Часть 2(Натуральный балаган)

Лёгкий ветерок принёс со стройки удушливый запах жжёной солярки. Он казался настолько чуждым для этого места, что хотелось от него скрыться. К тому же дождь, до сих пор только накрапывавший, усилился. И Влада немедля отправилась в кинозал. Не будь ядовитого ветра и холодного дождя, она всё равно не смогла бы не свернуть туда, ведь это место больше других полнилось воспоминаниями того лета. Кинозал стоял рядом с эстрадой — он был одновременно и театром, и танцполом, где в пасмурные вечера проводились дискотеки. Высокое деревянное здание сохранилось на удивление хорошо, только большие окна зияли чёрными провалами с торчащими осколками в рамах. Ступеньки кинозала скрипели точно так же, как два десятка лет назад, в первый вечер их знакомства. В глубине души Влада даже порадовалась скрипу — так ли часто услышишь ничем не искажённые звуки из детства? Вот бы ещё услышать микрофон с колонками : нежную глубокую «Колыбельную» — лейтмотив того лета. Это здание всегда ассоциировалось у Влады с музыкой: и раньше, когда ноты звучали здесь каждый день, и сейчас, когда в кинозале царила мёртвая тишина. Но почему этот зал даже в безмолвии продолжал напоминать о ней, Влада не понимала. Снаружи дом сохранился неплохо, а внутри — так себе. На окнах колыхались плотные, изъеденные молью шторы. Утеплённую войлоком дверь выбили, из пустого проёма внутрь полутёмного зала падала полоса дневного света. Она расстилалась по спинкам зелёных зрительских кресел, до сих пор стоявших ровными рядами. Она падала на голую стену, оттеняла фактуру облупившейся краски. Освещала бурый, грязный пол. Взгляд следом за лучом упал на выбитые паркетные досочки, и Влада поняла, отчего именно музыка стала для нее такой яркой ассоциацией. Россыпь бурых брусков где-то лежала кучкой, а где-то ровным рядом — точь-в-точь как выбитые фортепианные клавиши. «Колыбельная» — красивая песня, вот бы снова спеть. Сцена. Слева, на месте, где тем памятным вечером сидел Володя, теперь росло деревце — тонкая, совсем молодая берёзка пробилась через фундамент наружу, выломала истлевшие доски и потянулась к свету, к провалу в потолке, через который в тёмный зал попадали косые бледные лучи. Необычайно пушистая крона лишь подчёркивала пустоту справа. Эта пустота резала Владе глаза, она отчётливо помнила, что раньше там стояли колонки. Ступая по досочкам. направилась к берёзке. Только коснулся чуть пыльных листочков, как поняла: она ни за что не хочет уходить отсюда. Вот бы остаться здесь дотемна, смотреть на берёзку и ждать, когда откроется тяжёлый занавес и актёры выйдут на сцену. Она прислонила лопату к стене, села в ветхое зрительское кресло, оно заскрипело. Влада улыбнулалсь, вспомнив, как в вечер первой репетиции пол жалобно выл под ногами, когда Влада мялась перед обитой войлоком дверью, что валялась сейчас на крыльце. Как же она тогда злилась на Иру Петровну, как злилась! *** «Ну Ира, ну Петровна, ну на кой ляд мне сдался этот театр?!» Настроение у Владки было хуже некуда — ещё бы, при такой толпе народа её и отругали, и выставили полной дурой. Чёрт бы побрал и эту Ольгу Леонидовну вместе со своими нравоучениями! Владка весь день гневалась, обижалась и пыталась найти причину, чтобы не идти на репетицию. Но отвертеться не получилось, пришлось унять свои капризы, ведь Влада понимала, что не пойди она вечером в театр — подведёт Иру Петровну, которая отвечает за неё головой. Но злость-то никуда не делась! Владка даже намеревалась грохнуть дверью, чтобы всем показать, что думает об этой дурацкой самодеятельности. Но только замахнулась, только тихонько скрипнула ступенькой, как замерла на пороге. Володя был один. Сидел слева на самом краю