Глава 2.

Чернота отступает в одно мгновение. Пит открывает глаза, подрываясь с холодного пола, на котором его оставили. Мутное зрение не спешит проясняться, но место нахождения его и без того ясно, как божий день: тюремная камера. — Черт… — Пит облизывает губы, понимая наконец, как сильно хочет пить. Однако жажда после нескольких дней, проведенных в жарких джунглях, больше не кажется такой страшной. Время тянется медленно, а может, пролетает всего пара десятков минут — Пит не может знать. Он недвижимо сидит, уставившись в пустоту. Мысли мечутся, путая сознание, в судорожных попытках найти выход из этого кошмара наяву. Пит не знает, что делать. Его дома больше нет. Нет дистрикта 12. Нет Котла. Нет леса, в который всегда бегала охотиться Китнисс, неизменно нарушая треклятый закон. Нет школы, в которой он рос. Нет аптеки, в которую ходил за успокоительными для взбалмошной матери или за мазью от ожогов, стоило лишь по неосторожности задеть пальцами горячий противень со свежей выпечкой. Нет людей, которых он знал с самого детства. Нет его семьи. Нет тех, кому он сам был безразличен, но кого так сильно любил. Что теперь будет с ним? Он прекрасно знает о том, как ломают людей в Капитолии, но жизнь, благо, до сих пор не дарила ему возможности увидеть это вживую или испытать подобное на самом себе. Теперь, кажется, ему это предстоит. А значит, со всеми, кого он знал, можно проститься прямо сейчас. Проститься с Хеймитчем, ставшим ему таким родным за всё то время, что он знал его. Проститься с Финником, который спас ему жизнь не один раз. Плевать, ради Китнисс или по собственной воле — он сделал это, хотя, наверное, лучше бы Питу умереть ещё тогда, на арене, от самой простой остановки сердца. Проститься с Китнисс, так и не поняв, что она почувствовала к нему тогда, на пляже, ведь он заметил, как она потянулась за поцелуем. Проститься, так и не обняв на прощание. Проститься с ней простым интервью, где он, такой здоровый и невредимый, просит остановить восстания, символом которых она стала. Будто он сам, Пит, продался Капитолию; будто предал всех, кого знал. Будто не придётся ему теперь играть по правилам Сноу против собственной воли. Он даже представить не может, что с ним сделают — неведение порождает набивший уже оскомину страх. Боязнь неизвестного — вот, что по-настоящему страшит.  А ещё пугает собственная беспомощность и то, что будет чувствовать Китнисс при виде человека, что всегда раньше был на её стороне, который теперь будет скандировать заповеди Капитолия и призывать к подавлению восстания. Он против этого. Но разве он когда-то что-то решал? Размышления прерывает лязг железной двери и яркий белый свет, резанувший глаза. Пара вошедших миротворцев вздергивает его на ноги и тащит за собой. Начало конца — вот, как Пит знаменует этот день, едва его ладони ремнями пристегивают к белой-белой кушетке в залитой таким же тошнотворно-белым комнате. Он ждёт с десяток минут — ничего не происходит. Один в комнате — нет теперь даже солдат. Сфокусированный взгляд обводит помещение: повсюду стерильная чистота, такая, что тянет выблевать пустоту, заплевав желчью каждый миллиметр отвратительной комнаты. Перерезать собственные вены, забрызгав белизну кроваво-алыми пятнами. Шприцы, скальпели и прочие острые предметы — руку протяни, и они у тебя, холодят металлом покрасневшую кожу. Как жаль, Пит даже этого не может. Тик-так. Тик-так. Тик-так. — над дверью висят часы, секундная стрелка долбит с новой силой, вышибая мозги. В памяти всплывает Вайресс с перерезанным горлом. Пит видит почти наяву, как её бездыханное тело мирно качается на волнах. Как Китнисс прыгает за ней в воду, бережно забирая катушку с проволокой из окоченевших мертвых пальцев. Нет. Это, пожалуй, не то, о чем хочется вспоминать. Не то, о чем стоит думать здесь. В этом кошмаре. В его собственном начале Ада. Пит на пробу дёргает руки на себя, лишь чтобы натянуть крепкие ремни — бесполезно. Дверь открывается почти беззвучно, и он обращает внимание на вошедших: миротворцы сливаются с комнатой, превращаясь в белесые пятна, мельтешащие перед глазами. Они катят за собой такие же белые медицинские кушетки с черными ремнями по бокам и ставят их в другой стороне комнаты. Все связанное с Капитолием, всегда такое яркое и пестрящее, сейчас тошнотворно однотонное, почти сводящее с ума. Пит следит за каждым движением, пытаясь понять, что происходит. Пытаясь продумать абсурдный план действий. Только вот, возможности нет, да и времени тоже — дверь открывается вновь, и белый мир сумасшествия взрывается рыжими красками. Пит смотрит и поверить не может: две яркие макушки мельтешат чуть поодаль, и