Часть 49. Маршал авиации.

      Авианосец, тяжело разворачивался навстречу ветру. Последний ночной вылет перед Молотовском — и точка.       Палуба жила своей привычной, отработанной за полмесяца суетой, лифт выдавал очередного Су-33. Самолет, только что из теплого ангара, мгновенно покрылся инеем в колком морском воздухе. Техники в разноцветных жилетах, не тратя слов, облепили машину: один дернул за стропы, сбрасывая нашилёпки, другой проверил закрылки, третий с характерным щелчком отсоединил толстый шланг заправки.       Летчики, девятнадцать человек, собранных с бору по сосенке, кучковались у надстройки. Вид у всех был уставший до собаки. После двух недель под началом Ани, их «ангела-хранителя», который то и дело язвил в эфире, объясняя «очевидные» вещи вроде работы РЛС людям из 1941-го, нервы были на пределе. Эти последние вылеты ждали со смесью тоски и облегчения. Потом — Ваенга, учеба на тихоходных По-2, и прощай, аненское «волшебство».       Вечер стянул палубу тонкой северной дымкой. Металл звенел сухо и коротко — техники довешивали последние бомбы. ФАБ-500, взятые в Полярном месяц назад, иссякли до нуля; тележки, еще недавно груженные серыми цилиндрами, теперь катили пустые, с одинокими фиксаторами да обрывками ремней. Арсенал Ани заметно обмелел: из «чугунных болванок» из будущего уцелела пара единиц — Софронов велел приберечь их «на память» о времени, которого никто не должен был знать. НУРСы для вертолетов ушли в том же направлении — всё сгорело в огне Заполярья.       Итоги последнего месяца были тяжелыми и простыми, как арифметика склада: все, что можно было бросить, уже брошено. Но и результат был не менее вещественным. Освобождение, которому в старой истории полагалось случиться в сорок четвертом, пришло осенью сорок первого. Вчера «Верховный» говорил по ТАСС, в Москве дали салют, и весь мир теперь твердит только о Заполярье. Киркенес — первый город, освобожденный в этой войне. Непобедимый вермахт, казалось, споткнулся впервые — и впереди у него еще немало таких камней.       Аня все явственнее ощущала, как искажается привычный рисунок времени. Карты в чьих-то кабинетах уже перестраивали границы стрелок, строки сводок переписывали смыслы. Шум моря, гул турбин, редкие удары металла — все складывалось в ровный, уверенный ритм: еще один вылет, еще одна черта, после которой история уже не будет прежней.       Баренцево море лежало неестественно спокойным, свинцовой плитой под низким небом. Идеальная погода — последняя шутка перед завтрашним штормом, который уже клубился на синоптических картах Ани.       Она присела на корточки на мостике настройки, свесив ноги за перила. Небо потемнело — полярные дни остались позади. Много ли прошло времени? Август, сентябрь... За эти месяцы она провела больше вылетов, чем за всю свою сорокалетнюю карьеру кораблём в том, проклятом 2025-м, где ей оставалось только ржаветь у причала в ожидании автогена. Здесь же — тысячи тонн сожжённого топлива, 89 сбитых самолётов (считала, между прочим), перепаханные бомбами немецкие базы в Норвегии и Финляндии, высадки десантов... Такие подвиги ей в той жизни даже не снились.       Аня нахмурилась. Вертолёт, который она вела, снова начал капризничать. Ка-29, поймавший очередь из «Эрликона» под Никелем, был собран почти заново ею, Петровичем и техниками, но техника сдавала. На связи возник пилот.       «Ань... — его голос пробился в её сознание, — тут опять красным горит. Тот самый индикатор...»       «Не ссы. Такое бывает,» — отмахнулась Аня, мысленно перебирая параметры. Ситуация и вправду была не ахти.       «Точно? В прошлый раз, когда по нам зенитка врезала, он тоже горел.»       «Ну и чо, не разбились же.»       «Не разбились...» — нехотя согласился капитан.       «Ну, вот и давай без паники. Я всё контролирую. Жаврноков там живой?»       «Живой-живой, — голос НКВДешника оживился, — меня уже замучал расспросами про вертолёт. А я ему: "Не положено". А сам в душе не ебу, как это всё работает. Бля, нашли ответственного за сверхсекретные технологии...»       «Чё-то ты раскозлился, капитан.»       «Да я чё-то это... нервничаю.»       «Говорю же — не ссы. А то Кириллову расскажу, и мы тебя опять в десант кинем на какой-нибудь немецкий аэродром.»       «Ха-ха, нее, спасибо... Скоро долетим?»       «Минут пятнадцать. Держись.»       Связь прервалась. Аня поднялась с мостика, мысленно поддавая газу капризному двигателю.       «Вот ведь пассажир нашёлся,» — проворчала она про себя, корректируя курс вертолёта на Авионосец.