сцены, читал что-то в тетрадке и грыз грушу. Рядом стоял радиоприёмник, шипел и скрипел от постоянных радиопомех, пытался играть «Канон» Пахельбеля. Володя, слыша, что помехи опять перебивают звуки фортепиано из динамиков, клал тетрадку на колени и, не глядя, поворачивал антенну. Владка обомлела — таким этот Володя показался ей простым и даже трогательным. Без тени бравады, сосредоточенный и ссутуленный, вожатый сидел прямо на полу и болтал ногой. Он хрустнул грушей, задумчиво прожевал, проглотил — чуть не поперхнулся и вдруг тряхнул головой — похоже, в тексте что-то не понравилось. Очки сползли на кончик носа. «Ещё бы не сползали, на таком-то ровном», — заметила про себя Влада и кашлянула. Случайно. Она бы ещё постояла, посмотрела,полюбовалась и позавидовала Володе — не носу, разумеется, а груше — уж очень она их любит. Володя поднял голову, бросил тетрадь, рефлекторно устремил указательный палец себе в лицо, но вдруг передумал, разжал руку и аккуратно, со слегка надменным видом, поправил очки за дужки. — Привет. Уже вернулся с полдника? Владка кивнула. — А где это груши раздают? В столовой нет ничего… — Меня угостили. — Кто? — автоматически спросила Влада, вдруг это ее знакомый, тогда можно было бы за так выпросить или на что-нибудь обменять. — Маша Сидорова. Она у нас на поёт, скоро придёт. Давай поделюсь? — и протянул ее ненадкусанную половину груши, но Владка помотала головой. — Не хочешь — как хочешь. — Так, и что я буду здесь делать? — поинтересовалась Влада, поднявшись на сцену и деловито скрестив руки на груди. — Сразу к делу, да? Хороший подход, мне нравится. Действительно, что же ты будешь делать?.. — Володя встал на ноги и задумчиво уставился в чистый белый потолок. — Смотрю сценарий, думаю, какую тебе дать роль, но представляешь, нет для тебя — здоровенного лба — роли. — Как это нет? Совсем? — Совсем, — Володя уставился ему в лицо. — Может, дерево… ну или волк… В любом детском спектакле есть либо волк, либо дерево. — Дерево? — Володя усмехнулся. — У нас будет тайник в полене, но это реквизит, а не роль. — Ты всё-таки подумай над этим. Уж что-что, а полено я сыграю отлично, профессионально даже. Показать? Не дожидаясь ответа, Владка легла на пол плашмя и вытянула руки вдоль туловища. — Как тебе? — спросила, приподнявшись и глядя на Володю снизу вверх. — Не смешно, — сухо отрезал тот. — Ты кое-чего не понимаешь. У нас не юмористический спектакль, а драма. Даже трагедия. У лагеря в этом году юбилей — тридцать лет со дня основания, Ольга Леонидовна говорила на линейке. — Ну, говорила, — подтвердил Юрка. — Так вот. То, что лагерь носит имя пионера-героя Зины Портновой, ты, конечно, сам знаешь. А то, что первым массовым мероприятием здесь был спектакль о жизни Портновой, — это должно быть для тебя новостью. Так вот, именно этот спектакль мы поставим на дне рождения лагеря. Так что полено, Влада, не в этот раз. Говорил Володя вдохновенно, с видом человека, намеревающегося сделать что-то особенное и значимое. Но Владку не проняло. — Фу! — скривилась она. — Скучно… Володя сперва нахмурился, потом посмотрел на неё оценивающе и наконец ответил: — Нет уж, скучно не будет — во всяком случае, тебе. Раз роли не нашлось, будешь мне помогать с актёрами. А что? Тут у нас, кроме меня, всего один взрослый — Маша. Кстати, она ведь из твоего отряда. А остальные все малыши. Если с девочками справляться не надо, они сами по себе послушные, то мальчики прямо-таки бешеные. Тут не просто глаз да глаз, тут и авторитет нужен. — Пф… Ну и пусть Маша с ними нянчится, я им что, мамочка? — Говорю же, Маша не справится одна. — И с чего это ты взял, что я соглашусь? Володя тяжело выдохнул: — Согласишься. Потому что у тебя нет