Глава 1.

Меня зовут Пит Мелларк. Мне 17 лет. Я из дистрикта 12. Работаю пекарем. Рисую в свободное время. Прошел 74-е голодные игры и выжил на квартальной бойне. Вместе с Китнисс. Девушкой, которая дорога мне с шести лет. Девушкой, ради спасения которой я без малейших раздумий готов расстаться с собственной жизнью. Девушкой, с которой мы играем в любовь, чтобы выжить. Девушкой, которая, возможно, вовсе умерла. — Я Пит Мелларк. Голос почти не дрогнул — в отражении человек судорожно втянул носом воздух. Их забрали с арены пару часов назад. Привезли сюда, в Капитолий. Энорабия, Джоанна, и он. Никого больше не было. Финника не было. Хеймитч пропал. Не было Китнисс. Какого черта случилось на арене? Он помнит только, как прикончил Брута, и небо в тот самый миг разломилось на сотни осколков. Исчезло силовое поле, обломки разрушили арену, и Пит не видел, как планолет поднял чье-то тело вновь. Им ничего не объяснили. Привезли в Капитолий и заперли по разным комнатам, предоставив лишь чистую одежду и отчетливое ощущение надвигающейся опасности. Пит пытался выяснить — ему не ответили, лишь оттолкнули подальше и приказали замолчать. Это, разумеется, не сработало. Поэтому заломанные руки теперь так саднят. Дверь наконец отворяется с тихим, едва слышным щелчком, и в комнату привычно-грациозно вплывает Порция. Только вот, вид её не сквозит привычным праздным безразличием, как то было раньше — на лице залегла тень усталости и … печали? Да, это определенно она… Печаль… такая глубокая, и совершенно не прячущая за собой надежд. — Порция… у тебя кто-то умер? — Пит выпаливает первое, что приходит в голову, даже не подумав, и тут же осекается. Стилистка, будто очнувшись от транса, отрывает глаза от пола и, спохватившись, натягивает на губы самую фальшивую улыбку, на которую только способна. — Нет, Пит. Конечно, нет. Мне просто… — она делает шаг, кладёт ладонь на его плечо, сжав невзначай, будто всеми силами хочет показать, что с ним за одно. — надо подготовить тебя к интервью, так что давай, не время для болтовни. Подготовка времени много не занимает: сменить новую обычную одежду Пита на роскошный кремовый костюм, чуть припудрить лицо, придав ему почти естественное сияние. — Ну же, Пит, улыбайся. — Порция смотрит на него непривычно спокойно, не отпуская шуточек и не болтая без умолку о нарядах и капитолийских порядках. Она будто действительно слишком уж чем-то озадачена. Чем-то не очень приятным. Чем-то страшным и совершенно ей не нравящимся. — Я не могу, Порция. Не могу, когда не знаю, где остальные. И отвратительный голосок пробивает черепную коробку скупым осознанием: это что-то неизменно связано с самим Питом. Стилистка понимающе кивает, и в глазах её, кажется, на миг блестят едва уловимые слёзы. Порция быстро смахивает их, будто пытаясь избавиться от пылинки, попавшей куда-то на веко. Спустя час усердной работы, она все же отходит от Пита на два шага и заявляет, что он готов к выходу на сцену. Бывший трибут лишь кривит губы, не в силах растянуть их даже в улыбку, и глаза его в удивлении расширяются, едва Порция, обхватив мальчишеские плечи, прижимает его к себе ближе. Возможно, Питу лишь кажется — но ладони на его спине вдруг дрожат, что подтверждает его прежние мысли: печаль Порции завладела ее эмоциями не из-за чьей-то смерти — она грустит из-за него. Из-за того, что его ждёт — и теперь холодок бежит вдоль его позвоночника, в такт повторяя мурашки, засевшие на нежных ладонях верной стилистки. Они забывают про камеры, установленные по углам комнаты. Стоят так ещё пару минут, совершенно ничего не говоря. За все то время, что Порция была стилистом Пита, она действительно привязалась к нему. И что-то, о чем ей известно, или то, о чем ей остаётся лишь догадываться, поистине пугает её сейчас. Но она не может об этом сказать. — Все будет хорошо. — чертит она одними губами, когда Пита выводят из камеры два миротворца, невзначай будто тыча