящий подвиг, за что с ней так обошлись? Она хотела бы поставить ее на ноги, но сделать этого не могла – из отбитых голеней торчали ржавые железные крепежи. Влада прислонилась животом к постаменту, поставила рядом голову и обернулась посмотреть на единственное, что уцелело на площади, – голый флагшток, который так же, как двадцать лет назад, гордо устремлялся в небо. *** Отряды подтягивались на площадь и занимали свои места. В солнечных лучах кружили пылинки, в воздухе ощущалось одухотворение. Пионеры стояли счастливые от новых встреч со старыми друзьями. Вожатые командовали подопечными, окидывали площадку строгими взглядами, в которых нет-нет да и проблескивала радость. Директор хорохорился – за весну удалось отремонтировать аж четыре корпуса и даже почти закончить строительство нового. И только Владка была снова не такой, как все, одной ей за пять лет осточертел этот лагерь, одной ей веселиться не хотелось. Даже как-то обидно стало и отвлечься не на что. А нет, кажется, нашлось на что. Справа от флагштока в окружении пятого отряда стоял новый вожатый. В синих шортах, белой рубашке, красном галстуке и очках. Студент, может быть, даже первокурсник, самый молодой из вожатых и самый напряженный. Душистый ветер приглаживал выбившиеся из-под алой пилотки волосы, на бледных ногах краснели свежерасчесанные комариные укусы, сосредоточенный взгляд гулял по детским макушкам, губы непроизвольно шептали: «Одиннадцать, двенадцать, три… тринадцать». Кажется, его звали Володя – Влада слышала что-то такое возле автобуса. Протрубил горн, взлетели руки в пионерском салюте, на сцену поднялось руководство лагеря. Воздух сотрясли слова приветствия, загремели пафосные речи про пионерию, патриотизм и коммунистические идеалы, тысячу раз повторенные, заученные Владой слово в слово, хоть пересказывай. Она старалась не хмуриться, но ничего не получалось. Она не верила ни улыбке старшей воспитательницы, ни ее горящим глазам, ни пламенным речам. Ей казалось, что ничего настоящего ни в них, ни даже в самой Ольге Леонидовне не было – иначе зачем повторять одно и то же? У искренности всегда найдутся новые слова. Владиславе вообще казалось, что все в её стране живут по инерции, по старой привычке произносят лозунги, дают клятвы, но в глубине души ничего не чувствуют. Что все это – напускной пафос. Что одна она,Владка, настоящая, а другие – особенно этот Володя – роботы. Нет, ну разве такой кадр, как он, мог быть живым человеком? Весь из себя идеальный, умница-комсомолец, его будто в оранжерее вырастили под колпаком! Ну правда ведь как с плаката: высокий, опрятный, собранный, ямочки на щеках, кожа сияет на солнце. «Вот только с шевелюрой неувязочка вышла, – злорадно хмыкнула Владка, – не блондин».  – думала Владислава, – «у нормальных людей волосы на ветру колом стоят.» *** Влада угрюмо покачала головой, еще раз обводя взглядом площадь. Время не щадит ничего и никого – вот и место, такое родное, потому что именно здесь Влада впервые увидела своего «В», зарастало лесом. Пройдет лет десять, и тут будет совсем уже не пройти сквозь ветви густого ясенелистого клена, а случайного путника не на шутку испугают выглядывающие из поросли части гипсовых тел пионеров. Или будет еще хуже: стройка доберется сюда, лагерь снесут, а на столь дорогих Владиному сердцу местах вырастут коттеджи. Влада пошла в западный угол площади, к дорожке, по которой вожатые уводили младших пионеров после линейки. Дорога вела её дальше, к реке, но она стояла на месте и выискивала теряющуюся в траве тропинку. Ориентируясь больше на память, чем на то, что видели глаза, узнал развилку: слева виднелись очертания спортплощадки и корта, а справа, чуть подальше, можно было рассмотреть остатки корпусов малышни. Но Владислава повернула обратно, на площадь, и направилась в другую сторону, к эстраде и кинозалу. Она брела, озираясь на высокие деревья, и ему казалось, что