выбора. — Да ну? — Ну да. На твоём месте я бы лучше подтянул свою дисциплину… — А то что? — А то, что если опять натворишь бед, тебя просто выгонят из лагеря! — Володя повысил тон, в его голосе прозвучали сердитые нотки. — Я серьёзно. Знаешь, как сегодня Ирину отчихвостили за гирлянду? И кстати, Ольга Леонидовна просила тебе напомнить, что это было последнее предупреждение. Владислава даже не нашла, что на это сказать. Вскочила, заходила кругами. Потом остановилась как вкопанная, задумался. Скучно ему в лагере? Ну да. А уезжать хочется? На самом-то деле не очень. Сказать по правде, Владка не могла определиться с тем, чего хотела,но вылетать из лагеря с позором… Она-то ладно, пусть с позором, а Ира Петровна как? С выговором в личном деле и ужасной характеристикой? Хороша, мало того что за вожатской юбкой пряталась, так ещё и подвела её, Иру. Нет, такое точно не входило в Владины планы. — Поручились, значит, и теперь шантажируете? — пропыхтела она, начиная злиться то ли на них, то ли на саму себя. — Никто тебя не шантажирует и уж тем более не хочет выгонять. Просто веди себя хорошо, слушайся вожатых, помогай. — Слушаться? — прошипела Влада. Она почувствовала себя загнанной в угол. Казалось, что все вокруг сговорились и теперь ищут повод и способы, как бы насолить посильнее, как бы забраться поглубже в самые мысли и чувства, как её затравить, задушить… Только приехала, а на неё уже набросились, обвиняют, ругают, поучают. Это несправедливо! Совершенно не соображая, что несёт, Влада будто с катушек слетела. Хотелось выплеснуть задавленный гнев, хотелось ломать и крушить всё на своём пути. — Да кто вы все такие, чтобы я вас слушалась? Ха! Да я вам покажу, я тебе покажу! Спектакль, значит? Да я вам такой спектакль устрою, мало не покажется! — Грозится ещё, — хмыкнул Володя. Его совершенно не тронула Владина тирада. — Ну и устраивай. Тебя выгонят, и поминай как звали. А за спектакль кого накажут? Тебя? Нет, меня! Только я-то тут при чём? При том, что правду сказал? А будто ты сама не знала, что застряла у администрации костью в горле. Непонятно, как тебя вообще сюда определили. — Я ничего плохого не делала! — выпалила Владка и вдруг скисла. — Это всё… оно всё само: и тарелки эти, и гирлянда… я не хотела! И насчёт Иры не хотела… — Ясное дело, что не хотела, — Володя произнёс это так искренне, что у Влады вытянулось лицо. — В смысле? — Я верю тебе, — кивнул он, — поверили бы и другие, если бы репутация у Влады Коневой была не такой плохой. После твоей прошлогодней истории сюда проверки как к себе домой ходят, одна за одной. Леонидовне только повод дай, она тебя выгонит. Так что, Влада… Ирина за тебя поручилась, а теперь и я отвечаю. Не подведи нас. На сцене справа стояли колонки и микрофон , а в центре — бюст вождя пролетариата. От досады Владке захотелось разбить голову Ленина об пол, чтобы разлетелась вдребезги, но она попыталась успокоиться и отдышаться. Подошла к Ильичу, облокотилась, приник лбом к холодной лысине и грустно так посмотрела на Володю. — Раз ты такой честный, скажи… Вы роль не даёте, чтобы я лицом на людях не светила и лагерь не позорила? — Что за глупости? Роли нет, потому что я пока ничего не придумал. Актёры у нас практически все маленькие, ты среди них будешь смотреться великаном в стране лилипутов, а по сценарию великанов у нас нет — Он улыбнулся. — Ты лучше скажи, что вообще умеешь? танцевать? Играть на каком-нибудь инструменте? Петь? Влада покосилась на микрофон, в груди неприятно кольнуло. Она насупилась и уставилась в пол: — Ничего не умею и ничего не хочу, — соврала, прекрасно понимая, что обманывает сейчас не столько Володю, сколько саму себя. — Ясно. Значит, вернёмся к тому, с чего