кулаки сжимаются сами собой, вдавливая короткостриженные ногти в огрубевшие ладони. Дарий и Лавиния. Безгласые. Пит знает их, потому что Китнисс была знакома с ними, и потому что ему пришлось спасать Лавинию, когда Эвердин едва не выдала их связь. Он смотрит на вошедших и поражается печальной пустоте их некогда живых глаз. Теперь там заместо них чернильные лужи, обрамленные густыми и такими же черными, впрочем, ресницами. Зачем эти люди здесь? Для чего? Ответ таится на самой поверхности, но Пит не хочет. Не хочет думать об этом. Не хочет даже помыслить о подобном. Он сжимает зубы до скрипа, до игры желваков на острых скулах; лишь бы не закричать. Он прекрасно знает, что будет дальше. Догадаться нетрудно, особенно когда безгласых черными ремнями пристегивают к белым кушеткам. — Нет нет нет, что вы творите? — руки натягивают собственные ремни вновь, и белая кровать на колесиках жалобно скрипит под ним в такт резким движениям. — Отпустите их! Дарий с Лавинией одновременно поднимают на него печальные взгляды, качая головами в такт, словно болванчики; и Пит своих глаз не в силах отвести. Он смотрит, смотрит, смотрит, минуя черноту зрачков и впитывая лишь рыжину волос — живой цвет, так необходимый ему в этом белом безумии. Живой цвет, напоминающий ему нежно-оранжевые закаты, о которых он рассказывал Китнисс, которые порой писал на холстах. Внезапно его лицо разворачивают, грубая рука острыми когтями впивается в подбородок, и на него смотрит женщина лет сорока. — Итак, Пит. Она не выглядит злобной или жестокой, но Пит не питает ложных надежд — публика Капитолия тоже не выглядит кровожадной толпой, фанатичной до созерцания зверских убийств детей. Её карие глаза напоминают ему мокрый песок на 75-й арене: будто сами по себе, совершенно не сосредоточенные ни на чем; смотрящие в пустоту, способные рассыпаться неуловимым сквозь разжатые пальцы. Она глядит на него, впрочем, совершенно равнодушно, будто он сам утомляет её до чертиков лишь тем, что не выказывает никаких эмоций. — Думаю, ты уже догадался, что обстоятельства смерти этих людей зависят лишь от тебя. Расскажи нам все, что знаешь о восстании: кто был задействован, куда они скрылись и как планируют поступить дальше. С какого дистрикта они начнут? Пит молчит. Молчит, безразлично смотря в такие же пустые глаза женщины. Он отводит свой взгляд на мгновенье и видит, как Дарий с Лавинией вновь едва уловимо качают головами. В глазах у них, кажется, застывшие слезы, и Пит лишь улыбается, в понимании поджимая губы, когда его лицо вновь разворачивают цепкие ладони. — Я ничего не знаю. Он. Ничего. Не знает. Если б в это кто-то поверил, было бы легче… Женщина в раздражении ведёт челюстью, подавая знак миротворцам: — Что ж. Ты сам сделал свой выбор, Пит.   Я ничего не знаю. Он ничего не знает, но почему же тогда страдает не он, а те двое, пристегнутые черными ремнями к белым кушеткам. Подобные миротворцам белые людские пятна наполняют комнату, и Питу хочется кричать — только крик, вот, никак не идёт из засохшего горла. К безгласым тянут электроды. Пит дергается, когда ток стрекочуще бежит по телам, будто пытают его самого. Руки вновь тянут ремни. Безрезультатно. Он смотрит, как корчатся в агонии лица. Как раскрываются рты, но из них не вырывается ничего, кроме приглушенных хриплых стонов. Пит отводит глаза, пряча сереющий взгляд в белых стенах, но его вновь хватают за подбородок, заставляя смотреть на непрекращающуюся пытку. — Хватит! Пожалуйста, остановитесь! Он видит: рыжие макушки мечутся из стороны в сторону, и смотрит лишь на них, потому что в лица двух несчастных людей он смотреть просто не в силах. Крики тонут меж рёбер, когда всё останавливается. Но не из-за просьбы Пита: Лавиния больше не подает признаков жизни. Глаза её теперь совершенно пусты и устремлены в белую пустоту. Не чернильные лужи — черная бездна, обрекающая на жестокое забытье. На покрасневших белках блестят застывшие каплями слёзы. Голова запрокинута под неестественным углом, а рука, что прежде изо всех сил тянулась в сторону, преследуя лишь одну цель: соприкоснуться концами пальцев с Дарием, теперь безвольно свисает с кушетки. Дарий все же находит её ладони, выворачивая собственную кисть, будто доламывая её напрочь. Умерла — понимает Пит — сердце не выдержало напряжения. Люди, обступившие её со всех сторон, ожесточенно спорят, виня друг друга в некомпетентности и халатности. Питу почти смешно: они расстроены её смертью лишь из-за того, что больше не смогут её пытать. Дарий ловит его взгляд, поджимая собственные губы в попытке сдержать слёзы, что уже текут по щекам. Пит лишь мотает головой, без умолку