автоматами ему в бока. Коридоры, кажется, тянутся бесконечно. Поворот поворот поворот. Они все не заканчиваются. Пит раньше не бывал в этом крыле, поэтому совершенно не знает, куда его ведут. Когда перед лицом наконец возникает массивная дверь, и его толкают в спину, впихивая в комнату, он ожидает всего: света сотен прожекторов, разукрашенного Цезаря, привычно сияющего собственной улыбкой, дюжину экранов и ещё вдвое больше людей, стремящихся задать ему самые неудобные вопросы. Он ожидает всего. Но только не чинно сидящего в кресле напротив президента Кориолана Сноу, привычно сжимающего в руке карточку с заготовленной речью. Пит замирает, не зная, как себя вести, кажется, впервые за долгое время. Это их первая встреча наедине — до этого президент общался лишь с Китнисс. Мужчина лишь приглашающе ведёт в воздухе свободной рукой, указывая на стоящее перед ним кресло. Пит больше не колеблется — молча проходит в указанном направлении и садится, впиваясь взглядом в пустые глаза напротив. Сидеть сейчас на чем-то столь мягком и гладком кажется сущей сюрреалистичностью, чем-то совершенно не дозволенным после ночей, проведенных на жесткой земле смертоносных джунглей. — Итак, — привычный властный голос прерывает застоявшуюся тишину, и Пит фокусирует взгляд на оппоненте, выныривая из собственных тяжелых мыслей, — Пит Мелларк. Поздравляю Вас, юноша, с удачей. Не каждому удается вернуться живым с квартальной бойни. Голос звучит спокойно, и не знай Пит, что за человек сидит сейчас перед ним, он, возможно, правда бы поверил в искренность этих слов. Однако змеиная сущность Сноу прекрасно ему известна. — Спасибо. — единственное, что он может выдавить из себя, едва не морщась от приторно-сладкого запаха розы, привычно прикрепленной к лацкану пиджака президента. Разговор завести не выходит — Пит к нему не расположен. Сноу лишь качает головой. Продолжает: — Тебя, должно быть, очень интересует пропажа Китнисс Эвердин. Воздух застывает до такой степени, что Питу кажется — а может, и нет, — он может расслышать едва ли громкое биение сердца Сноу — надо же, разве у этого человека оно вообще может быть? Внутри все скручивается в тугой узел и опускается на самое дно пустого желудка, когда Пит принимает решение, по-прежнему не отрывая взгляд от серых глаз президента: если Китнисс погибла, он самолично прикончит Сноу прямо сейчас, и плевать, что с ним будет дальше — он готов ко всему. Однако услышанное повергает его в больший шок, нежели смерть Китнисс: — … и они скрылись. Это мятеж, Пит. Начало так называемой революции. Новая война. Ты понимаешь, к чему это приведет? Глаза смотрят так, будто все уже всем известно. Будто Пит тоже должен уже об этом знать. О, да. Конечно, Пит понимает. Пит понимает и поддерживает всецело. Вот, только, никто его в подобные планы не посвящал. Цепкий взгляд президента следит за каждым его движением, за каждой эмоцией, мелькнувшей невзначай на его лице, будто пытаясь выяснить: был ли Пит в курсе всего, что произошло. Будто лишь пытаясь поставить жирную точку в своих догадках. Молчание, кажется, вновь затягивается, наполняя воздух духотой. — Вы же понимаете, что Китнисс не этого хотела. — Пит начинает осторожно, старается прощупать сырую почву; желает отвести огонь от опальной девочки с одной косичкой, вновь пытается в одиночку решить общие проблемы, — Её подставили. Или, может, нагло использовали в своих целях. Китнисс и не думала о мятежах. — Только вот не знает, что девочка эта спорила с президентом с первой их встречи. Наглая ложь. Наглая наглая наглая ложь. Это не случайность. Не подстава и не игра. Не что-то неправильное или неверное. Пит всецело поддерживает это. Пит верит. Пит помнит, как они обсуждали это всего какой-то месяц назад. Но Пит не знает, что кто-то действительно решился пойти на подобное. И Пит не может выдать ни крупицы информации. Ему надо лишь притвориться отбитым фанатиком капитолийского режима. Только