***

      Ка-29 опустился на палубу с обманчивой плавностью — ну, если это можно было назвать плавностью, а не предсмертным вздохом изношенного железа. Шасси вгрызлись в рифлёный настил, металл заскрипел, как старая кровать под весом пьяного матроса, и по корпусу прошла судорога вибрации. Аня морщилась, чувствуя каждый толчок в своих "нервах" — в кабелях и датчиках, которые сейчас орали о перегрузках. Раздражённо она наступила носком сапога на край ограждения, будто давила окурок, и сплюнула в сторону.       Софронов, стоявший рядом с ней, только закатил глаза — мол, опять эта железяка доводит до белого каления.       — Всё по ходу, — буркнула Аня, не отрывая взгляда от вертолёта. — Судьба этой кашки — на дрова для запчастей или на растерзание в каком-нибудь КБ. Разберут по винтикам, как трофейного фрица.       Софронов вздохнул, и в этом вздохе был весь груз усталости: от бессонных ночей в ангаре до запаха горелого масла, который въелся в кожу навсегда.       — Всё настолько плохо?       — Плохо? — Аня фыркнула, её голос скользнул по краю ярости. — Хуёво! Двигатель плюётся стружкой, редуктор воет, как волк в ловушке. Ещё пара вылетов — и он развалится в воздухе, как карточный домик.       — Мда, — только и выдавил Софронов, потирая виски. В его глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия — не к машине, а к ним самим, к этой бесконечной войне с железом.       Вертолёт наконец шмякнулся окончательно, палуба дрогнула, и из выхлопа вырвался клуб сизого дыма, пропахшего пережжённым керосином. Софронов и Аня направились к нему, шагая по стальному настилу, который отзывался глухим эхом под подошвами.       Из вертолёта, кряхтя и матерясь под нос, вылезли двое в тяжёлых шинелях морской формы РККФ — серо-зелёные, с потрёпанными погонами, пропитанными солью и потом. Первый — командующий ВВС Северного флота, генерал-майор авиации, уже бывавший на корабле. Он спрыгнул на палубу и буквально замер, будто оказался здесь впервые: глаза расширились, взгляд метнулся по ангарам, по силуэтам самолётов, и на лице проступило что-то среднее между шоком и благоговением. Ветер трепал полы шинели, а он стоял, как вкопанный, забыв даже отряхнуться.       Вторым, неторопливо и с достоинством, выбрался Семён Фёдорович Жаворонков — командующий ВВС ВМФ, маршал авиации. На авианосце он был впервые, и это чувствовалось в каждом движении: он выпрямился, поправил фуражку, и его взгляд, острый, как прицел бомбардировщика, заскользил по палубе.       Встреча вышла полуофициальной — без фанфар и строя. Майор ГБ Кириллов засел в рубке на прямой линии с Москвой, шифровал отчёты и ругался с помехами. Остальной экипаж был по уши занят: готовили ночные вылеты. Так что гостей встречали только они вдвоём. Жаворонков огляделся, и в его глазах, глазах строгого служаки, прошедшего мясорубку Халхин-Гола и снежные траншеи Финской кампании, вспыхнуло неприкрытое восхищение — детское, жадное, как у пацана, дорвавшегося до настоящей машины. Он до этого уже был в Ваенге, где впервые увидел два Су-33, спрятанных под навесами, как драгоценные реликвии, и даже пару раз беседовал с Аней по связи — сухо, по делу, через треск эфира. Нарком ВМФ накачивал его рассказами об авианосце из будущего, которым "управляет девушка", подсовывал материалы, фото, отчёты. Жаворонков готовился морально, перечитывал, хмурился над схемами. Но реальность ударила по нервам: вот они, Су-33 с их стреловидными крыльями, острыми, как ножи; Ка-27, присевшие на палубе, как стальные стрекозы, готовые к прыжку. Палуба под ногами дрожала от работы турбин, ветер нёс запах соли и авиационного топлива, и маршал не смог скрыть это — удивление проступило на лице, как трещина в броне, смешанное с восторгом, который он пытался спрятать за суровой маской.       Но вся эта суровая маска — та, что ковалась в огне Халхин-Гола, в снегах Финской и в бесчисленных кабинетах, где решались судьбы целых авиаполков, — испарилась, как утренний туман над Баренцевым. Произошло это не сразу, а постепенно, после беседы с Аней, когда слова перешли от сухих отчётов к чему-то большему, почти личному. Жаворонков, прошедший войну от начала до конца и возглавивший морскую авиацию СССР в её истории — той, что Аня знала по архивам и учебникам, — заслуживал уважения. Она видела в нём не просто звезду на погонах, а человека, который тащил на себе небо над флотом, когда оно вот-вот могло рухнуть. И всё же, не удержавшись от своей язвительной натуры, Аня подкалывала его — легко, без злобы, как старого товарища по оружию.       Капитан первого ранга Софронов, с его вечной тенью усталости под глазами, оставил их наедине в адмиральской каюте — тесной, но уютной утробе корабля, где стены были обшиты деревом, а воздух пропитан запахом кофе, махорки и озона от электроники. Софронов кивнул Ане на прощание, мол, "справитесь", и ушёл — у него своих забот хватало.        Жаворонков сидел прямо, жмурясь от непривычного света — или, может, от попытки переварить всё это безумие. Его вопросы сыпались чётко, по делу, как пулемётная очередь: о подготовке лётчиков, о тактике, о том, как эти «будущие» машины вписываются в их, 1941-го года, войну.       — Анна Николаевна, как идёт подготовка девятнадцати курсантов? Каковы успехи? — спрашивал маршал, постукивая пальцами по столу.       — Товарищ маршал, — отвечала она, откидываясь в кресле с лёгкой усмешкой, — Все идёт по плану. Успехи? Пока не разбили ни одного самолёта о палубу — уже победа. А часы... им бы топлива. Его у нас, — Аня многозначительно посмотрела на Кузнецова, — на месяц, если не дергать Су-33 по каждой тревоге.       Кузнецов, до этого молчавший, кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но во взгляде читалось понимание всей сложности задачи.       — 19 человек с опытом применения авиации 21 века. Основа нашей будущей палубной авиации так скажем.       Аня уважала и его. Кузнецов, создающий флотскую авиацию буквально с чистого листа здесь, в Ваенге.       — Основа, говорите? — хмыкнула она. — Так я из них сейчас таких асов сделала, что немцы с ума сойдут.       Потом они прошли в боевую рубку — сердце Ани, где пульсировали экраны радаров, мигали индикаторы, и воздух гудел от низкого гула систем. Солнце уже село, утонув в свинцовой пучине Баренцева, и палуба внизу подсвечивалась лишь малым освещением: тусклыми жёлтыми огнями по краям, красными лампами у трамплина и синими бликами от прожекторов. От этого картина становилась ещё атмосферной.       Именно тогда Жаворонков увидел взлёт Су-33 впервые — и это сломало остатки его брони. Истребитель, с рёвом турбин разогнался по палубе, оторвался от её края и, мощно взмыв вверх с трамплина, ушёл в ночное небо стрелой. Глаза маршала забегали, он невольно прислонился к бронированному стеклу рубки, прижавшись лбом к холодной поверхности, и жадно впитывал увиденное: вспышку форсажа, как комету в темноте; грациозный, неумолимый подъём, когда Су-33, казалось, покорял саму ночь; огни навигации, мерцающие в черноте, как звёзды, сорвавшиеся с неба. Его дыхание запотело стекло, руки сжались в кулаки — не от страха, а от чистого, неукротимого восторга. Суровый служака, прошедший ад, на миг стал мальчишкой, который видит полёт не как тактику, а как чудо. Рядом с ним Кузнецов стоял неподвижно, но его сжатые челюсти и блестящие глаза выдавали то же самое напряжение.       — Чёрт возьми, Аня, — пробормотал Жаворонков, не отрываясь от вида, голос дрогнул от эмоций.       — А то, — отозвалась она, стоя рядом.        Жаворонков, оторвав лоб от прохладного стекла, обернулся.       — Ну что,, — его голос прозвучал не как начальственный окрик, а скорее как обращение к старому, умелому мастеру. — Давай, рассказывай, как там наши соколы. Не приукрашивай.       Кузнецов, до этого молча стоявший в тени, прислонился к шкафу с аппаратурой, скрестив руки. Его внимательный, умный взгляд был направлен на Аню. Он не был просто наблюдателем; эти девятнадцать человек были его личным выбором, его ставкой. Он отбирал их лично, выдергивая лучших из разных полков Северного флота — не обязательно асов, но самых смышлёных, самых устойчивых.       Аня вздохнула, откинув прядь волос. Её тон стал менее официальным, более личным, как в разговоре с соратниками, которые понимают всю степень бардака.       — Ваши орлы... они молодцы. Упрямые, как черти. Но они всю жизнь учились, что земля — это нечто прочное и неподвижное. А тут я им под ноги эту самую «землю» постоянно двигаю. Двое уже получили от меня по шапке — чуть не укатили заборт, заходя как на обычный аэродром.       Кузнецов хмыкнул, уголки его губ дрогнули.       — Я предупреждал, Иван Петрович, все они с сухопутным мышлением.       — Зато теперь у них лучший в мире инструктор, — парировал Жаворонков, глядя на Аню. — Ты им не только гашетку нажимать учишь. Ты им теорию вбиваешь. Аэродинамику, метеорологию, работу радаров... Они уже щёлкают эти задачки как орехи. И в воздухе, под твоим управлением, в вылетах участвуют — не просто так, с боевыми задачами. Это дорогого стоит.       — Участвуют, — подтвердила Аня, и в её голосе прозвучала нотка гордости.       — Не как полноценные пилоты, пока нет. Но как операторы, как «вторая пара глаз». Видят то, что мои системы видят, но с человеческой логикой. Опыт бесценный. Но.. — она посмотрела на них серьёзно, — Нужно ускориться.       — Мы и ускоряемся, — Жаворонков потер переносицу. — Эта идея с По-2 и И-15... она твоя, Аня. Безумная, но гениальная в своей безумности. Пока КБ МиГа и Яка ломают головы над палубными истребителями будущего, нам нужны учебные машины сегодня.       Кузнецов подключился к разговору. — В Ваенге уже рисуем мелом палубу на бетоне. Таскаем старые тросы, сооружаем из брёвен и стальных балок нечто, отдалённо напоминающее твой трамплин. Будем гонять их на облегчённых И-15. Пусть учатся зацепляться и отрываться. Без этого — никакие «Харрикейны» или будущие Яки нам не помогут. Нужно нарастить институциональную память, опыт.       Аня кивнула, её язвительная улыбка на мгновение вернулась — Вооот. Правильно.       Они оставались в боевой рубке, и их разговор, прерываемый боевой работой, плавно перетек от обсуждения текущих проблем к стратегическим планам.       — Основная задача, которую Ставка видит для нашей будущей палубной авиации, — поддержка десанта и наземных частей в операции по освобождению Северной Норвегии. Планируем на 42-й год. Вторая наша основная задача, прикрытие конвоев. Патрульные истребители с палубы могут держать «кондеры» и «юнкерсы» на расстоянии от транспортов.       