Часть 48 Ангел хранитель

Финляндия, аэродром подского.

      Сентябрьский вечер окрасил финское небо в приглушенные тона охры и багрянца. Рейнхард, летчик ночного истребителя Bf 110, сидел на пустой канистре из-под топлива, он курил, задумчиво глядя на полосу, которую лихорадочно готовили финны.       Аэродром подскока больше напоминал полевую стоянку, чем военный объект. Это была всего лишь часть старого шоссе на Хельсинки, грубая грунтовая полоса, которую сейчас спешно равняли польским катком. Рейнхард видел, как потные лица финнов блестят в отблесках костра, слышал их приглушенные голоса, сливавшиеся с треском поленьев. Вокруг стеной стоял лес. Темный, молчаливый, вековой. Ели и сосны, словно стражи, наблюдали за этой суетой, храня в своих ветвях шепот истории и дыхание осени. Запах смолы и хвои густо висел в воздухе, смешиваясь с терпким запахом керосина и горелой земли.       Рейнхард затянулся, чувствуя, как никотин ненадолго притупляет напряжение. Он только что вернулся с задания, и картина сбитого им советского бомбардировщика все еще стояла перед глазами. Война… она проникала повсюду, даже в эту тихую, уединенную финскую глушь. Ветер донес до него запах влажной земли и гниения листвы. Скоро здесь наступит настоящая осень, с ее холодными дождями и пронизывающим ветром. И тогда, летая в ночном небе над Финляндией, Рейнхард будет ощущать этот холод всем телом, даже сквозь толстую летную куртку. Он выбросил окурок, растоптав его каблуком и продолжил сидеть на канистре. В палатке, неподалеку, шипела рация. Ночь... Русские опять будут бомбить. Повадились они летать, эти "сталинские соколы".       Финские механики уже возились возле его "черной вдовы", готовя её к очередному вылету. Война ждала. И Рейнхард, немецкий летчик, должен был ответить на её зов. Рейнхард сполз с канистры на землю, прислонившись к ней головой. Рывком надвинул на лицо летный шлем, словно отгораживаясь от окружающего мира и от самой войны. Под плотной кожей шлема было теплее, там, в глубине, можно было укрыться от промозглого финского вечера и от тяжелых мыслей. Он закрыл глаза и провалился в зыбкое болото воспоминаний.       Его эскадрилью, всего восемь машин, перебросили сюда с Францией в дикой спешке, словно пожар в другом конце империи требовал немедленной реакции. Буквально неделю назад они воевали над Ла-Маншем, перехватывали британские самолеты, играли в кошки-мышки в облаках над Англией. Там все было понятно и привычно, война шла по своим правилам. А тот кошмар, что творился здесь, на восточном фронте, доходил до них лишь непонятными слухами, обрывками фраз, полными ужаса и недоверия. Говорили о колоссальных потерях, о необъяснимых поражениях, о силе, с которой никогда прежде не сталкивались.       Первое, что они увидели после перелета и посадки в Хельсинки, было похоже на дурной сон: разрушенный аэродром, покореженные остовы подбитых немецких самолетов, искореженные транспорты, истребители, бомбардировщики – безжизненные груды металла, словно павшие в безнадежной схватке. И такая картина была повсеместной в Финляндии, и даже, если верить шепоту в офицерских курилках, в Норвегии. А что творилось в Заполярье, так и вовсе напоминало кошмар. Там 5-й воздушный флот Люфтваффе, гордость немецкой авиации, попросту перестал существовать. То место прозвали Русской бездной. Говорили, 15 августа там пропали двести самолетов во время налета на русскую базу Полярный. Двести машин! Словно их проглотила земля. Любые попытки прорваться туда заканчивались печально. Что-то невообразимое глушило связь, сбивало с курса, словно неведомая сила не пускала в ту проклятую землю. Что-то, что было за гранью понимания.       Рейнхард поежился. Даже воспоминания об этом холодили кровь. Он снова закурил, пытаясь прогнать этот морочный сон. Но дым не приносил облегчения. Война здесь была другой. Она была страшнее и беспощаднее. Затянулся глубже, чувствуя, как горечь табака обжигает горло. Чёртовы русские… Они словно саранча, наводнили эту землю, истребляя всё на своём пути. Их эскадрилья насчитывала восемь "чёрных вдов", смертоносных хищников ночного неба. Теперь осталось лишь четыре. Четыре машины, затерянные в этой финской глуши, словно последние искры угасающего костра.       Первые дни, словно насмешка, казались легкой прогулкой. Он, Рейнхард, лично сбил русский СБ, оставив его догорать в лесной чаще, словно языческий жертвенник. Но потом… потом начался кошмар. Необъяснимые потери, словно кто-то свыше отвернулся от них. Два самолёта в один миг – словно их поглотила тьма. Связь оборвалась, и на рассвете нашли лишь обломки, разбросанные по болоту, словно кости неведомого чудовища.       Вчерашний вылет прошёл спокойно, но эта тишина была обманчивой. Он чувствовал это нутром. Русские бомбардировщики снова ускользнули, словно их кто-то отводил от прицела, словно сама природа помогала им в этой грязной войне. И слава Богу, что их эскадрилья ночных истребителей каждую ночь поднимается в воздух, патрулируя небо, словно сторожевые псы. Днём они прячутся на этих проклятых аэродромах подскока, словно крысы, забившиеся в щели.       Эти русские… Они словно выползли из преисподней, чтобы уничтожить всё, что было создано великой нацией. Их ночные бомбардировки были точными и безжалостными. А их новые кассетные бомбы… это было не оружие, это была чума, сеющая смерть и разрушение. Остатки Люфтваффе в панике мечутся по Финляндии, пытаясь спрятать свои машины от этих варварских ударов. Чёртовы русские, варвары с востока, они не понимают ничего, кроме грубой силы.       