вот, Кориолан Сноу не новичок в подобных играх. И обходит он самого Пита на пару десятков шагов. — Да, конечно, хотелось бы в это верить… — голос сквозит приторным спокойствием и напускным пониманием, — Жаль, что вам пришлось расстаться так. Однако теперь вы с мисс Эвердин, похоже, на разных сторонах, не так ли? Вопрос с подвохом. — Это не её вина, господин президент. — Пит напускает на лицо выражение сущего волнения. Два оратора встретились на игровой арене, но ставки теперь выше. — Ею манипулируют. Её лишь надо спасти, вразумить. А может, её и вовсе похитили. Может… Пит не знает о том, кто взорвал арену, но продолжает гнуть свою линию, прекрасно понимая совершенно отсутствующую в этом всём необходимость. Он замолкает, едва в протянутой руке президента мелькает карточка. Плохое предчувствие сковывает по предплечьям, но он все же в ответ протягивает ладонь, насилу разжимая собственные окоченевшие пальцы. На карточке небольшим аккуратным шрифтом выведен до отвращения агитационный текст, который ему предстоит «зачитать» на предстоящем интервью, и Пит уже знает, что и как подправит, внеся в бредовую ересь Капитолия хоть капельку смысла. Это гиблое дело — менять что-то в предписанном тексте, идти против Сноу. Но ещё более гиблое дело это всерьез доказывать повстанцам их неправоту. Пит готов попытаться играть по правилам президента, но собственные устои он нарушать не собирается. — Итак, Пит, ты… — Да, конечно. Я сделаю все, что потребуется. Сноу видит в этом полное желание вселить уверенность в эту самозабвенную игру в его глазах. Сноу поддается. Пока. Пит видит, что президент создает иллюзию выбора, но он сам согласен на все, лишь бы отсрочить фатальные действия, что неизменно последуют в случае его отказа. Мужчина лишь кивает и, бросив скупое «убедите народ… и меня», единым движением ладони приказывает увести Пита из комнаты. Серые глаза скучающе провожают парня до двери, и Сноу сжимает в дрогнувшей ладони белую розу, пока она окончательно не увядает под его пальцами. — Наивный мальчишка. В действительности верит, что я веду с ним игру… Слова тонут в воцарившейся в комнате тишине, так и не услышанные Питом, скрывшимся за дверью. Игры нет. Есть теперь лишь бойня. И он в ней — не боец, не полноправный трибут. Жертва, оружие — да и только. Прожекторы ослепляют, бликуя на стенах. Привычно разукрашенный Цезарь сидит в кресле, продолжая задавать неудобные вопросы, и Пит мысленно готовит собственную речь, видоизменяя ту, что была написана на карточке, врученной ему Сноу. — Мне жаль, Пит. Жаль, что вам обоим, и тебе, прежде всего, приходится проходить через это. Несчастные влюбленные из дистрикта 12 теперь, похоже, действительно несчастны и обречены. Ведь Китнисс взорвала арену, выказала неповиновение, ты понимаешь, что это значит? Понимаешь, что это повлечет за собой? Она… «Взорвала арену…» Рука замирает в воздухе на сотую долю секунды — Пит отчётливо осознает собственный проигрыш, въедающийся под кожу сравни пониманию собственной обреченности. Не останавливается: — Мятежница? Да, Цезарь? Это ты хотел сказать? — напускает на лицо почти неподдельное недовольство. Да, впрочем, будь его воля, он бы разнес весь Капитолий к чертям. Выбора у него нет. — Это… — правильно, верно, ожидаемо и необходимо — слова, которые не пропустят в эфир; которые обрекут его не на смерть — на что-то гораздо, гораздо хуже и страшнее. Он должен читать по бумажке. Он может слегка изменить написанное… — должно быть, ошибка. Да, Китнисс ошиблась. Вы понимаете, к чему может привести подобное? Человечество построило себя заново на собственном пепелище, а теперь это все пытаются разрушить. Люди не должны убивать друг друга… Это ведь можно делать только безвольным трибутам на игровой арене — слова, так и не озвученные. Слова, которые в эфир бы не пропустили. — Мы должны жить в мире. Пит впервые смотрит прямо в камеру и едва не прикусывает себе язык. Дико