начали — будешь мне помогать, а заодно подтянешь свою дисциплину и восстановишь репутацию. Разговор зашёл в тупик. Они молчали. Владка косилась левым глазом на нос Владимира Ильича, сдувала с него пылинки. Другой Владимир, не Ильич, а Львович, и не вождь, а худрук, снова уставился в тетрадку. Время шло, полдник, с которого Влада ушла раньше всех, закончился, в кинозал начали подходить актёры. Первой явилась Маша Сидорова. Улыбнувшись Володе и проигнорировав Владиславу, она легонько качнула бедром в юбке-солнышко и встала у микрофона. — Юрий Антонов, — объявила негромко. — «не забывай», — и, взмахнув волосами, начала петь. Влада закатила глаза — «Не забывай »! А ничего пооригинальнее Маша не могла придумать? “Не забывай” всем уже оскомину набила, каждый второй её поет. Тем временем Маша закончила и тут же начала по новой — видимо, чтобы Володя ещё немного постоял близко-близко и ещё поглядел одобрительно да поулыбался ей. Но ничего у Машки не вышло. Грохнув дверью, как хотела сама разгильдяй Влада, ватага юных актёров ввалилась в зал. Захватила и Володино внимание, и его самого. Оцепленный кольцом орущих детей — каждому непременно требовалось сообщить худруку что-то крайне важное, — Володя пытался их успокоить. Но вскоре пришлось успокаиваться ему самому — в зал явилась троица. Нет, не так, — Троица! Конечно, без отца, сына и духа… Хотя духом повеяло, но не святым, а парфюмерным. Полина, Ульяна и Ксюша, по первым буквам имён Владка называла их ПУК. Эти трое были живым воплощением символа трёх обезьян «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу», только наоборот — всё вижу, везде подслушаю и всем расскажу. Вот и сейчас они вошли в зал, шаря вокруг любопытными взглядами, и грациозно вспорхнули на сцену. Приодетые, расфуфыренные, с одинаковой помадой на губах и пахнущие одинаково — польскими духами «Быть может». Влада знала этот запах, потому что полстраны пользовалось такими же и даже у неё были такие же. Сперва она подумала, что Володя соврал про единственную взрослую в труппе, но только Владка взглянула на вспотевшего худрука, как поняла — тот сам удивился, что спектакль приобрёл такую популярность. А тут ещё Полина, совсем обнаглев, подхватила его под локоть. — Володя, а давай современное ставить? Я знаю такой интересный спектакль про любовь и, кстати, могу сыграть… — Девочки, а вы разве не в курсе, что набор уже окончен? — вмешалась бледная от злости Маша. Видимо, догадалась о том, что популярность приобрёл вовсе не спектакль, а вожатый. — Уходите, вы опоздали! — Н-ничего страшного. — Володя засмущался, аж щёки заалели. Ещё бы, столько красавиц вокруг и все глядят на него… Владислава тоже засмущалась бы. — В «Юных мстителях» было много девушек, оставайтесь. Найдём вам роли. Фрузы Зеньковой, например, у нас нет… — Ах так! Им, значит, найдём роли, а я — нянчись?! — взбесилась Влада. Её протест остался неуслышанным. К визгу детей присоединились и вопли взрослых, начался натуральный балаган. — А можно я буду костюмером? — пискнула Ксюша. — Я вам такие красивые платья сделаю. — Какие ещё красивые платья на войне? — возмутилась Влада. — Так спектакль про войну? — разочарованно протянула Ксюша. — А-а-а… — Ага! — рявкнула Владка. — Ясное дело, что про войну, про Портнову же. Пошла на спектакль, а о чём он, даже не знает… Володя! Почему я нянчиться должен? — Вовчик, ну давай современное! — не унималась Полина. — Давай «Юнону и Авось»! Маша, оставив пианино, верещала на соперниц, Влада верещала о несправедливости, дети верещали из-за спектакля — что-то придумали, — а Володя орал на всех, чтобы замолкли. Никто никого не слушал. — А кто говорил, что спектакль скучный. А, Уля? — растрёпанная от ярости