Часть 1

      Игра на духовом инструменте и женский голос, поющий по-английски.       Кихун не знал, сколько он проспал. Он помнил звуки джазовой музыки, играющей то ли во сне, то ли в соседней комнате. Такая приятная песня... такая красивая. Нечто подобное он когда-то слышал в исполнении уличного музыканта; он уже не помнит, в Ссанмундоне или в Сеуле. Он проснулся таким разбитым, словно вырубился на целые сутки. Тринадцать лет назад он регулярно так вырубался, когда приходил домой со своей тогдашней работы. Следить за временем было трудно. На территории Игры время существовало, только когда включался таймер на электронном табло. Знать, который сейчас час, не разрешалось. Он с трудом вычислял, какой сейчас день. Последнее, что Кихун увидел перед тем, как отключился — безжизненное лицо Чонбэ; глаза смотрели на него, как живые, только очень усталые. Так человек, приползший домой после ночной смены, глядит в одну точку, сидя в прихожей и не находя сил развязать шнурки.       Комната, в которую его отнесли, не была похожа на камеру пленника, хотя руки и ноги его были в наручниках. Нагнувшись, он увидел, что его щиколотки были прикованы к маленьким ножкам кресла, которые, в свою очередь, привинчены к полу. «Откуда у них наручники?» — рассеянно подумал он, пока не понял, какой это наивный вопрос. Здесь, на острове, ничто, абсолютно ничто, кроме пистолетов и этих наручников, не выдавало место, в котором люди страдают. Незнакомое помещение было до пошлости роскошным.       Никогда в жизни он не сидел на таком удобном кресле. Перед ним был монитор величиной с монитор из кинотеатра. Картинку демонстрировали темную, как в одном из современных ужастиков, где ничего не разглядишь… хотя нет — он быстро понял, что это. Общая комната. Или, как ее называл Хван Чунхо, общежитие. Сейчас ночь, свет выключен, и все спят. Спят, будто ничего не случилось. Кто-то на стороне крестиков дежурит, сидя на ступеньках, но, кажется, даже он уснул — голова наклонена вбок. Кихун его не узнаёт. А что это там, в середине комнаты? Освещено красным и синим светом от крестика и нолика на полу... но и на этот вопрос Кихун быстро нашел ответ. Это прямоугольный ящик — это гроб. Он не узнал его по крышке с розовым бантиком, потому что этой крышки не было, а в гробу лежало тело... нет, одернул себя он, отворачиваясь; он не будет смотреть на тело. От резкого движения затекшую шею пронзила боль.       Ему будто засунули в живот кусок льда. Сколько он пролежал здесь? Вдруг и вправду прошли целые сутки и целая новая игра? Безумно хотелось пить; такое чувство, что не пил целую вечность. Или ему так казалось?.. Но сухой язык слишком реально скребся о сухое нёбо. Может, жажда из-за нервов?.. Хотелось в туалет. Пока не критично, но тоже ощутимо. Может, снова нервы?       Он сидел и смотрел на экран, будто бы тоже дежурил. Занял место того, кто заснул. Ему нравилось воображать, что так и есть. Мыслей не было; по крайней мере, ни одна из них не удерживалась в голове надолго. Он очень устал думать.       Через неопределенный, засекреченный промежуток времени в общежитии включился свет, и в «его» комнате тоже. Заиграла классическая музыка — приевшийся сигнал будильника. Вскоре к нему зашел Треугольник; на нем были портупеи и в руках оружие; возможно, даже то самое, из которого стрелял Кихун, пока их с Чонбэ не прижали к стенке. Кихун раскрыл было рот, но успел только прочистить горло; он не знал, что собирается сказать, что хочет сказать, и кому. Но Треугольник быстро вышел. «Он проверил, проснулся ли я», — понял Кихун.       «Скоро начнется четвертая игра».       Кихун подпрыгнул на месте. Удивительно; откуда у него остались силы на испуг? Громкоговоритель в общежитии и в роскошной комнате заговорили хором. Игроки тяжело поднимались с кроватей, усиленно протирая глаза. Никогда не угадаешь, отправят ли вас сегодня на игру сразу после пробуждения или дадут сперва поесть и сходить в уборную. В ту же секунду он понял еще кое-что.       «Всем игрокам просьба подготовиться».       Его не убьют, — пока что, — но и не вернут в Игру.       Он сейчас будет смотреть.       При нормальном освещении он наконец смог разглядеть комнату получше. Рядом, на тумбочке, стояла рация в форме свиньи-копилки, как та, которую использовал Ведущий в лимузине. Но она пока молчала.