Глава 5.

Его не трогают какое-то время, жестоко бросая пустую надежду, словно кость оголодавшей собаке или горсть мелочи бедняку. Его не трогают. Надежда на то, что не тронут больше никогда, растет и множится в его живой душе. Какой дурак — на миг — всего на один миг — но он верит в это. Позволяет себе минуту малодушной слабости. Допускает этот сказочный благоприятный исход, счастливый конец, что в жизни его никогда не имел место быть. Его не трогают, и он забывает о том, что попросит Сноу за такую услугу. Лиловые синяки медленно синеют, и это, впрочем, лучше, чем изгибаться дугой под напором тока вперемешку с водой и лавой в кровеносных сосудах. Это лучше, чем видеть, как Китнисс желает его смерти. Лучше, чем слышать собственный крик, осевший в ушах надсадным кашлем. Его не трогают. День сменяет другой. Но за ним всё же приходят. Пит готовится вдохнуть отвратительный запах белых цветов, но когда его втаскивают в комнату, в нос бьёт лишь запах ацетона. Тяжелые руки исчезают с неожиданно прямо расправленных плеч, и миротворцы встают по бокам от двери, давая Питу возможность идти самостоятельно. Но он замирает, оставаясь на месте. Спустя десяток минут двери открываются, и въевшийся, кажется, уже в стены аромат пропитывает помещение отвратительной едкостью. Президент Сноу привычно вскидывает брови, разводя руками в приветственном жесте. Пит находит его состояние не слишком здоровым: кожа, кажется, едва ли бежевая — осунувшаяся, да и только; кровь на губах видна теперь совершенно отчетливо. Он проходит к небольшому декоративному столу, опускаясь в кресло и кивая на то, что стоит напротив. Пит не двигается, лишь наблюдая за его действиями. — Вижу, над Вами наконец действительно работают. — Кориолан Сноу не скрывает улыбки. — Тяжело видеть столь светлое лицо таким опечаленно-серым. Пита тянет блевать от опостылелого лицемерия. Руки чешутся стереть долбанную улыбку с почти довольного лица. Слишком велики запросы. А шансы, впрочем, ничтожно малы. Самообладание ещё живо — он не сдвигается с места, буравя полным неподдельного презрения взглядом человека, кажется, вознесшегося до небес. — Я бы хотел поговорить с Вами, — начинает президент, прерывая пустую напряженную тишину. Многочисленные ладони в жестких кожаных перчатках толкают Пита в спину, и он шуршит голыми ногами по ворсистому ковру, спотыкаясь. Кресло встречает его давно забытой мягкостью обивки, и парень проваливается в неё, утопает в кажущейся безумной мягкости. Слова президента доносятся приглушенно, Питу не нужно их слышать, но громкий щелчок пальцев вырывает его из собственного водоворота комкающихся в полную неразбериху мыслей. Долгие секунды тянутся одна за одной, Сноу продолжает: — Вы должны все же уяснить, что государство — это система. Многие не могут или не хотят это осознавать, однако с пониманием этой фундаментальной основы приходит понимание собственной жизни и предназначения. Понимание собственных действий и предстоящих решений. Пит едва удерживает себя от того, чтобы скривиться в отвращении: президент пытается оправдать собственные действия, подавая их под призмой необходимости и сложности восприятия. Только вот, Сноу не нужно заставлять в это кого-то верить, ведь в любом ином случае тот, кто не поймёт или не захочет понять, будет валяться с пулей в башке где-то в сточной яме. Это не новость — президент этого не скрывает. — Система сложная, требующая скрупулезных расчетов и смелых решений, но все же система. Логичная и статичная — стоит лишь потратить время на то, чтобы в ней разобраться. Пит едва удерживается от закатывания глаз, крепче стискивая подлокотник под пальцами. Но молчит все же, не выражая эмоций. Сноу улыбается. Сноу продолжает: — На смену одного приходит новое. Но это новое от предыдущего, поверьте, ничем не отличается, — президент поджимает губы, выдерживая паузу; ставит ранее закинутую на колено второй ногу на пол, — Капитолий устроен так. Мир устроен так. И это — только это — не дает нам всем пасть. Я буду с Вами честен, Пит Мелларк, несмотря даже на то, что Вы не согласились заключить со мной этот договор: людям нужна эта система. Без неё никому не выжить. Людям нужен тот, кто направит их; тот, кому они