Их беседа то и дело прерывалась. Аня на несколько секунд погружалась в управление, выдавая пилотам Су-33 данные для выхода из зоны возможного перехвата после удара по складам. В эти моменты Жаворонков и Кузнецов замирали, наблюдая за ее работой — безмолвным таинством управления боем из будущего. Затем, как только ситуация стабилизировалась, разговор возобновлялся. Аня, делясь опытом, рисовала им тактические картины: построение противолодочных барьеров с использованием гидроакустических буев, организация кругового патрулирования истребителей ПВО, основанного на данных корабельных радаров. Они детально обсудили ограничения, накладываемые на бипланы. Аня, опираясь на данные о палубной авиации начального периода, указывала на главную проблему — уязвимость легких машин к внезапным порывам ветра на палубе, так называемым «ветровым подушкам». По-2 с его максимальной скоростью в 150 км/ч и огромным крылом могло просто сдуть с курса при взлете или посадке даже при умеренном бризе. Для И-15бис, чья посадочная скорость ненамного выше, проблема стояла так же остро.       — Вся подготовка первых палубников упирается в погоду Баренцева моря, — констатировала она, вновь отводя взгляд от экрана, подтверждающего успешное возвращение истребителей в зону патрулирования. — Эскадрильи могут неделями простаивать в ожидании приемлемых условий. Это фундаментальный недостаток, который мы преодолеем только с переходом на более тяжелые и скоростные монопланы. Пока же — вся надежда на ваших орлов, их чутье и нарабатываемый опыт.       В эти минуты, разрываясь между глобальными планами и сиюминутными боевыми задачами, Аня осознавала всю причудливость своего положения. Она, квинтэссенция технологий конца XX века, была вынуждена помогать рождению палубной авиации из древесины и перкаля, обсуждать тактику для самолетов, которые в ее истории были музейными экспонатами.       К середине ночи оперативная часть совещания иссякла, и Аня, мысленно вздохнув, приступила к обязательному ритуалу — экскурсии. За месяцы своего пребывания в 1941 году она провела по этим палубам и ангарам десятки военачальников, и эта обязанность начала всерьез ее тяготить. Внутренне она саркастически заметила, что авианосцу остро требуется штатный, освобожденный от боевых задач экскурсовод. Однако, видя жадный, изучающий взгляд Жаворонкова, впервые ступившего на борт, она отбросила раздражение.       Маршрут был отработан до автоматизма. Они начали с полетной палубы, гигантской, залитой ночным освещением площади в 14 700 квадратных метров. Аня указала на стартовую позицию №1 и трамплин с его характерным изломом в 12 градусов, объясняя, как он создает необходимую подъемную силу для тяжелых истребителей без катапульты. В этот момент ее взгляд на секунду застыл, уйдя внутрь — она мысленно проверила данные телеметрии пары Су-33. Вернувшись к гостям, она так же бегло описала посадочную зону с ее оптической системой «Луна-3» и отметила критическую важность точного захода на глиссаде.       Особое внимание Аня уделила системе аэрофинишеров. Она подвела гостей к посадочным позициям, где лежали четыре троса аэрофинишеров С-2Н, способных остановить 25-тонный самолет, движущийся со скоростью 250 км/ч, на дистанции менее 100 метров. Она бегло описала работу тормозных машин и гидроцилиндров, скрытых под палубой. Жаворонков с почтительным недоумением смотрел на стальной трос, пытаясь представить чудовищные динамические нагрузки, которые ему приходилось выдерживать. Аня в это время на долю секунды отвлеклась, мысленно приняв доклад с одного из Су-33, и лишь затем продолжила, указав на аварийный барьер, сеть из прочного капрона, последний шанс для самолета с отказавшей тормозной системой.       Их путь лежал в ангар. Огромное, продуваемое сквозняками помещение длиной в 153 метра поразило Жаворонкова своим масштабом и… пустотой. Все самолеты были в воздухе, как и половина вертолетов. Аня, перемежая рассказ краткими паузами для контроля за возвращающимися машинами, показала систему рельсовых путей и рольгангов, по которым самолеты перемещались по ангару. Она подвела их к одному из двух 40-тонных самолетоподъемников, объяснив, что он способен поднять на палубу любой штатный летательный аппарат корабля за считанные минуты. Кузнецов кивнул, вспомнив свои предыдущие визиты, и задал уточняющий вопрос о резервировании гидравлических систем подъемника.       В ангаре, несмотря на общую пустоту, в лучах аварийного освещения застыли два Су-25УТГ. Аня, с хитринкой в глазах, несильно ткнула пальцем в плечо Кузнецова.       — А помнится, я вам, товарищ генерал-майор, предлагала посидеть за штурвалом и немного полетать. Конечно, не Су-33, но зато это учебный самолётик. Двухместный, так что с инструктором.       Кузнецов сдержанно улыбнулся, но сделал шаг назад, затягивая момент. Жаворонков же смотрел на них с нарастающим непониманием, похожим на ужас.       — Я сомневаюсь, что Лаврентий Павлович одобрил бы такие... импровизации, — произнес он, произнося имя Берии с почтительным трепетом.       