Рейнхард сплюнул на землю, полный ненависти и презрения. Эти славяне, эти недочеловеки, посмели бросить вызов его родине, его народу, его фюреру! Он поклялся себе, что уничтожит их всех до последнего, сотрёт с лица земли, как грязную кляксу. Он, Рейнхард, станет орудием возмездия, карающей рукой, несущей смерть и разрушение врагам Рейха.       Он стиснул зубы, чувствуя, как желчь подступает к горлу. Эта война, она была не просто борьбой за территории или ресурсы. Это была не борьба между цивилизацией и варварством, между порядком и хаосом, между светом и тьмой. И он, Рейнхард, был солдатом света, призванным уничтожить тьму, что надвигалась с востока.       Его "черная вдова" – вот его меч, его щит, его верный конь в этой священной войне. Финские механики, потные и усталые, копошились вокруг самолёта, готовя его к очередному вылету в ночь. Рейнхард смотрел на них с презрением. Эти финны… жалкие союзники, которые не могли даже нормально организовать оборону своей земли. Они были слабыми, нерешительными, заражёнными большевистской идеологией. Но он нуждался в них, в их аэродромах, в их топливе. Они были лишь инструментом в его руках, пешками в великой игре, которую затеял фюрер.       Запах керосина и горелой земли щекотал ноздри. Война… она пропитала всё вокруг, словно гной, заражая воздух, землю, души людей. Но Рейнхард не боялся. Он был рождён для войны, создан для неё. Он был немецким лётчиком, арийским воином, и его долг – сражаться до последнего вздоха, пока последний русский не будет уничтожен, пока Германия не станет владычицей мира       Он лежал, немного даже задремнув, когда его разбудил штабной офицер Люфтваффе. Уже была ночь. Офицер сообщил, что оперативный дежурный дал готовность номер два. Приказ быть готовым к немедленному подъему в воздух.       Рейнхард устало кивнул, поднимаясь на ноги. Неторопливо направился к самолету, по пути подхватив свой планшет с картами и наспех помочившись на обочину. Рядом с "черной вдовой" уже ждал его бортстрелок, обер-фельдфебель Ганс Крюгер. Он неторопливо проверял свои пулеметы, перебирая звенья патронной ленты. Рейнхард и Ганс обменялись скупыми кивками, привычным жестом, за которым стояла невысказанная взаимозависимость и доверие, выкованные в боях.       Влез в кабину, чувствуя знакомый запах авиационного бензина и машинного масла. Завел двигатели, ощущая вибрацию, пронизывающую весь самолет. Доложил "Сотому" – позывному оперативного дежурного – о готовности к вылету. Его собственный позывной был "Тридцать второй".       "Тридцать второй, вас понял," – прозвучал в ответ хриплый голос "Сотого". – "Ожидайте дальнейших указаний. По предварительным данным, до подхода русских бомбардировщиков к Хельсинки – сорок минут. Следите за эфиром."       Рейнхард выключил микрофон и откинулся на спинку кресла. Сорок минут… Сорок минут на то, чтобы приготовиться к предстоящему кошмару. Он чувствовал, как напряжение нарастает с каждой секундой. В такие моменты время тянулось невыносимо медленно. Он оглядел приборную панель, убеждаясь, что все показания в норме. Высотомер, компас, указатель скорости – каждый прибор был продолжением его руки, частью его самого. Достал из кармана пачку сигарет и прикурил, глубоко затягиваясь. Никотин ненадолго притупил остроту ожидания. Ганс бросил на него мимолетный взгляд, но ничего не сказал. Он знал, что Рейнхард сейчас не слышит никого, кроме гула моторов и шепота войны, звучащего в его голове.       Ночь вокруг была тихой, обманчиво спокойной. Но Рейнхард знал, что эта тишина лишь затишье перед бурей. Через сорок минут в небе над Хельсинки разразится ад. И он, Рейнхард, должен будет встретить этот ад лицом к лицу.       Он выбросил окурок и снова откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. В наушниках шипела рация, изредка прерываясь обрывками фраз и позывными. Он ждал. Ждал приказа на взлет. Ждал, когда "черная вдова" снова взмоет в темное финское небо, чтобы всыпать этим "сталинским соколам" по самые гланды.       Чтобы хоть как-то убить время, Рейнхард, не открывая глаз, хрипло пробурчал: "Ганс, трахни мои мозги чем-нибудь смешным. Что-нибудь французское, а то тоска берет за яйца."       Ганс помолчал немного, устраиваясь поудобнее на своем месте в задней кабине. Послышался скрип кожи и щелчок предохранителя на пулемете. Наконец, Ганс откашлялся и начал своим обычным, ровным голосом: "Значит, так… Сидит шлюха в парижском борделе. Настоящая лягушатница, с чулками и мушкой на роже. Вдруг врывается немецкий офицер, шкаф такой, весь в железе. И орет: 'Я хочу самую сочную дырку!' Ну и берет эту красотку, они заваливаются в комнату, все как положено. Через час немец выползает оттуда, красный как жопа павиана, и плюется: 'Это был самый отстойный трах в моей жизни! Эта сука все время визжала: 'Vive la France! Vive la France!'"       В кабине повисла тишина, которую внезапно разорвал грубый, гортанный хохот Рейнхарда. "Ха-ха! Вот это да, Ганс! Золото! Vive la France! Вот же шлюха патриотичная!" Он на секунду прикрыл глаза, вспоминая парижские кабаки, вино и юбки кокоток. Как давно это было… Как давно он последний раз трахал не за деньги, а по любви…       Ганс хмыкнул в ответ. "Да, Франция… Тогда еще можно было баб по-человечески драть. А сейчас там хер поймешь, что творится."       