поверят; тот, кто подарит им шанс ну существование. — Сноу замолкает, вгрызаясь взглядом в глаза юноши, будто силится найти в них понимание. Пит молчит, потому что слышит это не впервые. Это азы любой промывки мозгов. Это Мелларка не удивляет, и он не сдвигается с места, не отводит взгляд — позволяет президенту отыскать в подернутых плёнкой радужках скупые отголоски наигранного понимания. — Но ведь пряника без кнута не бывает? — улыбка трогает губы, и Сноу едва подаётся вперёд, — Любой системой, любым обществом, ячейкой или группой нужно управлять. Существует множество рычагов давления, Вам ли не знать, — он улыбается вновь, и Пита тошнит, — шантаж, пропаганда, демонстрация силы — все это, несомненно, неизменные спутники прогресса. Но знаете ли, что является самым действенным? Пит знает ответ. Он лежит на поверхности, является фундаментом, на котором построена вся идеология Капитолия, вся империя великого Кориолана Сноу. — Страх. — довершает Пит, и президент вновь щелкает пальцами, ширя губы в очередной фальшивой улыбке. — Ах да, и он тоже. Страх держит людей в узде, но ничто не вечно, не так ли? А из-за чего люди готовы идти на самые отчаянные действия? Ради чего? Что дает им силы на это? Это что-то сильнее страха, сильнее шантажа и угрозы смерти. Это… Надежда. Они говорят одновременно. Сноу довольно кивает, вновь откидываясь на спинку кресла. — Надежда на счастье, свободу, любовь или даже на что-то менее прозаичное. Однако именно надежду, Пит, легко отобрать. Страх же искоренить почти невозможно. Вера горит ярче всех, однако потому и сгорает быстрее, стоит лишь вовремя накинуть гаситель. Они верят, пока у них есть цель. Мы даем людям шанс на жизнь, позволяем добиться её самостоятельно, многое спускаем с рук, а их аппетиты, все же, безграничны. Рано или поздно, уже произошедшее все же случилось бы. С Китнисс или без, но народ бы укусил руку кормящего, однако мисс Эвердин дала им эту надежду. Кинула, будто кусок мяса оголодавшим собакам. И это возымело колоссальные последствия. Пит не может подавить дрожь, заслышав знакомое имя. Он плотнее вжимается в спинку кресла, слегка вскидывая подбородок. — И пока эту руку не оторвали окончательно, Капитолий должен дать ответ. Должен поджечь фитиль и вернуть то неизменное, что является рычагом. Страх. Но скольких жизней он будет стоить? Сколько Вы готовы заплатить? Мелларк сглатывает. Слишком шумно для звенящей тишины помещения. Человек перед ним дает жизням расценку. Воспринимает людей как плату за неповиновение. — Человеческая жизнь — не вещь, — все, что он может сказать. Все, на что хватает сил. — И Вы абсолютно правы, мой мальчик, — улыбается президент, вновь закидывая ногу на ногу, — но порой люди сами обрекают себя на смерть, сами вершат свою судьбу, сами дописывают концы своих историй. И те, кто идёт за Китнисс, сделали свой выбор. Но шанс на спасение остальных ещё есть. Он вновь замолкает, ожидая чужой реакции. Пит знает — президент ждёт вопроса. И он все же его задаёт: — Какой? Сноу улыбается, будто это уже стало традицией. И мурашки ползут вдоль позвоночника, впиваясь в кожу сотней мелких игл. — Ты, Пит. Они вновь приходят к тому, с чего начинали. Вновь стоят на развилке путей, и президент упрямо пытается толкнуть бывшего трибута на дорогу наименьшего сопротивления. Как жаль, что Пит всегда был столь неудачлив. — Вы действительно верите, что я могу остановить революцию? — все же спрашивает он, прекрасно, впрочем, осознавая ответ. Президент кривит губы, складывая руки на груди. — О нет, мальчик мой, я это знаю. Вы с Китнисс две стороны одной монеты. Она дала им веру, а ты, Пит, можешь повернуть её на сто восемьдесят градусов, потому что ты — неизменная часть революции. Китнисс играла в игры на арене, а ты — в Капитолии. И он замирает, пытаясь осознать, что только что услышал. Конечно, их обман с ребенком и свадьбой, их обман с чертовой любовью — все это было очевидно. Но к чему клонит президент? — Ты, Пит, можешь изменить рычаги давления, и тогда, может, жертв все же будет меньше. Президент говорит красиво. Обещает много. Строит воздушные замки в его сознании. Но Мелларк, все же, еще не до конца сбрендил. Мелларк, все же, помнит, с кем прошел через