все вокруг – какой-то странный сон. Она вроде узнавала эти места: вон там, на возвышении, виднелись щитовые, а если пройти дальше, можно оказаться у кладовых. И, воскрешая в памяти картинки, переживал щемящее чувство – теплое и родное. Но в то же время к ей примешивалась горечь: все здесь стало чужим и незнакомым. Вскоре она оказалась на эстраде – месте, где началась её история, их история. Недолгая, но такая яркая, что согревала своим светом огромную часть ее жизни. Огороженная низеньким повалившимся забором танцплощадка с ракушкой-сценой когда-то была украшена красными флагами и расписными плакатами «Слава КПСС» и «Мы – юные ленинцы», старыми даже для Владиного времени. Под ногами валялся рваный, выцветший, грязно-оранжевый плакат-растяжка со стихами. Стоя на рваной тряпке, Владислава посмотрела вниз. Прочла, что смогла разглядеть: «Как повяжешь галстук, береги…» – и отвернулась. Справа от сцены традиционно висела одна из копий распорядка дня. Теперь единственная сохранившаяся строчка сообщала, что четыре тридцать – это время для общественно полезных работ. Слева, на самом краю танцплощадки, все еще высился Владин наблюдательный пункт – величественная трехствольная яблоня. Когда-то увешанная тяжелыми плодами и гирляндами, а теперь высохшая, искореженная и поломанная. На нее уже не удалось бы взобраться – рухнет. Впрочем, Владка и раньше падала с нее – двадцать лет назад, когда по поручению вожатой вешала на дерево пестрые электрические гирлянды. *** После торжественной линейки она заселилась в корпус, затем телом, но не головой присутствовала на собрании отрядной дружины, а после обеда сразу пошла на спортплощадку знакомиться с новыми ребятами и искать товарищей с прошлых смен. По радио приветствовали всех новоприбывших. Передали, что метеорологи сильных осадков в ближайшую неделю не обещают, пожелали активно и полезно отдыхать и наслаждаться солнцем. Владка моментально узнала зычный голос Митьки – он играл на гитаре, хорошо пел и в прошлом году так же вещал из радиорубки. Среди новых лиц мелькнуло несколько знакомых. Возле теннисного корта щебетали Полина, Ульяна и Ксюша. Владка заметила их еще на линейке – снова они в одном отряде, пятый год подряд. Она помнила их сопливыми десятилетками – между Владиславой и девочками сразу почему-то не заладились отношения. Теперь они вчетвером , стали настоящими девушками… Но даже несмотря на это Влада не проникся к ним симпатией, упрямо продолжая недолюбливать этих трех говорливых сплетниц. Валя и Зоя – соотрядницы, закадычные Владины подружки, синхронно помахали ему. Она кивнула в ответ, но подходить не стала – сейчас засыплют вопросами о том, как у неё год прошел, а Владка совсем не хотела отвечать, что «как всегда, не очень», а потом еще объяснять почему. Этих девочек она тоже знала с детства. Единственные, с кем она более или менее общался. Валька и Зойка были скромными девушками -ботаниками, прыщавыми и смешными. С мальчиками не особенно дружили – не складывалось, зато Владу уважали. Она подкупала это их уважение сигаретами, которые они иногда вместе раскуривали, сбегая с тихого часа и прячась за оградой лагеря. Маша Сидорова тоже стояла неподалеку, растерянно оглядывалась по сторонам. Влада была с ней знакома уже четыре года. Она точила зуб на Полину, Ульяну и Ксюшу, была надменной и на Владку всегда смотрела свысока. Зато прошлым летом хорошо общалась с Олегом. Вот Олег был хороший , он очень нравилась Владке. Он дружил с ней и даже дважды приглашал танцевать на дискотеке. А еще Олег был один из немногих в прошлом году, кто не отвернулся от него после того случая… Влада отогнала от себя эту мысль, не желая даже вспоминать о том, что тогда произошло и как пришлось извиняться позже. Она опять оглядела спортплощадку, надеясь, что Олег где-то здесь, но его нигде не было. И на линейке она его не видела, и, судя по тому, как растерянно оглядывалась