Аня фыркнула, и на ее щеке на мгновение появилась ямочка.       — Пффф. Я всё улажу. Для вас, товарищ маршал, приглашение тоже в силе. В задней кабине. Место с лучшим видом!       — Нет, милочка, возраст уже не тот, сердце пошаливает, — отмахнулся Жаворонков, сурово хмуря брови.       — Ой, да бросьте! — Аня всплеснула руками. — Руководить бомбардировкой Берлина в 1941 году — здоровье позволяет, а прокатиться пассажиром на проверенной временем машине из будущего — нет? Это же не истребитель, это летающая парта! Комфортнее, чем в вашем литерном поезде!       Она уламывала их с таким азартом, что в какой-то момент Жаворонков с удивлением осознал, что они с Кузнецовым уже стоят у стойки с комбинезонами и шлемами «ЗШ-7». Пока маршал, краснея и пыхтя, пытался разобраться в системе вентиляции и подгонке подвесной системы, Аня, словно заправский техник, проверила машину, прокричав что-то о давлении в гидросистеме и заряде аккумуляторов.       И вот они, похожие на неуклюжих космонавтов, заняли места в кабине Су-25УТГ. Кузнецов сел в переднюю кабину, Жаворонков, с выражением человека, идущего на эшафот, — в заднюю, инструкторскую. Его взгляд безумно забегал по россыпи приборов, среди которых он обнаружил два одинаковых комплекта управления — штурвалы и педали были и спереди, и сзади.       Их самолет с глухим стуком и скрежетом гидравлики начал подниматься на самолетоподъемнике. Огромная стальная платформа, пыхтя, вынесла их из чрева ангара на ночную палубу, залитую белыми огнями прожекторов. Аня, оставшаяся внизу, театрально помахала им рукой, словно провожая школьников на экскурсию.       Внезапно в наушниках шлема, с легким шипением, прозвенел ее голосок, чистый и веселый: — Канал связи проверяю. Прием? Не пугайтесь, тут связь через бортовой селектор. Так, а теперь слушайте мою команду, товарищ пассажир-пилот Кузнецов: ручку управления от себя плавно... Нет, Лаврентию Павловичу нашего полета не видать, как своих ушей! Пусть будет нашей маленькой тайной. В конце концов, будущим создателям нашей палубной авиации нужно же посмотреть, на что нужно равняться! Ха-ха!       Жаворонков, прижатый к спинке кресла, услышал, как Кузнецов, сидящий спереди, сдавленно выдохнул и взялся за штурвал. Маршал закрыл глаза, мысленно прощаясь со своей карьерой, семьей и партбилетом, и приготовился к тому, что его жизнь закончится где-то в ледяных водах Баренцева моря, сидя в железной бочке, управляемой слегка сумасшедшей девушкой из будущего. А в наушниках тем временем продолжался беззаботный комментарий: — Взлетная полоса свободна, ветер попутный, три узла. Запускаю двигатели. Слышите этот бодрый рёв? Это Р-95Ш, сердце зверя! Держитесь, господа хорошие, сейчас вас немного встряхнет! Взлетаем с трамплина, это весело!       Су-25УТГ, ведомый волей Ани, с глухим урчанием двигателей покатился по палубе, направляясь к стартовой позиции у трамплина. В задней кабине Жаворонков вжимался в кресло, его пальцы вцепились в подлокотники с такой силой, что костяшки побелели. Он смотрел на удаляющийся остров надстройки и нависающий над носом корабля трамплин с его зловещим изломом. .       Кузнецов в передней кабине, напротив, старался сохранить подобие невозмутимости, но и его взгляд был прикован к приближающемуся трамплину. Он мысленно повторял данные, которые ему когда-то рассказывали: взлетный вес, угол атаки, подъемная сила... но теория меркла перед реальностью.       — Так, господа, не зеваем! — веселым голоском прощебетало у них в шлемах. — Сейчас испытаем на прочность ваши вестибулярные аппараты. Взлет с трамплина — это как катапульта, только с душой!       В этот момент в эфире появился новый, строгий голос — капитан 1-го ранга Софронов с ходового мостика.       — Ань, зачем спарку в воздух поднимаем? В графике нет на него полета.       Аня, не теряя ни секунды, парировала с деланной невинностью:       — Да я демонстрационный полет провожу. Начальство хочет посмотреть на взлет УТГешки. Наглядная агитация!       — По топливу расчитала? — послышалось с мостика.       — О, да я две капли потрачу! Так, вокруг корабля, только чуть-чуть. Пара кругов для красоты.       Наступила короткая пауза, после которой в эфир врезался новый, холодный и напряженный голос майора ГБ Кириллова, выхватившего рацию у капитана.       — Аня, прекрати! Останови машину! Мы не имеем права подвергать риску! Ты с ума сошла?! Немедленно заглуши двигатели!       Связь намертво оборвалась. В наступившей тишине кабины было слышно лишь натужное гудение двигателей и прерывистое дыхание Жаворонкова.       Аня театрально вздохнула прямо в общий канал.       — Упс. Связь вырубилась. Ну, в общем, они не против. Странная логика, конечно: доставлять людей на вертолете через пол-Арктики можно, а тут пятнадцать минут полета — и сразу вопросы какие-то. Ну и хрен с ними.       Она помолчала пару секунд, давая маршалу прийти в себя.       — Так, товарищ маршал, вы живы?       — А? — выдавил из себя Жаворонков.       — Я спрашиваю, вы живы? — настаивала Аня.       — Да... — последовал оглушенный ответ.       — Страшно?       — Нет! — отрезал маршал, делая максимально суровое лицо, хотя у самого сердце колотилось о ребра, как пулемет. Доверить свою жизнь какому-то феномену, одушевленному кораблю в женском обличии, да еще и умеющему каким-то магическим способом управлять самолетами, не находясь в них, — это было за гранью его понимания.       Кузнецов впереди лишь молча качал головой, глядя на приборах, как Аня без единого касания к штурвалу выводила самолет точно на осевую линию. Он пытался сохранять спокойствие, отвечая на ее летные вопросы короткими «так точно» и «понял».       — Ну что, товарищи, пристегнулись? Сейчас будет весело! — веселым голоском прощебетало у них в шлемах.       Самолет, словно сорвавшийся с цепи бешеный бык, рванул вперёд. Перегрузка вдавила обоих пассажиров в кресла так, что Жаворонкову на мгновение показалось, что его лицо сплющивается. В ушах стоял оглушительный рев, тело стало тяжелым и непослушным.       Их с огромной силой выбросило с трамплина. На долю секунды наступила невесомость — самолет словно повис в пустоте, а в животах у пассажиров похолодело. Жаворонков мысленно уже видел, как они камнем пойдут ко дну. Но тут нос машины задираться перестал, и Су-25УТГ с мощным, обнадеживающим гулом продолжил набор высоты, уже уверенно несясь в ночи.       — Всё, взлетели! — радостно сообщила Аня. — Видите, как плавно? Перегрузка всего-то около двух с половиной «же». Мелочь! Так, убираем механизацию... Закрылки, предкрылки... Все, теперь мы чистые и быстрые!       Жаворонков медленно открыл глаза. Его сердце колотилось где-то в горле, а по спине струился холодный пот. Он украдкой потрогал себя, проверяя целостность. Кузнецов впереди тяжело дышал, но его плечи уже расслабились.       — Так, товарищ маршал, ну как? — раздался в шлемофоне деловитый голос Ани.       — А? — выдавил из себя Жаворонков.       — Ну и как ощущения? Не обосрались, надеюсь? Хотя, в этих комбезах и не заметишь, — безжалостно заключила она.       Жаворонков сделал максимально суровое лицо, хотя внутри у него все еще бушевал ураган.       — Всё в порядке, — буркнул он, стараясь придать голосу твердости.       Кузнецов лишь молча качал головой, глядя на проносящиеся внизу огни авианосца. Он был практиком и понимал, какая чудовищная энергия и расчет стояли за этим взлетом.       Су-25УТГ, набрав высоту метров пятьсот, с легким креном начал разворачиваться влево, описывая плавную дугу вокруг своего плавучего дома. Огни авианосца внизу казались крошечным, но невероятно упорядоченным созвездием, плывущим в кромешной тьме.       Маршал Жаворонков наконец-то перевел дух. И только сейчас его взгляд, скользнув по кабине, застыл на ручке управления и педалях. Они плавно, сами по себе, двигались! Штурвал чуть отклонялся, педали подраживали. В голове промелькнула ошеломляющая мысль: «И правда... сама управляет. Как кукловод».       В голове у него, словно на перемотке, проносились самые разные мысли, от восхищения до немых проклятий в адрес Ани и её создателей — тех неведомых гениев или безумцев, что сотворили этот авианосец с таким адским аттракционом вместо штатного взлета.       «Палубная авиация... — ловил он суть своего озарения. — Вот оно. Совсем другая. Не та, что я вбивал в себя годами».       Это был и вправду другой мир. Жестокий, требовательный и до безумия точный. Его мозг, уже отбросив животный ужас, начал анализировать, раскладывая по полочкам.       «Лётчиков... лётчиков нужно готовить. Усиленно. Вдесятеро усиленнее, чем самых наших лучших асасов. В палубные лётчики — только особые кадры. Грамотные. И... безбашенные».       Почему безбашенные? Да потому что он, маршал авиации, прошедший огонь и медные трубы, сам ни за что в жизни не сел бы сюда добровольно во второй раз. Этот взлет был настоящим аттракционом смерти, пляской на грани срыва в штопор. А для палубника этот процесс должен стать РУТИНОЙ. Ежедневной, будничной работой. И разве можно делать такое каждый день, не будучи хоть немного безумцем?       И ведь чего стоит каждый этот взлет? — Жаворонков неверно сглотнул, глядя вниз на мерцающий огнями гигант. — Не просто построить такой корабль. Разработать самолеты, которые будут с него взлетать. С нуля. Без волшебного пособия из будущего. Своими силами и мозгами, как это сделали они в том будущем. Горы металла, океаны расчетов, тысячи проб и ошибок... Головокружение от масштаба предстоящего было посильнее, чем от перегрузки.       Внезапно в шлеме снова зазвучал ее голос, беззаботный и веселый, словно они катались на карусели, а не неслись в стальной громадине над ледяным морем.       — Алексей Александрович, не хотите порулить? — предложила Аня, обращаясь к Кузнецову.       И, к изумлению Жаворонкова, его спутник, генерал-майор, ответил без тени страха, с каким-то даже жадным любопытством:       — Охотно! Что делать?       — Да ничего сложного! Штурвал на себя — нос вверх, от себя — вниз. Ноги на педали — поворот. Плавно, помните, плавно!       И самолет послушно качнулся. Сначала Кузнецов вел его неуверенно, делая мелкие, рваные движения, но под спокойные подсказки Ани («Легонько... чуть левее... вот, видите, получается!») его пилотирование стало обретать плавность. Он сделал широкую дугу, немного прибавил оборотов, и Жаворонков снова почувствовал легкую перегрузку, вжимающую в кресло.       