ад рука об руку. Мелларк знает, как Капитолий разбирается с неугодными, и упаси его Бог, если он все же сдастся этому старому ублюдку. — Вы говорите красиво, господин президент, — начинает Пит, уже различая искры раздражения в глазах напротив. — Но я не пойду против них. Смысла врать нет — ему не дадут играть на две стороны. Ему не дадут помочь Китнисс. Капитолий умеет играть по крупному, и Питу, увы, с ним не тягаться. — Возможно, — президент кивает кому-то за спиной Пита, — Вам стоит дать время подумать. И время подумать дают. Только вот, не на раздумья время это идёт на самом деле. Нет у Пита сил на мысли, когда перед глазами вновь предстает Китнисс, желающая его убить. Когда треклятая лава вновь смешана с кровью. Пит хочет кричать, только вот, что-то не может. Не может себе позволить. Время движется медленно. Ползёт со скоростью мили в час, однако кошмар наяву все же имеет конец. Ладони сжимаются в кулаки: он смотрит аккурат в серые глаза. А в них плещется яркое чувство собственного превосходства. Они сквозят жестокостью и совершенно не уместной радикальностью. Дверь позади открывается, и за спиной звучат совсем тихие шаги. Пит никогда не признает, но колючий страх розовыми шипами едва уловимо бежит вдоль позвоночника, пуская дрожь по предплечьям, оставляя несдираемые шрамы-борозды. Змеиный взгляд напротив вычленяет необходимое. Раскрывает душу и тело. До самого основания. Ворошит внутренности, пуская кровь из изувеченного сердца. С хирургической точностью доламывает посеревшие ребра, перемалывая их в грязную пыль. Проникает в голову, разливая яд по черепной коробке. Пит молчит. Перед ним, на тот самый стол из красного дерева, несколькими днями ранее умытый его собственной кровью, теперь с тихим стуком ставят поднос. Взгляд скользит вниз, выискивая содержимое. На белой-белой тарелке куриное крыло покоится под брусничным соусом, и Пит едва улыбается краями искусанных губ — Китнисс бы это понравилось. Пустой взгляд голубых глаз вскоре находит серые радужки президента. Питу и кусок в горло не полезет — он вывернет содержимое желудка прямо на Сноу через пару секунд после того, как засунет что-то съестное себе в рот. — Ну же, юноша. Мы же не хотим, чтобы Вы так скоропостижно скончались. Вы так давно ничего не ели… Кто-то будет очень расстроен. — президент цедит чуть ли не искренне; кивает на блюдо, и Пит молчит, не отводя взгляд от его лица. — Кажется, вместе со спесью из Вас выбили и понятие о манерах. — все такое же спокойное безразличие. Теперь Пита действительно тошнит. Ну же, где его ораторское мастерство? Где излюбленная манипуляция? Где желание выжить и вернуться к его Китнисс? Где это все? Заиндевелые пальцы слишком сильно обхватывают стакан с обычной водой, и Питу на миг кажется, что ещё чуть-чуть, и тот лопнет, растаяв осколками на ладони. Раскрасит кровью красное дерево, внесет наконец цветов в однотонное сумасшествие. Он осушает содержимое в два-три глотка и больше не притрагивается ни к чему. В играх со Сноу нет ни ораторства, ни манипуляций, ни собственных желаний — есть лишь правила президента, и против них не пойти. — Что ж, если это окончательно… — мужчина ведёт ладонью, и тарелку убирают. Пит едва не хватает безгласую девушку, держащую теперь железный поднос, за тонкие кисти рук, обтянутые бледной кожей; с мольбой отнести еду Джоанне — осекается моментально, впиваясь фалангами пальцев в колени. Неосторожное слово или действие — конец не для него, а для тех, кто ему дорог. В играх со Сноу умирает не герой, а его родные — Пит это понял. Вырубил огромными буквами на запястье, на сердце, на лбу — лишь бы не забыть. Лишь бы не оступиться. Любая твоя слабость будет использована против тебя самым жестоким образом, самым изощренным способом, который только способен выдумать человеческий мозг. А потому, лучше молчать. И Пит молчит, смотря сквозь пустоту, когда позади президента замечает вдруг зеркало. Раньше его там не было — повесили специально на его уровне, чтобы он сейчас смог взглянуть на себя самого. Увиденное почти не пугает: бледная, мел словно, кожа, обтянувшая начинающие сильно остро выступать кости; посиневшие от боли глаза, некогда бывшие голубыми, красно-лиловые синяки под