Оба на мгновение замолчали, вспоминая войну во Франции, бои над Ла-Маншем, пролитую кровь и потерянных друзей. Ностальгия по прошлому мешалась с горечью и злостью.       И тут, словно гром среди ясного неба, в наушниках заорал "Сотый": "Тридцать второй, мать твою! Взлет немедленно! Район Хельсинки под ударом! Повторяю, Хельсинки под ударом!"       Рейнхард выругался сквозь зубы, отпуская тормоза. Моторы взревели, выбрасывая клубы черного дыма. "Черная вдова" сорвалась с места, бешено набирая скорость на короткой грунтовой полосе. Подскок, отрыв… Самолет тяжело взмыл в ночное небо, оставляя позади тусклый свет полевого аэродрома.       Одновременно с ними, с другого аэродрома подскока, расположенного в нескольких километрах, взлетал его ведомый, "Тридцать четвертый". Рейнхард знал, что все самолеты эскадрильи держали рассредоточенными по разным точкам, чтобы избежать одного массированного русского удара. Тактика, продиктованная горьким опытом последних недель.       "Сотый" сразу же засыпал эфир командами, короткими и жесткими, как удар хлыста: "Тридцать второй, Тридцать четвертый, курс двести семьдесят, эшелон три тысячи! Повторяю, курс двести семьдесят, эшелон три тысячи! Цель – Хельсинки. Перехват бомбардировщиков. Конец связи!"       Рейнхард нахмурился, сверяясь с показаниями приборов. Сначала им твердили, что русские только на подлете, а теперь внезапно сорвали в воздух, как черти из табакерки. Неужели наблюдатели опять прозевали момент? Их, как обычно, отправляют на перехват в догонку, словно пожарную команду, латать дыры в небе.       "Тридцать четвертый, это Тридцать второй. Вижу тебя. Держись правее," – коротко бросил Рейнхард в микрофон, наблюдая, как тусклые огни ведомого приближаются.       Он плавно набрал заданную высоту и выровнял курс, следуя на запад, к пылающему Хельсинки. "Черная вдова" рассекала ночное небо, словно тень, несущая смерть и возмездие. Позади, на небольшом расстоянии, следовал его ведомый, "Тридцать Четвертый", готовый поддержать его в предстоящей схватке. Впереди ждала тьма, разрываемая вспышками взрывов и трассирующими пулями. Война ждала.       В наушниках раздавался настоящий хаос. "Сотый" захлебывался командами, пытаясь координировать действия разрозненных сил Люфтваффе. Он орал в эфир, адресуясь ко всем: ночным истребителям, фронтовым частям, ПВО.       "Внимание всем! Внимание всем! Русские бомбардировщики прорвали оборону! Интенсивность атак на Хельсинки – максимальная! Ночные истребители, перехват целей по секторам! Фронтовым частям, прикрыть наземные цели! И держитесь подальше от отмеченных зон ПВО! Повторяю, держитесь подальше от отмеченных зон ПВО!"       Затем, отдельным хриплым выкриком: "Зенитчикам! Открыть огонь по всему, что движется в воздухе! Не жалеть снарядов! Огонь на поражение! Свой-чужой – разбираться будем потом!"       Рейнхард нахмурился. Паника в голосе "Сотого" не предвещала ничего хорошего. Значит, все совсем плохо. Приказ зенитчикам открывать огонь по всему подряд – это верный признак того, что ситуация вышла из-под контроля. Подобное уже случалось, и обычно заканчивалось печально – сбитыми "дружественным огнем" самолетами и хаосом в небе.       "Тридцать четвертый, это Тридцать второй. Слышал Сотого? Держись ближе ко мне. В этих условиях зенитки могут сбить кого угодно," – предупредил Рейнхард, стараясь сохранить спокойствие в голосе.       Он перевел взгляд на приборы, проверяя курс и высоту. Впереди, сквозь пелену ночи, начали проступать первые признаки пожара. Вспышки света, отражающиеся в облаках, словно зловещие огни маяков. Хельсинки горел.       "Тридцать второй, это Тридцать Четвертый. Понял. Буду держаться рядом," – ответил ведомый, и в его голосе чувствовалась тревога.       Рейнхард крепче сжал штурвал. "Черная вдова" набирала высоту, уверенно прорезая темное небо. В наушниках творился настоящий ад – "Сотый" захлебывался командами, адресованными десяткам машин, разбросанных по всему финскому небу.       "Сорок первый! Сорок первый, ответьте! Курс ноль-восемьдесят, эшелон две тысячи!" – вопил "Сотый".       В ответ – лишь треск помех. Судьба "Сорок первого" оставалась неизвестной.       "Двадцать второй, это Сотый! Обнаружены бомбардировщики в районе Туусула! Курс триста, эшелон четыре тысячи! Идите на перехват!"       "Сотый, это Двадцать второй. Вас понял. Иду на перехват," – прозвучал спокойный, немного надменный голос.       Рейнхард хмыкнул. "Двадцать второй" – это обер-лейтенант Вальтер Кемпф, аристократ, пижон и один из лучших пилотов эскадрильи. Но даже ему сейчас придется несладко.       "Тридцать второй, это Сотый!" – голос "Сотого" прозвучал внезапно прямо в ушах Рейнхарда. – "Ваш сектор – Хельсинки! Держите курс двести семьдесят, эшелон три тысячи! Приготовиться к перехвату! Повторяю, приготовиться к перехвату!"       "Сотый, это Тридцать второй. Вас понял. Следую курсом, готов к перехвату," – ответил Рейнхард, украдкой взглянул на Ганса. Тот сидел неподвижно, вглядываясь в темноту.       "У меня вопрос." – негромко сказал Ганс, не отрывая взгляда от неба.       "Говори," – коротко ответил Рейнхард.       "Как они это делают, Рейнхард? Как этим русским ублюдкам удается каждый раз проскочить незамеченными? Где наша разведка? Где посты наблюдения? Как они вообще долетают до Хельсинки, словно тени?"       