извиняясь и параллельно ненавидя себя за бездействие. А что же он может? Что же может, кроме как беспомощно наблюдать за тем, как пытают людей. По его вине. Труп уносят, и рыжие волосы в последний раз мелькают в безумном однотонном кошмаре. Беспомощного Дария утаскивают следом, и к Питу подходит женщина с пустыми карими глазами, смотря на него почти недовольно. — Ну что? Вот, до чего довело твое упрямство. — отчитывает его, будто ей неумолимо жаль замученную Лавинию и полуживого Дария. Играет, но перед кем же? Перед Питом? Перед Питом, который уже выработал чертов иммунитет к осточертевшим играм? — Но ты ещё можешь это остановить. Ещё можешь уберечь второго от мучений. Просто ответь. На поставленные вопросы. Пит дергается, почти вырывая треклятые ремни, и ловит промелькнувший в карей пустоте страх. — Я освобожусь и убью каждого из вас. За них обоих, и за всех, кого вы обрекли на подобную участь. — он тратит все обладание, не срываясь на крик. Дергается вновь, пытаясь унять дрожащие ладони, когда женщина резко хватает шприц и вкалывает ему успокоительное. Руки немеют, и Пит уже не помнит, как оказался в привычной камере, которая теперь не является чёрной пустотой — белое безумие заполонило и её. Свет тысячи ламп режет медленно краснеющие глаза, и Пит хватается за голову, пытаясь выбросить из памяти корчащиеся в агонии лица Дария и Лавинии. Он виновен в их страданиях. Он виновен в смерти девушки, но это, наверное, лучшее, что с ней случилось за последнее время, ибо смерть — все же свобода, какой бы она ни была. В ближайшее время убьют и Дария, и он уйдёт вслед за ней, как в той песне, что пел ему когда-то отец Китнисс: о висельнике и его возлюбленной. Это конец. Пытка без выхода. Что будет дальше? Кого они ещё будут пытать на его глазах? Кто ещё лишится жизни по его вине? Пит не может забыть образы мучеников, поэтому считает, что забывать не должен — попросту не имеет права. Не имеет права и смотрит вновь, когда все это повторяется раз за разом. Он не отводит глаз, лишь не оставляя попыток вырвать руки вместе с черными ремнями, а после размазать чужую кровь по безумно-белым стенам, добавив красок в этот кошмар. Люди задают Дарию вопросы, открыто насмеяхаясь над ним, ведь он не только не знает ответов — ответить он попросту не может. Пит кричит за него, осыпая всех и каждого проклятиями, пытаясь вразумить, желая смерти и обещая отмщение. Красок в белый кошмар добавляют за него: когда вырванные ногти осыпают светлый пол, Дарию отрезают палец, окрашивая белоснежный кафель бордовой кровью. У Пита уже останавливалось сердце, но теперь, кажется, оно замирает навсегда — он не может сдвинуться, не может вдохнуть, не может выдернуть руку из черного ремня. Ему кажется, он почти слышит крик Дария в звенящей тишине. Ему кажется, что кровь сейчас затопит весь этот белый кошмар, и теперь он думает, что белый намного лучше красного. Пустота и забвение лучше агонии, лучше движения, лучше жизни. Такой жизни — уж точно. Пит видит и понимает, что все это с Дарием происходит лишь из-за него. Пит смотрит, как Дарию отрезают третий палец, и не отводит замыленный взгляд, давя извинения сквозь искусанные окровавленные губы. Спустя десять минут он больше не кричит — из груди вырываются лишь приглушенные хрипы. Спустя ещё пять — молчит вовсе, пустым взглядом наблюдая за чужой агонией, пока сердце человека напротив не останавливается, не выдержав такого количества боли. Под ребрами растет пустота. Ломает их, кроша в эфемерный порошок. Пит не может оторвать опустевший взгляд от рыжей макушки, покрытой пятнами запекшейся крови, пока тело Дария не выволакивают из комнаты, словно мусор. Да, теперь его, как и Лавинию, выбросят на свалку, словно хлам. Похоронят в будущем пепелище Капитолия, и никто, кроме Пита, о них и не вспомнит. А может, через время, о них не вспомнит и сам Пит. Взгляд опускается на трясущиеся руки, сдерживаемые черными ремнями, и Пит сглатывает ком, застрявший в горле. К нему подходит женщина с пустыми глазами. Ловкие пальцы вновь хватают за подбородок, впиваясь в кожу красными ногтями, и низвергнутый победитель обеих игр ведёт губами в отвращении. — Ты виноват в этом, Пит. Ты отказался сотрудничать. Капитолий не жесток. Это всего лишь справедливость. К черту такую справедливость. — оседает алым пеплом недосказанности на языке. И он плюет ей в лицо, мешая слюну с кровью из обкусанных губ. Один из миротворцев отвечает ударом. Пит молча откидывается на кушетку, не говоря ни слова. Белая пустота заволакивает обзор, вкрапляя алые пятна, и чёрные ремни обхватывают стертые запястья в два раза туже. Выхода нет. Его собственный конец начался.