ними. Но это ведь не страшно, верно? Единственное, что настораживает — потерянный взгляд, и Пит почти встряхивает головой, лишь бы прогнать эту пустоту из собственных глаз. — Итак, — голос все же заставляет вздрогнуть; президент улыбки не скрывает; — скажи мне, Пит, кто такая Китнисс Эвердин? Кориолан Сноу почти смеется. Почти хохочет над бедственным положением. Почти упивается чужими страданиями. Ему самому это всегда приносило лишь ненормальное садистское удовольствие. Китнисс Эвердин. Впервые за столько часов Пит слышит это имя от кого-то — все время до этого он лишь сумасшедше шептал его в пустоту. Он думал о ней каждую секунду, минуту, час и сутки. Он помнил её мозолистые ладони на своих щеках. Он помнил вкус её губ на своих. Он помнил её мягкие волосы и слегка грубоватый голос. Он помнил её ясные серые глаза, потому что как ни пытайся — забыть не сможет никогда. — Кто она такая? А ещё он помнит и чувствует, как лава бежит по венам, едва фигура девушки с черными волосами предстает в воображении. Как быстро сдается наше собственное тело под гнетом боли и унижения. Он не знает, чего конкретно от него ожидает сидящий перед ним президент, но время идёт, а ничего в его нынешней жизни больше не меняется. Ему надо избрать способ борьбы. Его личный путь к переменам. Ему надо понять. И любыми способами предупредить восставших о планах Капитолия. Но как? Этого Пит ещё не придумал. — Мистер Мелларк, — вновь начинает президент, ловя чужой взгляд, — Вы хотите вернуться к тому, с чего мы начали? — Мне уже задавали этот вопрос. — Пит пожимает плечами, морщась от боли; — Китнисс Эвердин — сойка пересмешница. Китнисс Эвердин — символ революции. Он почти сдерживает широкую победную ухмылку на треснутых губах. Может, тактика не та. Может, Сноу просто конченный ублюдок. А может, нет никакой игры, а есть лишь бойня, потому что президент почти смеется заливисто, обнажая собственные покрытые кровью губы. Тишина захватывает разговор. Кориолан Сноу прикладывает белоснежную салфетку к губам, а отнимает её от них уже в пятнах крови. — Вы подумали о моем предложении? — Пит замирает, неспешно ведя взгляд от собственного отражения до лица президента, — Мы ведь оба прекрасно понимаем, что народные выступления и вся эта … революция, — Сноу выплевывает это слово, кажется, со всем призрением, на которое способен, — ни к чему не приведут: лишь неизбежное количество смертей и вынужденное ужесточение условий после восстановления полной власти Капитолия. — молчание вновь воцаряется на пару секунд, будто он обдумывает, что ещё следует сказать, — Но ты, Пит, — повторю ещё раз — можешь это остановить, можешь попытаться урезать количество смертей ни в чем не повинных детей; можешь спасти чье-то будущее: публично признай власть Капитолия безграничной и убей Китнисс Эвердин. Всего-то, правда? Всели прежнюю веру в их сердца. Так ты сделаешь то, что действительно должно. Пит на миг, кажется, теряет дар речи: Сноу — король убеждения. Что за бред несёт этот сумасшедший старик. Чего он вновь хочет. Какой кошмар наяву он пытается сотворить. Сноу меняет тактику. Сноу давит. А Пит… Китнис Эвердин. Убить Китнисс Эвердин. При имени этой девушки тело отдается болью, но Пит без разбора гонит эти опостылелые чувства прочь, запирая их в самом дальнем углу собственного сознания. Это ведь неправильно. Бред бред бред. Китнисс не топила его на арене — он бы помнил точно, не в картинках, а в чувствах. Спасение невинных жизней… А сколько таких вновь заберут? Сколько детей отправят на бойню на потеху Капитолия? Скольких казнят? Сколько ещё дистриктов разбомбит лицемерный Кориолан Сноу? Нет, Пит не хочет этого знать. «Публично признай безграничную власть Капитолия. Убей Китнисс Эвердин» Да или нет Чертов абсурд. Непреодолимая ересь. Капитолийская чушь. И возможность поставить жирную точку проигрыша во всем сим кошмаре. — Веру в прежнее? — почти смеется, и на миг думает, что все же сошел с ума, — Никакой веры в это дерьмо у нас никогда не было. Лицо президента теряет безразличное выражение. На миг он, кажется, даже удивлен. Пит не понимает, что за игру с ним ведут, куда пытаются втянуть, но ответ неизменен и очевиден до запекшейся на губах обоих крови. Без