Рейнхард промолчал. Этот вопрос мучил всех. Каждый день они поднимались в небо, зная, что где-то там, в темноте, уже летят советские бомбардировщики, готовые обрушить на финские города смертоносный груз. Но никто не мог понять, как им удается обходить все посты наблюдения, как они преодолевают заслоны ночных истребителей, как они остаются невидимыми для радаров. Словно какая-то неведомая сила помогала им в этой смертельной игре.       Внезапно, словно ответ на его мысли, в наушниках раздался перепуганный голос:       "Восьмой! Восьмой, падаю! Повторяю, падаю! Меня сбили! Горит все! Спасите!"       Затем – треск, шипение и тишина. "Сотый" завопил в эфир: "Восьмой! Восьмой, ответьте! Где вы находитесь? Доложите координаты!"       Но в ответ – лишь мертвая тишина.       "Тридцать второй, это Сотый!" – голос "Сотого" по предварительным данным, русские используют новые маршруты и тактику! Они летят на малых высотах, избегая радаров! Будьте предельно внимательны! Осматривайте небо и землю!"       "Летят на малых высотах, избегая постов… *Да как же, конечно*, – подумал Рейнхард, передразнивая "Сотого" про себя. – *Будто у нас тут одни слепцы сидят на этих постах!* Это объясняло немногое. Но почему тогда посты наблюдения их не замечают? Почему их не слышат? Слишком много вопросов, и слишком мало ответов.       "Тридцать второй, это Сотый... Семьдесят восьмой, цель по курсу три-два-ноль........."       Голос "Сотого" оборвался, словно его заткнули кляпом. Только треск статики остался в наушниках.       В наступившей тишине, нарушаемой лишь гулом моторов, прозвучал робкий голос: "Сотый, это Семьдесят восьмой. Повторите. Не принял. Сотый, вы меня слышите?"       Тишина. Только помехи злобно шипели в наушниках.       Потом, уже более громко и требовательно: "Сотый! Ответьте Семьдесят восьмому! Повторите координаты цели!"       Снова тишина. Словно "Сотый" испарился, оставив после себя лишь пустоту.       В эфир начали врываться другие голоса, сперва неуверенные, вопрошающие, затем – все более встревоженные:       "Сотый, это Двадцать второй. Что происходит? Почему молчите?"       "Сотый, это Сорок пятый. Доложите обстановку. Сотый, прием!"       "Сотый! Сотый! Кто-нибудь, свяжитесь с Сотым! У нас тут черт знает что творится!"       В воздухе повисла гнетущая атмосфера растерянности и страха. Без "Сотого", без его команд, они были словно слепые котята, потерявшиеся в ночном небе над городом.       То, что они не знали, то, что до них дойдет лишь спустя несколько дней, было ужасной правдой: Оперативный штаб ПВО Финляндии был уничтожен прямым попаданием бомбы. А где-то далеко, в Баренцевом море, в боевом штабе авианосца, одна особа Советского Военно-Морского Флота, лишь презрительно усмехнулась, слушая обрывки панических переговоров немецких летчиков. Ее работа была сделана. Теперь на финском небе наступит хаос.       "Тридцать четвертый, ты слышишь "Сотого"?" - спросил Рейнхард, стараясь сохранить спокойствие в голосе.       "Отрицательно, Тридцать второй. "Сотый" молчит. Что нам делать?" - ответил ведомый, и в его голосе слышалось явное беспокойство.       Рейнхард на мгновение задумался. Он понимал, что сейчас нельзя поддаваться панике. Нужно действовать.       "Тридцать четвертый, оставайся рядом. Будем держаться вместе. Попробуем найти цель самостоятельно."       Он перевел взгляд на Хельсинки, видневшийся впереди. В темноте ночи можно было различить лишь отдельные очаги пожаров, словно зловещие огни, расставленные по городу. Но даже эти немногочисленные вспышки говорили о том, что Хельсинки страдает. И без "Сотого" им было еще сложнее остановить эту смерть.       Рейнхард вел "черную вдову" курсом на крики "Семьдесят восьмого", стиснув зубы и пытаясь игнорировать хаос в эфире. Внезапно, справа от него, за спиной, вспыхнула ослепительная вспышка.       "Ведомый сбит!" – заорал Ганс.       Рейнхард резко обернулся и увидел кошмарную картину. Самолет "Тридцать Четвертого", рассыпался в воздухе, превратившись в огненную комету, падающую к земле. Обломки, объятые пламенем, разлетались во все стороны, оставляя за собой зловещий след.       "Что это было?! Что его сбило?!" – заорал Рейнхард, пытаясь перекричать рев моторов.       "Не знаю! Не знаю! Видел вспышки! Очень быстро! Сверху! Там кто-то есть!" – кричал в ответ Ганс, лихорадочно вращая турелью и поливая свинцом ночное небо. Трассирующие пули прочерчивали тьму.       И тут же, словно в подтверждение его слов, над самой кабиной "черной вдовы" раздался жуткий свист. Тень, стремительная и неуловимая, пронеслась над ними, словно призрак смерти.       "Он ушел! Он ушел, Рейнхард! Черт, кто это был?!" - кричал Ганс, продолжая вращать турель, выплевывая в небо бессмысленные очереди.       Рейнхард судорожно вцепился в штурвал, пытаясь понять, что происходит. Что-то неизвестное и смертоносное охотилось на них в этой ночи. Что-то, чего они не видели и не понимали. И это "что-то" только что хладнокровно уничтожило его ведомого.       "Тридцать второй! Тридцать второй, у вас все в порядке?! Что случилось?!" - в эфире раздался встревоженный голос "Семьдесят восьмого", словно эхо его собственных мыслей.       Рейнхард проигнорировал его. Сейчас нужно было выжить. Нужно было понять, с чем они столкнулись. И нужно было отомстить за "Тридцать Четвертого".       "Ганс, осмотрись! В оба! Он может быть где угодно!" - скомандовал Рейнхард, напрягая зрение и вглядываясь в темноту.