Маша дёргала подол своего ситцевого платья. — А ты что ухмыляешься, Поль, будто не поддакивала? — А тебе-то что, боишься, что уведём? — язвила Уля. — Сам ты — мамка! — обижалась Влада. — Московское метро такое красивое… — хвастался толстенький мальчик из Володиного отряда. — Володя, Володя, Володя! Можно я, можно я скажу? Володя! — Малыши прыгали и хватали худрука за руки. — Да подождите вы. Ребята, по одному… — успокаивал их вожатый. — Я на самом краю платформы стоял, а поезда такие вжюх, вжь-жюх! Прямо на самом краю, вот как сейчас… Вжюх… — вертелся пухлый хвастун. — Саша, отойди от края сцены, упадёшь! — Вжь-жюх! — Мымра! — Можно я? — Это несправедливо! — Я буду костюмером. — Боже, да хватит! — Володин рык катком прокатился по залу, примял собой гомон. Стало тихо. Так, что можно было услышать, как пыль падает на пол. Как сердце стучит: бах-бах… Как Машка пыхтит. Все замерли, только пухленький хвастун вертелся на самом краю высокой, не ниже метра, сцены. Бах-бах… бах… Вдруг он подвернул ногу, нелепо раскинул руки в стороны и медленно, тяжело полетел вниз. У Владки ёкнуло сердце, Маша зажмурилась, у Володи запотели очки. Ба-бах! — А-а-а! Нога-а-а! — Са-а-аня… На хвастуна было больно смотреть, но на Володю ещё больнее. Как он забегал вокруг раненого, как у него задрожали руки, как он принялся себя проклинать: «Ну ведь могла бы предотвратить, могла бы…» Владка, хоть и сердилась на Володю, всё же первым пришёл на помощь. Растолкал актёров-зевак, мгновенно оказавшихся рядом с Сашей, процитировала героя модного иностранного фильма: «Отойдите все, у меня отец — врач!» — и встала на колени. Вообще-то , Владислава не шутила. Отец тысячу раз показывал ей, как проводить осмотр, вот Владка и осмотрела поцарапанную лодыжку и ободранное колено и с видом эксперта заключила, что больного требуется немедленно доставить в медпункт. Авторитетно заверила, что носилки не нужны. Володя попытался взять пострадавшего под руки, но тот зарыдал и наотрез отказался стоять на здоровой ноге. — Влада, помоги. Встань слева, я од… я один не… — пыхтел Володя. Вертлявый ревущий Сашка и без того весил не меньше вожатого, так ещё и сопротивлялся. — Мама! Ма-ма-а-а! — стенал он. — Давай! — старательно делая вид, что днём, при падении с яблони, у него ничего не было отбито и не болит. Хотя ей даже нагибаться было трудно. — Маша, ты за главную, — велел Володя. Маша победно зыркнула на соперниц. — Можно я буду костюмером? — вклинилась настырная Ксюша. — Да можно, можно, — раздражённо ответил Володя, но успокоился и напутствовал: — Читайте по бумажкам, я позж… Господи, Саша, я понимаю, что больно, но хватит так орать! *** Шли в медпункт медленно и долго, под аккомпанемент воплей пострадавшего. Только слепой не понял бы, что Саша верещит не от боли, а от страха и для привлечения внимания. Влада сосредоточенно молчала, думая только о своём копчике, Володя уговаривал: — Саня, ну потерпи, совсем чуть-чуть осталось. На вопли выбежала врач, закудахтала курочкой, засуетилась, принялась жалеть несчастного. Владу попросила отойти , а на вожатого глянула строго, даже зло. Влада, пожала плечами, не стала заходить в медпункт, вдруг Лариса Сергеевна поинтересуется, помогла ли мазь, и Володя узнает о травме. Мелочь, а неприятно. Но она всё-таки решила дождаться скрывшегося за дверью Володю. Хотела узнать, верным ли окажется её диагноз: безмозглость и немногочисленные ушибы, никаких вывихов и растяжений. Возле крыльца в зарослях цветущего шиповника стояла уютная лавочка. Влада легла на неё, уставилась в небо и, вдохнув полной грудью свежего, благоухающего цветами воздуха, поняла, как ей хорошо сейчас и как было душно в кинозале. Володя вышел минут десять