И вот тут в груди маршала что-то щелкнуло. Сначала страх, потом аналитический шок, а теперь... зависть? Азарт? Он смотрел на затылок Кузнецова, который уже увереннее вел машину, и подумал: «А ведь он, черт, прав. Если уж доверились, так до конца».       — Разрешите мне? — неожиданно для себя рявкнул он в шлемофон.       В задней кабине тоже был свой штурвал. Аня весело рассмеялась: «Ваша очередь!»       И маршал, стиснув зубы, взялся за ручку. Первые его движения были резкими, самолет дернулся, но он быстро поймал ритм. Это было невероятно. Страх отступил, сменившись восторгом власти над огромной машиной. Он тоже сделал вираж, глядя, как под крылом плывет освещенная палуба.       Пятнадцать минут пролетели как один миг в упоении от полета. Но всему приходит конец.       «Ну что, господа, пора домой, — раздался в шлемах голос Ани, внезапно ставший деловым и сосредоточенным. — Пристегнулись покрепче. Сейчас будем садиться. Это вам не на аэродром с запасом полкилометра полосы».       Веселье как рукой сняло. Су-25УТГ развернулся на посадочный курс, и впереди снова показался авианосец, теперь казавшийся до неприличия узкой и короткой спичкой в бескрайнем океане.       «Выпускаю шасси... закрылки на посадочный... газу чуть прибавим...» — Аня бормотала себе под нос, и самолет послушно вибрировал, меняя конфигурацию.       Жаворонков снова вцепился в подлокотники. Если взлет был коротким, адским ударом, то посадка обещала быть долгим, изматывающим ожиданием краха. Они шли низко над водой, и палуба не приближалась, а, казалось, уплывала от них.       «Выравниваем... держим...» — голос Ани был напряженным.       Удар о палубу был жестоким и громким. Шасси с грохотом приняли на себя многотонный вес. Маршала с силой швырнуло вперед, ремни впились в плечи. С оглушительным лязгом крюк, выпущенный из хвоста Су-25, поймал его. Это было похоже на резкий рывок тормоза на бешеной скорости. Все тело маршала сдавило невидимой прессовой, голова откинулась на подголовник, в глазах потемнело. Казалось, еще секунда — и стальные тросы лопнут, а они кувырком полетят за борт.       Но через мгновение кошмар закончился. Самолет, пойманный и усмиренный, замер на палубе. В кабине воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением гидравлики и прерывистым дыханием двух пассажиров. Силы были полностью выжаты. Они сидели, не двигаясь, просто приходя в себя.       Самолет, уже по воле Ани, медленно развернулся и зарулил в сторону. Когда двигатели с шипением остановились, наступила оглушительная, давящая тишина.       К самолету уже бежала группа людей. Впереди — сама Аня, а за ней, не скрывая мрачных лиц, капитан 1-го ранга Софронов и майор госбезопасности Кириллов. Чекист бросал на одушевленный авианосец взгляды, полные немой ярости и проклятий в адрес этого своенравного «явления», устроившего ему очередную головную боль.       Матросы быстро подкатили трап. Дверь кабины открылась, и уставших, выжатых, как лимоны, гостей осторожно извлекли из железных кресел. Кириллов тут же подскочил к ним, с лицом человека, ожидающего инфаркта у начальства.       — Товарищ маршал! Товарищ генерал-майор! С вашим здоровьем все в порядке? Никаких последствий? — он нервно оглядывал их, словно проверяя на отсутствие физических повреждений. — Я сразу сказал, мы не имеем права рисковать! Я, конечно, подготовлю все необходимые расписки о том, что вы действовали на свой страх и риск и личной инициативе... я тут совершенно ни при чем...       Жаворонков, отдышавшись, махнул на него рукой, снимая с него всю ответственность. Затем маршал, все еще немного шатаясь, подошел к капитану Софронову.       — Ну что, товарищ капитан первого ранга, — с легкой ухмылкой произнес Жаворонков, — не вы одни в больших чинах освоили самолет из будущего.       Софронов осекся и невольно пожал плечами, на его лицо на мгновение набежала краска. Легенда о том, как Аня когда-то уговорила и его слетать на боевой вылет в кабине Су-33, в узких кругах флота уже стала притчей. Ходили слухи, что докладная об этом летном происшествии дошла аж до самого Сталина. От одной этой мысли по спине капитана пробежали леденящие мурашки.       Наконец, Жаворонков повернулся к Ане. Та стояла, сложив руки за спиной и беззаботно переминаясь с носка на пятку, но в ее глазах искрилось удовлетворение.       — Ну что, товарищ маршал, понравился полетик?       — Спасибо, — коротко и с неподдельной искренностью сказал Жаворонков. — Что не убила.

***

      Утро встретили, медленно приходя в себя. Боевая группа, отработавшая ночную смену, начала возвращаться на авианосец. Жаворонков, стоя с Аней в ходовой рубке, пил крепчайший чай и молча смотрел в огромный иллюминатор. В холодном утреннем небе, озаренном первыми лучами солнца, очередной Су-33, изящный и грозный, с ревом заходил на посадку. Маршал следил, как он, словно притягиваясь невидимой нитью, с идеальной точностью поймал крюком третий трос и замер на палубе.       — Красиво, — тихо произнес он, обращаясь больше к самому себе, чем к Ане.       — Рутина, — парировала она, но в ее голосе слышалась гордость.        Ежедневный, отточенный до автоматизма подвиг.