Маша вокруг, ища друга, надежды вовсе не осталось. Спросив у Маши об Олеге и получив ответ «Похоже, не будет», Влада сунула руки в карманы, насупился и побрела по тропинке вверх. Думала об Олеге: почему не приехал? Жаль, что они тогда подружились только к концу смены. Потом разъехались, и всё: Олег остался единственным светлым воспоминанием о «Ласточке» того года. Он рассказывал, что у его отца какие-то проблемы то ли с партией, то ли с работой… Говорил, что очень хочет приехать снова, но не знал, получится ли. И вот – не получилось, видимо. Владка раздраженно пнула нижние ветки пышного куста сирени, что рос у электрощитовых. Она не любила ее приторный, липнущий к носу запах, но забавы ради остановилась и стала выискивать пятилистные цветочки: когда-то мама рассказала, что, если найти такой и прожевать, загадав желание, оно обязательно сбудется. Знать бы еще, что загадывать. Раньше, год-полтора назад, были и мечты, и планы, а теперь… – Конева, – раздался сзади строгий голос вожатой Владиного отряда, Ирины. Влада обернулась. На неё подозрительно смотрела пара ярко-зеленых глаз. – Что ты тут одна бродишь? Ирина вот уже третий год была вожатой в её отряде. Строгая, но добрая невысокая брюнетка, одна из немногих в «Ласточке», кто находил с Владой общий язык. Владислава втянула голову в плечи. – Цветочками любуюсь.Ира Петровна. Владка была единственной, кто принципиально называл ее по имени и отчеству, не догадываясь о том, что Иру это очень обижало. – Конева!  Ты нарушаешь общественный порядок! Хорошо, что я тебя увидела тут, а если бы кто-то из старших воспитателей? Владка знала, что вожатая никому на неё не пожалуется. Во-первых, ласковая даже в строгости, Ира почему-то жалела её, а во-вторых, за непослушание подопечных вожатые сами могли получить выговор, вот и старались все решить, не привлекая начальство. Она вздохнула и уперла руки в бока. – Ну ладно, раз уж ты тут бездельничаешь, у меня есть для тебя важное общественное задание. Сейчас найди Алёну Муравьёву в третьем отряде – она такая рыжая и в веснушках. Пойдете с ней к завхозу, попросите две лестницы и несите их к эстраде. Там я вам выдам гирлянды, нужно будет развесить для вечерней дискотеки. Все понятно? Владка немного огорчилась: планировала на речку сходить, а теперь вместо этого на лестнице балансируй. Но кивнула. Неохотно. А Ирина прищурилась: – Точно все понятно? – Точно, Марьива… Тьфу ты… Так точно, Ира Петровна! – Влада щелкнула каблуками. – Конева, ты допаясничаешься, мне твои шуточки еще с прошлой смены надоели! – Извините, Ира Петровна. Все ясно. – Иди, безобразница. Да побыстрее! Алена Муравьёва оказался не только рыжий и веснушчатой , но и лопоухой. Она тоже не первый год приезжала в этот лагерь и тараторила без умолку о прошлых сменах. Хаотично перескакивала с темы на тему, упоминала имена и фамилии, то и дело спрашивая: «А этого знаешь? А вот того помнишь?» И торчали у Алёнки не только рыжие кудряшки да уши, но еще и зубы, особенно когда она улыбалась,а улыбалась она всегда. Из Алёнки буквально били энергия и жажда жизни, она была смешной и солнечной.И ужасающе деятельной. «Ужасающе» потому, что Муравьёва была из разряда тех людей, которые способны утопить рыбу. Поэтому каждый человек в лагере, прежде чем дать ей задание, очень и очень хорошо думал и взвешивал. С гирляндами они справились довольно быстро. Уже через час несколько окружающих деревьев были обмотаны ими, по сцене протянули и закрепили самые красивые «свечки». Оставалось только на яблоню забросить провода. Владка окинула дерево профессиональным взглядом и полеза на стремянку. Любимую яблоню хотелось сделать не только самой красивой, но и самой удобной – чтобы, тайком лазая по ней, не зацепиться за провод. Держа лампочку в одной руке, второй схватившись за толстый сук, Ю Влада переступила со ступеньки на ветку, намереваясь закрепить гирлянду повыше. Раздался