спустя: подвинул Владкины ноги и устало плюхнулся на лавку. Тяжело вздохнул. — Ну как он? Жить будет? — лениво поинтересовалась Владислава, продолжая наслаждаться воздухом — до чего он хорош: чистый и прохладный, хоть пей. — Да там расцарапанная коленка и пара синяков — ничего серьёзного. И зачем было так орать? — Как зачем? — Влада приподняла голову, но садиться не спешила. — У вас ведь сегодня прослушивание, вот он и выделывался. Видимо, хотел показать все свои таланты разом. А ты бы на ус мотал — такой голосище зря пропадает! Володя улыбнулся, и на его усталом лице эта улыбка показалась такой искренней, что Владка удивилась — разве она стала её причиной? И обрадовалась, это приятно. Но улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. — Как мне все это надоело! — Володя потёр виски. — Что надоело? Командовать? — потянувшись, Влада убрала руки под голову, посмотрела в небо и сощурилась от его голубизны. - Только первый день в лагере, а уже всё надоело! За малышней следить, перед воспитателями за каждую мелочь отчитываться, нагоняи получать — и тоже за каждую мелочь! Ещё кружок этот театральный навязали… А сейчас так вообще — травма у ребёнка. — Так зачем ты поехал? Не знал, что будет сложно? — Знал… но не думал, что настолько. Когда ездил в лагерь пионером, мне казалось, что это нетрудно — подумаешь, за детьми последить? Да ещё и с пользой: тут тебе и зарплату платят, и отдых на природе, и жирный плюс в характеристику — для комсомола, да и, если удастся, в партию пригодится. А на деле-то всё не так. — Володя пододвинулся ближе, чуть склонился над Владкой. — Мне сунули самый младший отряд, якобы с маленькими легче. А с ними, наоборот, одни нервы! Я по три раза в час их пересчитываю, они бегают от нас со второй вожатой и совершенно не слушаются. Мне что, орать на них в самом деле? — Почему бы тебе не орать, если орёт даже старшая воспитательница? Педагог, чтоб её… — Владислава нахмурилась. — Зря она так сделала, конечно, — кивнул Володя. — Сама же учила — не повышать на ребёнка голос, но если придётся ругать, то не его самого, а его проступок. И самое главное — не при других. — Это она так говорила? — Владка хохотнула. — Во дела… — Она, лично. Но это было до того, как вчера проверка нагрянула и выявила кучу замечаний. Они ходят теперь каждую смену. И угадай, из-за кого это всё? — Ой уж прям из-за меня! — не поверила Влада, но настроение начало портиться. — А кто додумался устроить разборки в пионерлагере? — Володя грозно сверкнул глазами, но порыв научить Владиславу уму-разуму сошёл на нет, как только вожатый взглянул на зелёный домик медпункта. Он тут же поник и превратился из воспитателя в обычного парня. Тяжело вздохнул, видимо, одно напоминание о травмированном Сашке тут же затянуло его в омут переживаний и проблем. Когда Володя заговорил снова, его голос прозвучал хрипло и безжизненно: — Мне пятый отряд завтра на речку вести. Не одному, конечно, со второй вожатой, Леной, а она поопытнее будет. Плюс на пляж придёт физрук, тоже поможет следить за детьми. И лягушатник им уже отгородили, всё как положено. А я всё равно боюсь до ужаса. И Лена тоже боится. Она рассказывала, что её знакомую вожатую судили в прошлом году — у неё девочка в реке утонула. Днём, у вожатых на виду… Сегодня мы на речку не успели — пока приехали, пока устроились, уже и дело к обеду. Но завтра — всё, на пляж вести. Моя бы воля, вообще к воде не подпустил! Владка поёжилась — да, на самом деле и в “Ласточке” когда-то бывали несчастные случаи, она слышала о таком. — Ну не унывай, — Владе захотелось подбодрить Володю, а то совсем поник. — Только начало смены, впереди ещё много времени, втянешься и привыкнешь. Вон Ира