***

      Василий ощутил приятную отдачу в теле, когда мощная пушка Су-33 выплюнула смертоносную очередь. Перед глазами *рассыпался*, даже не успев понять, что происходит, немецкий ночной истребитель Bf-110, превратившись в жалкий огненный шар. "Есть!" - мысленно воскликнул он, чувствуя прилив адреналина. Ну что за техника... будто в тире по мишеням стреляешь, ей богу!       "Первый готов, Аня. Ну, я даже не знаю, как это назвать... Скорее, просто *утилизировал*, чем сбил," - доложил Киселев, переводя Су-33 в крутой вираж. Машина послушно откликнулась на его движения. Две недели тренировок под руководством Ани не прошли даром. Он уже не чувствовал себя неуклюжим новичком в кабине этого зверя.       В наушниках раздался заразительный смех Ани: "Ля ты красавчик! Я же говорила, у тебя талант! Хотя, тут, скорее, талант у нашей "сушки". Ну, давай, не расслабляйся, второй еще ждет, на убой." В её голосе звучала гордость и легкая ирония.       "Принял, Аня. Захожу на цель," - ответил Василий, выравнивая самолет для нового захода. Он чувствовал себя уверенно, но не терял бдительности.       Аня внимательно следила за обстановкой, сканируя небо радаром и отслеживая возможные угрозы. "Он у тебя прямо по курсу, жги суку!"       Василий усмехнулся. Он знал, что Аня прикроет его в любой ситуации. Она была не только его инструктором, но и его ангелом-хранителем в этом *не совсем честном* танце в ночном небе. "Спасибо, Аня. Я все вижу," - ответил он, сосредоточив все свое внимание на приближающейся цели. Второй немецкий истребитель уже пытался уйти. Киселев плавно вывел Су-33 из виража, скорость падала, позволяя бортовой РЛС захватить цель. На экране радара четко отображался силуэт немецкого Bf-110. Беспомощный и устаревший, он казался легкой добычей. "Ангел-хранитель" Аня, как всегда, была рядом. Она словно чувствовала каждое его движение, каждый вздох.        "Смотри, какой беззащитный и глупый фашист. Ишь, турелью своей вертит... Смех да и только. Прекрасное пособие для тренировки, Вась. Давай, жги его. Но не сильно увлекайся, нам еще керосин экономить."       Она всегда старалась, чтобы каждая миссия приносила не только результат, но и пользу. Тренировка на реальных целях - это бесценный опыт.       Немецкий стрелок в отчаянии пытается обстрелять небо из своей турели. Бесполезно. Их пули просто терялись в темноте, не долетая до неуязвимого Су-33.       "Захват цели подтверждаю. Все системы в норме. Аня, даешь добро?" - спросил Василий, проверяя приборы.       "Добро даю, Василий. Дави гашетку," - в её голосе прозвучали стальные нотки.       Мощный залп пушки сотряс Су-33. Снаряды, словно молнии, пронзили ночное небо, достигнув цели мгновенно. Немецкий Bf-110 взорвался, рассыпавшись на тысячи обломков, словно фейерверк. Еще один враг был уничтожен.       Су-33, повинуясь легкому движению руки Василия, изящно выполнил "бочку", словно танцуя в ночном небе. Машина с легкостью набрала заданный Аней курс и эшелон, оставляя позади лишь россыпь звезд.       Василий, ощущая прилив адреналина, не мог удержаться от искушения немного побаловаться с мощной машиной. Он резко увеличил скорость, заложил крутой вираж, заставив Су-33 описать в небе замысловатую фигуру.       "Киселев! Не жги керосин! Ты что, забыл про экономию?!" - возмущенно проворчала Аня.       Василий усмехнулся: "Аня, ну дай насладиться! Кто знает, когда еще выпадет шанс полетать на такой машине. Да и вообще, может это мой последний полёт, чего зря топливо беречь? Да и ты как я погляжу соскучилась по этим маневрам."       "Да ты у меня нахал! Но я тебя понимаю," - послышались нотки снисходительности.       "У тебя по курсу два немецких самолёта. Цель приближается. Дистанция пятьдесят километров. Курс сближения," - доложила Аня. "Готовься к бою. Пара Bf-110, твои любимые мишени на убой."       "Два "утюга" на ужин," - усмехнулся Василий, переводя РУДы в максимум, Су-33 стал стремительно сближаться.       "Не расслабляйся, ковбой. Bf-110, конечно, не ровня нашей "сушке", но... Хотя, судя по всему, сегодня тебе просто повезло на тир," - поддразнила Аня.       На экране радара четко отображались две отметки, стремительно приближающиеся к Су-33. Василий перевел взгляд в ночное небо, пытаясь разглядеть врага. Вот они! Две темные тени, силуэты которых едва различимы на фоне звезд.       "Захват цели подтверждаю. Готов открыть огонь по команде," - доложил Василий.       "Жди моей команды... хотя ладно, Вась, делай что хочешь. Главное – результат. Но не увлекайся!" - вздохнула Аня.       Су-33 продолжал сближение с немецкими истребителями. Расстояние сокращалось с каждой секундой.       "Цель на расстоянии двух километров." - доложил Василий. "Сейчас я им устрою!"       Не дожидаясь дальнейших указаний, Василий нажал на гашетку и дал длинную, сокрушительную очередь. Мощный поток снарядов прошил ночное небо, мгновенно накрыв оба Bf-110. Немецкие истребители даже не успели среагировать. Они вспыхнули как спички, превратившись в огненные шары, рассыпающиеся на тысячи обломков.       "Есть, сразу двоих! Легкая прогулка! Правда, боезапас пушки... эмм... немного тю-тю," - виновато пробормотал Василий, глядя на опустевшие индикаторы пушечного вооружения.       В наушниках на секунду повисла тишина. Затем, Аня вздохнула и сказала:"Киселев, ну ты молодец! Весь боезапас пушки! Зато красиво, не спор... Ладно, что уж теперь. Ракеты-то остались, и то хорошо. Главное, керосин цел. Но в следующий раз, постарайся быть немного экономнее, ладно?"       "Есть, Аня! Обещаю! Больше никаких фейерверков," - заверил Василий, чувствуя облегчение.       "Ну и ладно, - продолжила Аня, немного смягчившись. - Целей больше не наблюдаю. Видимо, распугали мы этих фашистов. Теперь будем просто патрулировать небо. Переходим в режим максимальной экономии топлива и тихонько болтаемся, пока не получим приказ возвращаться."       "Понял. Перехожу в экономный режим," - ответил Василий, уменьшая обороты двигателей и выравнивая самолет. Су-33 плавно скользил в ночном небе.