сухой треск, затем вскрик Алёны, потом Владке оцарапало руки, картинка перед глазами смазалась на пару секунд, затем в спине и пятой точке вспыхнула боль, а в довершение всему в глазах ненадолго потемнело. – Мамочки! Конева! Владка, Влад, ты как, ты живая? – Ира склонилась над ней, прикрывая руками рот. – Живая… – прокряхтела она, садясь и держась за спину. – Ударилась больно… – Что болит, где болит? Рука, нога, где? Здесь? – Сломала! – Что сломала? Влада, что?! – Да гирлянду эту сломала… – Да бог с ней, с гирляндой, главное… Влада привстала. Все двадцать человек, готовивших площадь к празднику, окружили пострадавшего и выжидательно уставились на него. Потирая ушибленную руку, Владка, старалась уменьшить боль . – Да что вы говорите? «Бог с ней»? – вмешалась старшая воспитательница, суровая Ольга Леонидовна, второй год подряд точащая на Владку зуб. – Как это понимать, Ирина?! Гирлянда – имущество лагеря, кто за нее платить будет? Я? А может, ты? Или ты, Конева? – А что я сделаю, если у вас лестницы шаткие? – Ах, лестницы шаткие? А может, это все-таки ты виновата, разгильдяйка? Только посмотри на себя! – Она строго ткнула пальцем Владе в плечо. – Галстук – ценнейшая для пионера вещь, а у тебя он грязный, рваный и повязан криво! Как не стыдно в таком виде по лагерю… Да что по лагерю – на линейку в таком виде явился! Владка взялась за кончик красной ткани, быстро посмотрел – и правда грязный. Испачкался, когда падала с яблони? Владислава начала оправдываться: – На линейке галстук был правильно завязан, он сбился, потому что я упала! – Потому что ты бездельница! – Ольга Леонидовна брызнула слюной. Влада оторопела. Не найдя, что ответить, она молча стояла и слушала, как она её хает. – Пионерию два года как переросла, красивая шестнадцати летняя девушка , а в комсомол вступать даже не думаешь! Или что, Конева, не берут? Не заслужила? В общественной деятельности не участвуешь, отметки из рук вон плохие – конечно не берут, какая же из хулиганки комсомолка! Владе бы сейчас радоваться – наконец вывела воспиталку на откровенность, да еще и при всем честном народе, – но ее последние слова всерьез обидели. – Никакая я не хулиганка! Это у вас тут хлипкое все, скрипит, а вы… а… а вы… Вся правда была готова слететь с языка. Владислава встала на ноги, набрала воздуха в легкие, собираясь ругаться , и… вдруг задохнулся – кто-то увесисто ткнул её в ушибленную спину. Это была Ира. Она выпучила глаза и шикнула: «Тихо!» – Что же ты остановилась, Владислава? – сощурилась воспитательница. – Продолжай, мы все тебя очень внимательно выслушаем. А потом я позвоню родителям и такую характеристику для тебя напишу, что ни комсомола, ни тем более партии тебе не видать как своих ушей! Ольга Леонидовна, очень худая и очень высокая, нависла над ней, зашевелила бровями, сверкнула гневом из глаз, видимо, пытаясь её ослепить, и никак не унималась: – Всю жизнь будешь полы мести! И как тебе не стыдно такую фамилию позорить? – Ольга Леонидовна, но вы ведь нам сами говорили, что нельзя на ребенка кричать. – Ира осмелилась ее пристыдить. Вокруг уже и так собралось много народу. Слыша ругань, подходили и другие, а воспитательница при всех кричала на вожатую, а теперь и на Владку. – А с ней другие методы не работают! – парировала старшая воспитательница и продолжила обвинять Владу: – В первый же день устраиваешь погром в столовой, теперь вот ломаешь гирлянды! – Это случайно вышло, я не хотела! Влада чуть не плакала. Она правда не хотела ничего такого устраивать, а тем более в столовой. На обеде, когда относила грязную тарелку, Владка перебила половину посуды. Случайно уронила свою на стопку других тарелок, тоже грязных, составленных абы как. Тарелка поехала вниз, скатилась на другие, которые тоже поехали, и все это безобразие со страшным грохотом рухнуло на пол и разбилось. Конечно, все заметили, пол-лагеря сбежалось на шум, а она