хочется вымыть рот с мылом после сказанной ереси, и он искренне надеется, что в дистриктах его попросту сочтут предателем и не станут слушать то, что он здесь говорит, изо всех сил пытаясь сгладить углы, ведь изначально врученная ему речь является не просто способом осветить проблемы, которые неизменно последуют за мятежами; она является призывом к остановке, она — рычаг давления через страх, и Пит не может допустить, чтобы её услышали из его уст. Цезарь нервно дёргает уголком губ, сложив руки на согнутом колене. — Да, спасибо, Пит. Это, конечно, верно, подобные выступления за собой ничего хорошего не повлекут. Но что будет с Китнисс? Как думаешь, что случится, когда восстания подавят? Воздух вновь густеет, затрудняя дыхание, потому что Пит не знает, что ответить. Он не знает, как не опорочить Китнисс перед дистриктами и как обелить её хоть на йоту перед Капитолием. Он один в этой игре. Союзников нет. Помощи ждать не от кого. Он знает, что Китнисс, вероятно и скорее всего, смотрит это интервью. Он знает, что она, возможно, даже не поймёт; не разберётся, взбесится, сочтет его самого предателем, или ещё чего хуже. Но это, признаться честно, последнее, что его волнует. Чувства Китнисс в этой бойне ничего не решают. Сейчас решает лишь он. Раздражение на его лице почти неподдельное, когда Пит вскакивает на ноги едва ли спокойно. Миротворцы по углам дергаются, вскидывая оружие; скрытые от камер, они все же делают шаг вперёд, но Пит и не думал начинать собственный мятеж. Он лишь продолжает игру, начатую Сноу. Игру, в которой он сам — заведомо проигравший. Но, может, совершенно не в сухую. — Китнисс не мятежница, Цезарь. Китнисс — девочка, которая в себе-то ещё не разобралась. Её используют. Ею играют. — Пит надвигается, нависая над Цезарем, что ловит каждое его движение цепким взглядом. Руки ложатся на его плечи поверх блестящего пиджака, сияющего чуть ли не всеми цветами радуги; скользят вниз, упираясь в бархатные подлокотники кресла, Пит слегка сдавливает их, а после все же разжимает пальцы. — Она не пошла бы на это самолично. Она. Ничего. Не знает. Цезарь упирает ладони в его грудь, то ли пытаясь защититься, то ли лишь смахивая невидимую пыль с пиджака Пита. — Хорошо, хорошо, юноша, мы поняли, что Китнисс не виновата. Китнисс не виновата. Возможно, взбалмошную публику Капитолия ещё можно убедить в этом, заставить поверить в сущий бред, приправив все розовой сказкой о любви. Но президент Сноу все прекрасно знает — Пит видит это по пустому безразличию в серых глазах, по игривому изгибу отвратительно неестественных губ. Он знает все. И намного лучше самого Пита. «У меня нет шансов» — мысль крутится в голове, когда миротворцы вновь ведут Пита по затемненным коридорам. Дверь беззвучно открывается, и его пинают в спину, вталкивая в комнату. Теперь это, кажется, кабинет президента. Кориолан Сноу сидит за столом, привычно опутанный тошнотворным запахом извечных роз. Питу кажется, эта вонь скоро проникнет под его собственную кожу и впитается в неё, оставив окровавленные борозды от шипов. Президент поднимает взгляд, в наигранном удивлении вскидывая брови. Откладывает бумаги.  — Какая честь… Я на личной аудиенции у президента? — И следовало бы молчать. Только вот Пит не может. Впервые на своей памяти. Страха отчего-то нет. От того ли, что Пит испытал его слишком много за последние несколько дней? Да и боится он не за себя. Отнюдь. Губы президента дрожат в фальшивой улыбке. — Вы, юноша, изменили речь. Пит жмет плечами, играя опостылелую покладистость и прекрасно понимая, что напрочь раскрыт: — Я думал, так получится более чувственно. Мутные глаза напротив, подернутые едва уловимой пеленой раздражения, сверкают жестоким огнем. — Мы оба прекрасно знаем, о чем вы думали. Впрочем, это прекрасно. Я даже пропущу это в эфир через пару дней. Пусть она увидит, как Вы пытаетесь бороться. Пусть почувствует всю горесть скорого конца и услышит