***

      Штабная комната летного состава на «Адмирале Кузнецове» была местом особенным. Здесь, среди схем, карт и диаграмм, царила своя, особая атмосфера, пропитанная смесью керосина, пота и интеллектуального напряжения. Именно здесь по традиции Аня проводила свои разборы полетов, и сегодняшний был особенным — заключительным.       Капитан Софронов, держась за стропы поручней, предложил провести все официально, с построением на палубе, но маршал Жаворонков, уже привычно махнув рукой, отказался: «Не надо парадов. Давайте по-рабочему». Официальная часть с красивым построением была запланирована еще на вчера, но их прибытие сорвало график. Сейчас было важнее другое.       Жаворонков, прислонившись к стойке с тактильной картой, окидывал взглядом собравшихся. В тесной кают-компании стояли все 19 летчиков, прошедших через горнило ночных вылетов. Кого-то он знал в лицо, но всех — по донесениям, еще до прибытия Ани. Многие прошли Финскую. Многие были бывшими балтийцами, их лица обветрены морем и небом. Они смотрели на Аню с тем особым, профессиональным уважением, которое не нуждается в словах.       Аня, проецируя на экран данные телеметрии, разбирала полет за полетом. Ее речь, обычно язвительная и неформальная, сегодня была сухой, официальной и невероятно точной.       — Елкин, заход на второй гонке был грубый, поймали глиссаду с опозданием, перегрузка на финишере — 3.8 «же». Счастье, что шасси не сложились. Карманов, боевой разворот после отрыва — излишне энергичный.       Она скрупулезно, как хирург, вскрывала каждую ошибку, каждое неточное движение. Летчики слушали, затаив дыхание, кивая. Это была не критика, а высшая форма заботы — передача опыта, который нельзя было получить больше нигде.       Под конец, закончив разбор, Аня выключила проектор и обвела взглядом притихший состав.       — Это был крайний ночной вылет, — объявила она, и в ее голосе впервые за весь брифинг прозвучали нотки чего-то похожего на грусть. — Корабль ложится на обратный курс. Боевой поход окончен.       В комнате повисла тихая, многозначительная пауза. Атмосфера среди летчиков была смешанной. Конечно, все они были рады возвращению на землю, к горячей пище и нормальным койкам. Но это означало и конец сказки. Их ждала Ваенга с ее укатанными грунтовыми ВПП и привычные, допотопные По-2 с их тряским мотором. Взлететь на могучем Су-33 с палубы им предстояло ой как не скоро.       Жаворонков, почувствовав этот микс облегчения и тоски, выпрямился и сделал шаг вперед, к центру круга.       — Товарищи летчики, — его голос, хриплый после вчерашних перегрузок, прозвучал на удивление мягко. — То, что вы делали здесь — это не просто боевые вылеты. Прямо сейчас, на ваших глазах и с вашим прямым участием, рождается новый вид советской авиации. Палубная авиация. И вы — ее первый, золотой фонд.       Он обвел взглядом молодые, уставшие, но гордые лица.       — С Аней, с ее волшебными самолетами — было хорошо. Легко. Она дала нам возможность заглянуть в будущее, потрогать его руками. Но пора начинать с нуля. С чертежей, с расчетов, с первого винтика. И ваш опыт, ваши ощущения, ваши ошибки и победы — бесценны. По прибытии в Молотовск вы будете отправлены в Ваенгу. Ваша задача — не забыть то, что почувствовали здесь. И передать это другим.       Затем маршал, вместе с Кузнецовым, провел подробную беседу, собирая по крупицам их опыт. Как ведет себя машина на глиссаде? Насколько критичен момент касания? Какие перегрузки испытывает пилот на финишере? Это был уникальный дебрифинг, живой обмен опытом между пилотами настоящего и будущего.       Отдельно Жаворонков остановился у капитана Киселева. Он знал его еще по Финской, знал и его судьбу. Его ДБ-3ф был сбит, и самого Киселева, полузамерзшего, подобрали из ледяной воды всемогущие «спасаки» авианосца. Именно Аня тогда настояла, чтобы опытный пилот бомбардировщика стал палубником. — Капитан, — Жаворонков положил руку на его плечо. — Ваши действия в роли ведущего группы оценены по достоинству. Представлен к ордену Красного Знамени.       Киселев, суровый и молчаливый, лишь кивнул, но по его загорелому лицу пробежала редкая улыбка. Многие в этой комнате, ветераны-фронтовики, уже были представлены к наградам.       — И последнее, ко всем присутствующим, — голос маршала вновь стал жестким, начальственным.       — Все, что вы видели, слышали и делали здесь, на борту, в кабинах этих самолетов, — остается под грифом «совершенно секретно». Забудьте про формулировки «как по волшебству». Вы испытывали перспективные образцы новой техники.       Вскоре после этого маршал Жаворонков и генерал-майор Кузнецов, попрощавшись, поднялись на палубу, где их уже ждал вертолет Ка-29, лопасти которого лениво проворачивались под мерзлым ветром. Взревев двигателями, он оторвался от посадочной площадки и взял курс на Ваенгу.       А на мостике «Адмирала Кузнецова» Аня, стоя рядом с капитаном Софроновым, смотрела на удаляющуюся точку. Затем корабль, описывая широкую дугу на изумрудно-серой воде, медленно, но неумолимо развернулся на юго-восток. Курс — на Молотовск. Путь домой, в настоящее, из которого предстояло строить будущее.