***

      Они стали прикрывать небо, словно невидимая стража, готовая в любой момент обрушиться на врага. Ночь постепенно уступала место рассвету. Багряные полосы окрасили горизонт, возвещая о начале нового дня.       "Аня, рассвет. Думаю, нашим бомберам пора домой," - сказал Василий, потягиваясь в кресле.       "Согласна. Сейчас запрошу "добро" у штаба ВВС."       Вскоре в наушниках раздался долгожданный приказ: "Всем особым самолетам, выполнявшим задание в районе Финляндии, немедленно вернуться на авианосец. Повторяю, всем особым самолетам немедленно вернуться на авианосец."       "Принял, возвращаемся," - ответила Аня.       Василий развернул Су-33 и взял курс на север, в сторону Баренцева моря. Впереди маячил силуэт "Адмирала Кузнецова", пока еще еле различимый на горизонте.       Под руководством Ани он выполнил все необходимые маневры и начал снижение.       "Ветер на палубе умеренный. Турбулентность небольшая. Держи курс, сохраняй глиссаду," - спокойно говорила Аня, направляя его каждое движение. "Выравнивай... Еще немного... "       Су-33 коснулся палубы с небольшим ударом. Тормозной гак зацепился за трос, и самолет резко затормозил, остановившись в нескольких метрах от края палубы.       "Молодец! Чистая посадка!" - похвалила Аня.       Василий облегченно выдохнул, выключая двигатели. Он был на палубе, жив и невредим. Самое сложное было позади. После ночных вылетов, все самолеты опускали в ангар, чтобы защитить их от надвигающегося шторма, который обещали синоптики.       Пока техники опускали его Су-33 в ангар, на взлетной палубе готовился к взлету вертолет Ка-27. Вертолет должен был патрулировать окрестные воды и обнаруживать вражеские подводные лодки.       Василий закурил, рядом с ним стоял его старый техник, видавший виды.       "Ну что, Василий, отлетал?" - спросил Петрович, затягиваясь самокруткой.       "Отлетал. Сегодня повезло," - ответил Василий, глядя на дым, уносимый ветром.       Они курили на взлетной палубе, вдыхая соленый морской воздух и глядя на бескрайние просторы Баренцева моря. Под ногами дрожала палуба, когда взлетел Ка-27, отправляясь на патрулирование.       "Ох, что-то коленки ломит, к шторму это," - проворчал Петрович, потирая колени.       Василий усмехнулся: "Ну все, Петрович, началось. Только Ане не говори, а то замучает."       Петрович хрипло заржал: "Так это я ей и сказал! А ты думал, она что, прогноз погоды по-своему гидрометцентру знает? У неё чутьё, как у старой собаки, на перемену погоды. Коленки, говорит, это вернее всяких синоптиков." Он затянулся самокруткой, выпуская клуб дыма в сторону моря. "Да и правду говорит, шторм скоро будет. Небо вон, видишь, как нахмурилось?"       К ним тяжело, но часто дыша, подошел штурман Миха. Он каждое утро стал выходить на палубу встречать самолеты с ночного вылета. Перебитая голова без глаза, отсутствие правой руки... живое напоминание о страшном полете, когда они на подбитом ДБ-3ф рухнули в море, и их подобрали морпехи с "Кузнецова".Крехтя, он приблизился к ним. Уже несколько дней он так выходил. Поприветствовал с грустью и тоской: "Ну что, герой-любовник, много фашистов замочил?"       "Прилично, Миха. Что-то ты сегодня поздно," - ответил Василий.       "Да с перевязкой замучили," - отмахнулся Миха. "Там госпиталь битком морпехи лежат, не успевают местные врачи. Я как только освобожусь, так сразу к вам. Ты же меня знаешь." Он сморщился от боли, пытаясь почесать отсутствующей рукой плечо.       Петрович сочувственно похлопал его по спине: "Держись, Миха. Скоро и эту войну закончим."       Миха криво усмехнулся: "Это если доживем, Петрович."       Василий молча затянулся сигаретой, глядя на горизонт. Разговор о смерти всегда наводил на него тоску.       Миха, словно прочитав его мысли, сменил тему: "Так хорош, драматизма. Что нового в небе? Фашисты совсем осмелели?"       Василий пожал плечами: "Да так, усопокаиваем. Только жалко, столько столько снарядов зря потратил. Аня потом ругалась."       Миха понимающе кивнул: "А, Анька! Ксли бы не она, не видать бы нам таких побед."       Петрович добавил: "Это точно. Анька у нас - голова! Без неё мы бы тут только на лаптях летали."       Миха потянулся за сигаретой, и Петрович щедро сунул ему в руку целую пачку "Петра-1". Сам он предпочитал терпкий дым махорки, пренебрежительно отзываясь о фабричных сигаретах: "Игрушки из будущего, а не табак!"       "Дар небесный! Благодарствую, уважаемый!" – искренне улыбнулся Миха, принимая подношение. – "Неужто сигареты и впрямь гости из завтрашнего дня?"       Петрович ухмыльнулся, отмахиваясь рукой: "Да где ж им еще взяться! Надыбал в одной из кают... Вон, глянь на дату, 2008 год. Анька говорит, это еще один 'артефакт'. Видать, какой-то мичман из прежней команды баловался, когда она в будущем по морям ходила. Говорит, частенько такие вещицы выплывают, словно осколки прошлого, точнее, будущего... черт ногу сломит! Это ж как кусочки, из которых Анька и обрела душу. Ну я так думаю. Не еби голову, кури спокойно!"       "Понял тебя, Петрович," – задумчиво протянул Миха, вертя в руках пачку "Петра-1". "И впрямь, корабль непростой..."       Петрович хмыкнул: "Ха! Это ты еще с ней по душам не говорил. Тогда бы понял, что Кузнецов – он не просто железо, он живой!"       