болтовню тупоголового сброда о вашем предательстве. «Пропущу…» Значит, это не было прямой трансляцией? Конечно… разве Сноу мог быть таким недальновидным? Разве мог он допустить почти бесконтрольную пропаганду чужих интересов? — Что Вам надо? «Пусть почувствует всю горесть конца» — Пит замирает, вкопанный словно, давя желание схватиться за ребра и стянуть треклятый пиджак, сковывающий грудь; вырывая его под самый корень. — Для начала, присядьте. Пит опускается в кресло напротив. Молчит, вгрызаясь наигранно безразличным взглядом в пустые глаза президента. — Думаю, Вы прекрасно понимаете, что Капитолию несказанно повезло, когда с арены не забрали именно Вас. Речь безжалостно бьёт почти в самое сердце: его не забрали. Его оставили. Пит уверен: на то была веская причина. Нехватка времени или неизбежная опасность — все это сыграло не в его пользу, но факт остаётся фактом: его оставили там, откуда живыми по собственной воли не возвращаются. Он даже не смог умереть. — К чему Вы клоните? Китнисс ведь намного важнее меня. — о, нет, на самом деле прекрасно он все понимает. И именно это пугает больше всего. — Она ведь нужна Вам гораздо больше, не так ли? Президент позволяет себе едва ли не маниакальную улыбку и, возможно, Питу лишь кажется, но он видит капли крови в углах чужих губ. — Вы не перестаете меня удивлять. Так отменно играть свою роль, когда по-настоящему взаимного ответа не последует — многого стоит. Но сейчас… Мы не на арене под сотней камер, мистер Мелларк. Мы на арене под названием жизнь, и здесь камер нет. Здесь есть лишь Вы и я. Я, Кориолан Сноу, которому прекрасно известны твои тайны. А Вы, Пит Мелларк, такой же победитель 74-х, как и Китнисс Эвердин. Вы — часть её, и наоборот. Вы с Китнисс — одно целое, теперь разделенное двумя сторонами. Вы оба — оружие друг против друга. Вы убедили меня. И мне повезло, что на моей стороне именно Вы, Пит Мелларк. Тело, кажется, немеет, и Пит непроницаемо смотрит в лицо президента, силясь разобрать его противоречивые эмоции. — С чего Вы взяли… — он прочищает горло, беззвучно сглатывая вязкую слюну, — что я соглашусь стать оружием в руках Капитолия? Я никогда не пойду против Китнисс. Я не пойду против тех, кто занимает ту сторону. Вы … — он замолкает, набирая больше отравленного розами воздуха в грудь, — Вы меня на заставите. Тишина воцаряется всего на чертов миг — он только что в открытую поддержал мятеж — а после разбивается на сотню тысяч осколков смехом президента, звучно отражающимся от стен кабинета. Пит, вздрогнув от неожиданности, сохраняет выражение абсолютного безразличия на лице. — Мне нравится подобный настрой. — мужчина вытирает губы белоснежным платком и прячет его в карман, вновь ловя взгляд Пита, — Неужели эти два года не дали тебе убедиться в том, что порой ваших согласий не требуется? Его улыбка, почти добродушная, почти смеющаяся, почти понимающая резонирует с тем, что он говорит, и как. Жестокий тон бьёт наотмашь, не оставляя надежд. Которых Пит, впрочем, и без того не питал. Треклятая тишина. Вновь. Она безжалостно давит на уши, почти плюща под собственным весом, почти растирая в крошку. — Что Вы собираетесь делать? — Пит не может стерпеть молчания и неведения. — Наконец правильный вопрос. Я не буду ничего от тебя скрывать сейчас, Пит, ведь в этом нет смысла. Его тон вновь почти добродушен, почти до абсурда спокоен, и это пугает в два раза больше. Лучше бы он кричал, плевался желчью и сыпал угрозами. К чему подобная самоуверенность? Неужели президент действительно собирается раскрыть ему тайны? — Ведь с мисс Эвердин мы договорились друг другу не лгать. Как насчёт подобного уговора? Пит нервно стучит пальцами по красному дереву. Генетически усиленный приторный запах роз бьёт в нос с новой силой. — Я не могу заключить подобной сделки. Китнисс не предстояло отвечать на те вопросы, которые Вы будете задавать мне. — он прекрасно знает, что последует дальше. И увы, Пит