стояла, разинув рот. Не хотела она такого внимания! Влада вообще никогда не хотела внимания, даже в сельпо в соседнюю деревню бегала одна, лишь бы было тише. И сейчас тоже: грохнулась с яблони, ее отчитывают за какую-то лампочку, и все на это смотрят. Даже те, кто должен своими делами заниматься, стоят и смотрят, а претензии как бездельнику предъявят одной только Владке! – Ольга Леонидовна, пожалуйста, простите на первый раз, – снова вмешалась Ира. – Владислава – хорошая девочка , он повзрослела, исправился с того года, правда, Влада? Она ни при чем, это лестница шаткая, её бы в медпункт… – Ирина, это уже чересчур! Как тебе не стыдно мне, коммунистке с тридцатилетним стажем, врать прямо в глаза?! – Нет, я не… – Я без твоих подсказок видела, что Конев с лестницы на ветку полез. Выговор тебе, Ирина, строгий! Будешь знать, как покрывать диверсантку! – Да что же вы, Ольга Леонидовна, какая диверсия! – Одного выговора мало, еще добавить? – Нет. Конечно нет. Просто Влада – она ведь еще ребенок, у неё энергии много. Её бы эту энергию направить в правильное русло… – Хороший ребенок – уже давно девушка ! – Она девочка творческая, её бы кружок поактивнее, – продолжала канючить Ира Петровна. – Вот спортивная секция у нас есть, да? Или вот… театральный кружок открылся. Пожалуйста, дайте ей шанс, Ольга Леонидовна! Под мою ответственность. – Под твою ответственность? – оскалилась старшая воспитательница. Владка было подумала, что это провала, но вдруг Ольга Леонидовна обернулась, взглянула на Володю и хмыкнула. Володя, который как раз вытаскивал аппаратуру для дискотеки из кинозала, услышав свое имя, побледнел и нервно моргнул. – Ладно… Под твою персональную ответственность до первого предупреждения. – Она взглянула на Владу: – Конева, если хоть что-то пойдет не так, отвечать будете оба. Да-да, ты не ослышался, за твои промахи будет наказана Ирина, может, хоть это тебя остановит. Володя! – Она крикнула ему, а тот отступил на шаг назад, будто со страху. Вдруг его острый взгляд переметнулся на Владу, и Володя вмиг изменился – разрумянился, расправил плечи и смело шагнул к воспитательнице. – Да, Ольга Леонидовна? – Принимай новую актрису.А чтобы не вздумала филонить, если с кружком тебе потребуется помощь, расширим обязанности Коневой . О её успехах докладывать ежедневно. – Хорошо, Ольга Леонидовна. Конева… Влада, кажется, да? Репетиция начнется в кинозале сразу после полдника. Пожалуйста, не опаздывай. «Па-а-ажалуйста», – мысленно передразнила Владка, хотя Володин голос оказался красивым. Чуть ниже стандартного баритона, шелковистый, приятный, но совсем не певчий, не поставленный. И из-за того что Володя вычурно тянул «а», его строгий тон показался Владе смешным и немного раздражающим. Вблизи вожатый перестал казаться испуганным, наоборот, когда он подошел поближе и посмотрел на Владу , будто переменился – деловито поправил за дужку очки, вздернул подбородок и чуточку свысока взглянул на неё . Владка,достававшая Володе до груди, качнулась на пятках и сообщила: – Поняла, буду вовремя. Володя кивнул и посмотрел в сторону – на ребят, копошащихся с проводами у динамиков. И, строго прикрикивая на ходу: «Ну что вы делаете! Это провода от цветомузыки!» – бросился к ним. Влада отвернулась.Танцплощадка гудела, как растревоженный улей. Деловитые пионеры снова принялись заниматься кто чем: что-то вешали, что-то чинили, красили, мыли и подметали, а позади Владки, на эстраде, натужно скрипели веревки. Ребята собирались вешать плакат-растяжку, который лежал на сцене. Завхоз Саныч скомандовал громовым голосом: «Тяни!» Веревки вжикнули, и над самой Владиной головой взлетела широкая ярко-алая тканевая полоса с белоснежной надписью. Влада хмыкнула, дёрнула порядком ободранный краешек своего пионерского галстука и с презрением проскандировала надпись: «Как повяжешь галстук, береги его! Он ведь с красным знаменем цвета одного!»