Петровна, например, уже не первый год вожатая, значит, есть что-то хорошее во всём этом? — Я пока из хорошего вижу только зарплату и характеристику, чтобы потом в партию… — Да сдалась тебе эта партия?! — вспыхнула Владка. — Уже второй раз про неё говоришь. Её по-подростковому раздражало в людях стремление жить по инерции, по указанному направлению, и нежелание хоть изредка шагнуть в сторону и сделать что-то не так, как их научили. Володя на это пожал плечами. — Сдалась, конечно! Влада, ты будто не знаешь — без партбилета ты ни работы хорошей… действительно хорошей не получишь, ни съездишь никуда. Да, политсистема не идеальна, в чем-то устаревшая, в чем-то избыточная, но рабочая ведь. — Чего? — Владка удивлённо вздёрнула бровь. От Володи она совсем не ожидала услышать нечто подобное. Тот как раз всем видом походил на человека, рьяно следующего указке этой самой «работающей» системы, а тут оказывается — избыточная, устаревшая… — А того. Только между нами, ладно? Не при Сталине, конечно, живём, но мало ли что… — Естественно! — она аж селе. Копчик потянуло, Влада скривилась. — Наверное, каждый прогрессивный человек недоволен, что у нас в стране все живут, как пятьдесят лет назад — пионерия, комсомол, партия. Я тоже не слепой, но другого выхода нет. — Не согласна! — Владислава даже выпрямилась и повернулась, чтобы смотреть Володе в глаза… — Выход всегда есть. Тот улыбнулся — немного надменно и снисходительно, но Владу снова почему-то обрадовала даже такая улыбка. — А ты вообще, Владислава, часто со всем не согласена. Но так тоже жить нельзя. Конечно, выход есть. В этом случае — делать что должен, идти в комсомол, потом в партию, какой бы бесполезной ты её ни считал. А упираться рогом и пытаться крушить несокрушимое — вот это действительно бесполезно. И Владка, на самом деле привыкшая со всеми спорить и быть несогласной, внезапно не нашла, что ответить. Признавать правоту Володи не хотелось, но в глубине души возникло понимание, что доля истины в его словах есть. Особенно в части бесполезности Владиного сопротивления. А ещё именно в тот момент изменилось Владкино отношение к Володе. Вожатый вдруг перестал казаться таким себе роботом и превратился в обычного человека — со своими переживаниями и проблемами, с которыми не всегда знал, как справиться.Владиславе нравилось, что их мысли в чём-то сходятся, и ей захотелось его поддержать. — А хочешь, я буду тебе помогать? — сказала она, поддавшись этому порыву. — В смысле? — Ну, хоть с той же малышней. То есть не только за театралами твоими следить, но и за отрядом. Вот завтра, когда на речку их поведёшь, хочешь, приду?.. — Владка запнулась, удивившись собственному пылу. — Ну, раз ты за них так переживаешь… — объяснила сконфуженно. Володя тоже удивился, но просиял: — Правда? Это было бы здорово! — Вдруг Володя всплеснул руками. — Что-то мы всё обо мне и моих проблемах. Нехорошо получается. Расскажи что-нибудь о себе. Но рассказать Владе о себе не дал громогласный вой из динамика, висящего на столбе. Но выли не иерихонские трубы, а горн, зовущий лагерь на ужин. И земля задрожала не от крушения вечных стен, а от топота пионерских ног. Подобно генералам, вожатые кричали своим армиям: «По двое в колонну стройся! Ша-а-агом марш!» Жизнь в лагере забила ключом. Только заслышав шипение из репродуктора, Владкин собеседник удрал в театр собирать труппу и вести её в столовую, а сама Владислава, кряхтя, поднялась и отправилась в медпункт — пусть Лариса Сергеевна ещё помажет. Ей, как-никак, завтра в купальники ходить. Владислава знала, что первый отряд завтра тоже отправят купаться, но почему-то, размышляя о синяке, она думала не о своём отряде, а о пятом. Точнее, о вожатом пятого отряда.