впервые за долгое время к этому «чему-то» не готов. Слова вновь встречены выдавленной улыбкой. — Что ж, я так и думал. Но, к счастью, подобная сделка не столь необходима, ведь ты в скором времени и без неё расскажешь, что знаешь. Пит лишь кивает в подтверждение собственных догадок. И крепче хватается за деревянные подлокотники, стоит лишь президенту продолжить речь: —  Что тебе известно о восстании, Пит? Куда скрылись сбежавшие? Настроение в комнате меняется. Воздух больше не густеет, и Питу хочется задержать дыхание, будто он вновь учится плавать. Сердце пропускает два удара, а потом срывается в бешеном ритме с новой силой. Глаза президента выжигают кислотным огнем все нутро, прямо насквозь. Розы травят неестественной приторностью, отравляя кислород и даря металлический привкус крови на сухих губах. — Ничего. Я ни о чем не знал и не знаю до сих пор. Меня, увы, не сочли нужным посвятить. Опять. Пит и не догадывался, что когда-то скажет Кориолану Сноу сущую правду. Он действительно не знал. И не знает до сих пор. Его вновь не посвятили. Ему вновь не доверяли. И он вновь платит по чужим счетам в одиночку. Сам. Впрочем, если б он знал все до мельчайшей детали, до самой скрупулезной подробности — молчал бы по-прежнему. Президент отвечает скупым кивком, поджимая губы. — Это нам ещё предстоит выяснить. Но прежде чем мы начнём, я все же скажу тебе правду, чтобы было над чем поразмышлять в долгие часы одиночества: ты будешь играть против Китнисс почти по собственной воле. Ты станешь ключом к остановке её сердца и, разумеется, восстания. С тобой лишь стоит слегка поработать. Как можно скорее. Кривая усмешка теперь завладевает губами Пита, и он неопределенно дёргает головой, спустив дрожь лишь в концы замерзших пальцев. Президент кажется сумасшедшим. Наглухо отбитым подонком, утратившим все человеческое, что когда-либо у него вообще было. — Удачи Вам с этим. Физической боли я не боюсь. А людей, которым я по-настоящему не безразличен, в 12 дистрикте не осталось. Он молчит о семье, которая не безразлична ему, несмотря на то, как до сущего безразличия не интересует её он. И теперь президент давит жестокую улыбку, лишь кивая, будто с пониманием. Большая стрелка часов на столе указывает на шесть, и Сноу одним простым движением осушает стакан обычной воды. — Боль бывает разных видов, тебе ли не знать. — он на пару секунд отводит глаза за спину Пита и едва уловимо кивает стоящим там миротворцам, — А что насчёт тех людей, что не безразличны Вам? — читает по глазам, вычленяя всю суть, а после, небрежно махнув рукой, заключает: — А 12 дистрикта больше нет. Его разбомбили к шести часам. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Секундная стрелка не замолкает. И эти слова действительно заставляют замереть. В ушах звенит, а маска безразличия на лице трескается, расходясь хрупкой паутиной до самого сердца в это единственное мгновение. — ПОДОНОК! — крик, раздавшийся после, разбивает тишину, топча её в кровь. Пит не помнит, когда в последний раз так на кого-то кричал. Вскакивает с места, через стол кидаясь прямо к президенту, что вновь утирает пухлые губы белоснежным платком с сущим равнодушием на лице. Дрожащие руки почти дотягиваются, почти впиваются трясущимися пальцами в чужие скулы, когда их резко хватают, скручивая за спиной. Вдавливают тело в стол, и кровь из разбитого носа пачкает красное дерево. Пит четно брыкается, пытаясь откинуть от себя хотя бы одного солдата из тех многих, что держат его тело по рукам и ногам. — Я убью тебя, слышишь? Я УБЬЮ ТЕБЯ!  Он смотрит прямо в серые глаза напротив, что теперь отнюдь не пусты — скупое ликование воцарилось в них на долгие секунды, и президенту, кажется, почти весело. Мир, подернутый мутной дымкой, крутится пару раз вокруг собственной оси, когда в шею вкалывают что-то, и Пит с места больше не двигается, пока сознание не уплывает слишком далеко, унося вслед за собой и прочие мысли.