Киселев придвинулся ближе, заглядывая в глаза штурману: "Ну и как дальше быть думаешь, Миха? Куда теперь путь держишь?"       Миха пожал плечами, затягиваясь дешевым табаком. "В авиацию мне дорога заказана. Хватит с меня полетов...А Аня..." – он запнулся, словно не решаясь продолжать. "Аня говорила, к себе в команду попробует забрать. Выбьет место у НКВДешников, говорит, авиадиспетчер нужен. Только..."       "Соглашайся немедля!" – воскликнул Киселев, не дав ему закончить.       Миха горько усмехнулся, обводя рукой взлетную палубу, усыпанную хищными силуэтами самолетов будущего: "Да где я, а где эти чудеса техники? Да и чего греха таить, какой из меня теперь моряк? Калека..."       "Ну ты и дурак, Миха!" – отрезал Киселев. "Ты – ас, а не калека! У тебя боевой опыт – дай Бог каждому! А что руки нет, так это ерунда! Привыкнешь, приспособишься. А Анька, она научит, покажет, не сомневайся!"       "Легко тебе говорить..." – пробормотал Миха, морщась от едкого дыма. "И все-таки, этот "Петр" – гадость редкостная! Да я и не знаю... "Кузнецов" – это же корабль из будущего, а я кто? Пыль истории..."       Петрович расхохотался, примирительно хлопая его по плечу: "Миха! Да я старше этих ваших "сушек" на сто лет! И ничего, ковыряюсь, помогаю, пригодился! Их в девяностых-двухтысячных построили, а я в восемьдесят третьем годе прошлого века на свет появился! Жив еще, курилка!"       Миха присвистнул, восхищенно качая головой.       Василий хлопнул Миху по плечу, глядя прямо в глаза: "Слушай меня внимательно. Соглашайся! Все мы теперь – часть этого корабля. Судьба нас связала, понимаешь? И вместе мы еще покажем этим фашистам, где раки зимуют!"       "Ну да, ну да... Пойду я обдумывать," – пробормотал Миха, бросая окурок в урну, специально поставленную для курящих.       С ним попрощались. "Давай, Волачара!" – крикнул ему вслед Киселев.       И они разбрелись. Киселев, освободившись от полетного снаряжения, направился на послеполетный брифинг. Петрович спустился в ангар, где его ждала привычная работа.

***

      В комнате брифинга уже сидели лётчики, только что вернувшиеся с задания. Все они, как и Вася, были фронтовиками из 1941 года, неведомым образом отправленные в эту удивительную командировку. Лейтенанты, старлеи и, как и он сам, пятеро капитанов.       С одним из них, Олегом Северовым, бывшим истребителем из 72-го смешанного авиаполка, Вася особенно сдружился. Пересекались ещё в Ваенге, до всего этого безумия.       Присели за стол, где уже расположились остальные. Обменялись короткими приветствиями. Олег рассказал, как их звено отбомбилось кассетными бомбами по скоплениям финских частей и узлам ПВО. Отбомбили аэродром подскока, надеясь подловить самолёты. Но их там не оказалось, лишь снесли топливозаправщик. Олег с интересом слушал рассказ Васи о перехвате немецких самолётов, слегка завидуя. Всё-таки он – лётчик-истребитель, а вынужден выполнять роль бомбардировщика. Между собой они обсуждали прошедший вылет.       Когда разговор перешел на Анну, Олег не сдержался: "Достала она меня в конец! Вечно ворчит, язвит... Хоть волком вой!"       Василий хмыкнул, примирительно качнув головой: "Да, у нашего ангела-хранителя характер не сахар. Но без нее нам бы на этих Су-33 точно не летать."       "Это да," – согласился Олег. "На таком истребителе грех жаловаться. Но все равно, как-то не по себе доверять свою жизнь гарантиям непонятно чего... Она же вроде и не человек вовсе."       Сидевший рядом старлей, из бывших разведчиков, настороженно прислушался к обрывкам беседы. "Товарищи капитаны," – вкрадчиво произнес он. – "Позвольте полюбопытствовать... Она ведь и вправду... корабль?"       Олег пожал плечами: "Эх, мы знаем не больше твоего, браток."       Василий промолчал, погруженный в свои мысли. Из всех лётчиков он знал Анну лучше других. Именно с ним она чаще всего общалась, и в воздухе, и на палубе авианосца. Их знакомство завязалось еще до полетов на Су-33, когда Василий, очнувшись после крушения, лежал в госпитале. Тогда еще не было этой братии летчиков . А он был одним из первых. Первым из людей 1941 года, кому довелось поднять в небо эту машину будущего. Полет капитана первого ранга, безусловно, был важен, но он был лишь пассажиром. А он... Он был капитаном бомбардировщика, чей ДБ-3, по сравнению с Су-33, казался сейчас допотопным сараем с крыльями. Он, Василий, первым осмелился прикоснуться к штурвалу этого чуда техники.       После обмена несколькими фразами с остальными летчиками, разговор плавно перетек в обсуждение Су-33.       "Эх, машина – зверь!" – восхищенно протянул Олег, поглаживая рукой свою фуражку. – "Скорость, маневренность... Мечта любого истребителя!"       "А как взлетает! С трамплина," – подхватил один из лейтенантов, мечтательно прикрыв глаза.       "Да, летать на нем – одно удовольствие," – согласился Василий. – "Только вот, чует мое сердце, недолго нам осталось рассекать небеса на этих красавцах."       "Что ты имеешь в виду, Вась?" – поинтересовался Олег.       "Слышал я, что скоро нам придется пересаживаться на другие машины," – вздохнул Василий. – "На те, что попроще, поршневые. Время такое..."       "Обидно будет," – проворчал кто-то. – "Привыкли мы к комфорту и скорости. А тут придется опять за штурвал "ишака" садиться..."       "Говорят, для "Кузнецова" создаются новые палубные самолеты," – вставил старлей-разведчик. – "Что-то там мудрят конструкторы. Но это все в будущем, а пока что – готовьтесь к худшему."       "И придется учиться без помощи Ангела-хранителя," – добавил Олег, с грустью в голосе. – "Она, конечно, построже многих командиров, но натаскала она нас знатно. Кто бы мог подумать, что мы сможем летать на таких машинах?"       В комнату вошла Анна. Сразу стало понятно, что авианосец работает на пределе. Её глаза, обычно спокойные и серые, сейчас мерцали изумрудным, отражая напряженную работу РЛС. Ярко-зеленые импульсы пробегали по зрачкам, словно передавая информацию о бесчисленных целях в небе и на море. Когда сканирование стало менее интенсивным, зелёный свет постепенно угас, оставив лишь привычный человеческий взгляд. Однако правый глаз, словно перегруженный информацией, предательски задергался.       Лётчики, привыкшие к этим проявлениям, с нескрываемым интересом наблюдали за Анной. Они понимали, что её состояние – это отражение работы сложнейшей системы, с которой они были неразрывно связаны.       Она подошла к столу, привычно небрежно облокотившись на него. "Ну что, братва, как полет?" – спросила она, стараясь придать голосу обыденную интонацию.       Одобрительный гул стал ей ответом.       "Радует, что понравилось," – улыбнулась она краешком губ, и тут же, словно очнувшись, перешла к делу. "Итак, приступим к подведению итогов," – произнесла она ровным, беспристрастным тоном, и начала перечислять: "На территории Финляндии уничтожено восемь самолётов противника. Нанесены удары по аэродромам: Малми, Турку, Утти и Руовеси. Произведены бомбардировки Хельсинки и порта Турку."       После перечисления результатов Анна разложила карту, испещрённую пометками, и её зелёные глаза скользнули по траекториям полётов. Наступил черёд разноса. Первым под раздачу попал Жуков. Анна с лёгкой язвительностью прошлась по его виражам в районе Малми, представив, как бедный истребитель чуть не искупался в ближайшем озере из-за лихачества пилота. Жуков лишь хмуро кивнул.       Затем настала очередь Коваленко. Тут Анна уже не церемонилась. Наверное, впервые за весь день её язвительность перешла в откровенное раздражение. Она в красках описала, как из-за постоянных отклонений Коваленко от курса ей приходилось ежеминутно корректировать его полет. Коваленко, молча соглашался.       И тут настала очередь Сафонова. "Борис Феоктистович, а ты что у нас такой тихий? Герой Советского Союза, а бомбил порт Турку как будто комара прихлопнул! Где огонь, где страсть?!"       Сафонов, обычно спокойный, нахмурился: "Я считаю, удар был нанесен эффективно. Минимизированы потери среди гражданского населения."       Глаза Анны вспыхнули. "Мирное население? Да похуй мне на это мирное население! На войне как на войне! Наша задача – уничтожить врага, а не жалеть финских бабушек и дедушек!"       Сафонов, словно окатом ледяной воды, ответил: "Вот не надо мне про войну рассказывать. Я 24 июня фрица сбил. С первых дней на фронте."       Анна, немного смутившись, смягчила тон. "Ну, грех с таким героем спорить, Борис Феоктистович. Но на будущее, оставим гуманизм для мирного времени.       Тяжело вздохнула, прикрывая глаза на мгновение. "Ладно, с вами всё понятно. Теперь к делу," – произнесла она, вновь обретая свой обычный тон. Она прошлась взглядом по лицам летчиков, не пропуская никого. "В целом, конечно, молодцы. Финнам жару дали. Все свои ошибки знаете, надеюсь. Повторять не буду."       Затем она перешла к планам на будущее. "Завтра ночью – последние вылеты. Постарайтесь не накосячить напоследок. А после – корабль уходит в Молотовск," – объявила она, и в комнате воцарилась тишина. Молотовск… это означало передышку, ремонт, и, что самое главное, возвращение в родные края.       "Су-33 остаются на корабле," – продолжила Анна. – "А вам, соколики, придется немного пересесть. В Ваенге будете учиться на По-2. Да-да, не удивляйтесь! Нужно уметь попадать гаком в трос. Иначе на авианосце вам делать нечего."       Услышав про По-2, несколько летчиков недовольно переглянулись. После скоростных "Сушек" пересаживаться на тихоходные "кукурузники" казалось настоящим унижением. Но никто не посмел возразить Анне.       "Корабль простоит в порту до октября," – продолжала она. – "А потом снова выйдет в море. И вот тогда вы, научившись на По-2, будете сажать свои машины уже на авианосец. Сами. Без меня, в том плане, что уже не смогу вас так страховать, как на Су-33. Но я буду здесь, на корабле, присматривать за вами, - заверила она, словно прочитав их мысли, и в голосе её прозвучала еле заметная теплота.       Лётчики слегка расслабились, понимая, что она не бросает их на произвол судьбы. Она была для них не только командиром, но и наставником, другом. И ее присутствие на корабле во время обучения на посадке вселяло уверенность.       "Да, чуть не забыла," – добавила Анна, закатив глаза. – "Вечером прилетит ваш непосредственный начальник. Сам Семён Фёдорович Жаворонков, командующий морской авиации. Позалипает на нашу работу. Так что, будьте добры, не позорьте меня перед начальством. Всё должно быть идеально. Как на параде!" Она хмыкнула. "Хотя, зная вас…"       "Ну, что ж," – закончила Анна. – "Удачи вам, орлы. И помните: небо любит смелых, но уважает профессионалов. А теперь – свободны."