каких-либо раздумий: Пит говорит громкое «пошёл к черту», едва удерживая себя от того, чтобы плюнуть ублюдку в лицо. Пит теряется в собственных догадках, но едва уловимое движение головы президента дает все понять в считанные секунды — кивок кому-то за его спиной. Теперь он сам почти смеется, беззвучно растягивает губы в ухмылке, не пропуская хриплый смех в реалии лишь из-за боли в ребрах. Ясно, как день, — Сноу не ждал другого ответа. Сноу готовит нечто иное. И Пит не имеет сил противиться этому, потому что возможности нет. Один. Два. Пит успевает сосчитать до трёх, прежде чем его вздергивают едва ли не за волосы, впечатывая в президентский рабочий стол. Красное дерево вновь разрисовано кровью. Она раскрашивает привычную однотонность. Узорами чертит треклятые розы, оставляя алые отблески в зажмуренных наглухо глазах, и Пит — сумасшедший словно — улыбается губами, измазанными в этой яркой крови. Три. — Не трогайте лицо. — доносится до него, но Питу, впрочем, абсолютно безразлично. Его поднимают за локти, толкая в угол комнаты, а та все вращается вращается вращается совершенно без остановки, и Пит понимает, что лава все ещё течет по венам, смешиваясь с бурлящей кровью. Это не уберегает от сущей ошибки — он отталкивает от себя одного из миротворцев, врезается собственной сжатой в кулак ладонью в его живот, выбивая воздух из грудины; и откидывает подальше, куда-то в сторону кресла, вместе с которым солдат летит на пол. Пит сейчас готов поклясться, что там, за спиной, президент расплывается в довольной улыбке. Сопротивление бесполезно. Но он, все же, на него способен. Фатальная ошибка. Совсем не мунипулятивно. Совсем не умно. Совсем не по-ораторски. Питу не до этих качеств, когда выбора попросту нет. Он не призрачен, как надежда на спасение — его просто нет. Его не существует в этом проклятом месте. — Подонок! — шипят ему в самое ухо, и он падает, привычно встречаясь с ледяным полом. Ноги обступают со всех сторон. Пит не видит выхода. Пит надеется, что больше вообще не найдет его, потому что эти ноги, обступившие его, станут последним, что он увидит. Хруст отдается в ушах едва ли колыбельной, что никогда не пела ему мать в столь почти осязаемо далеком детстве, осевшем туманными трупьями на все ещё молодых костях; когда чья-то нога врезается в грудную клетку, отучая дышать ровно на десять секунд. Один. Рёбра вспыхивают ледяным огнем.  Два. Кровь из привычно разбитого носа остывает засохшим на губах. Три. Спина взрывается болью, едва чужой ботинок врезается в позвоночник. Четыре. Колени подгибаются инстинктивно в попытке прикрыть живот от безостановочных ударов. Это не помогает. Пять. Пит хватает ртом воздух, словно рыба, выброшенная на сушу. Безрезультатно — он будто забыл, как дышать. Шесть. С трудом давит в расцарапанном горле глухой стон. Семь. — Запомните, господин Мелларк, — до него доносится не голос — трусливое шипение блядской змеи — Капитолий не жесток. О, да. Капитолий не жесток — он вырежет себе это под солнечным сплетением, напишет запекшейся кровью, пустит догму привычным ядом по вздутыми синюшным венам, чтобы не забыть — чтобы помнить. Восемь. — Это лишь справедливость. Вам дают выбор, а решение принимаете Вы сами. Сами обрекаете себя на муки и пытки, когда можно просто принять верную данность. Ступайте на правильный путь, и тогда… Девять. — Тогда Вам удастся избежать подобного. Десять. — Не я бросил Вас на произвол судьбы. Не я предал. Не я обрек на эти испытания. Нога прилетает в затылок, и мир взрывается сотней чёрно-белых искр. Китнисс. Китнисс сделала это. Пит судорожно вдыхает, давясь желанным кислородом. И видит. Видит рыжину волос. Чувствует запах свежеиспеченного хлеба. Ощущает знакомые неуверенные губы на своих, совершенно окровавленных и, наверное, таких же соленых теперь. Там, где-то во вне, кто-то недовольно кричит. Там, где-то во вне, цепкие грубые пальцы хватают за волосы, вздёргивая на колени. Там, во вне, бьют по щекам с размаху, и все это исчезает. Пит распахивает глаза, судорожно ширя зрачки. Нет рыжины — есть только серость. Нет хлеба — есть только кровь. Нет неуверенных губ — есть только змеиный оскал. — Смотри прямо, когда с тобой разговаривают. — шипит над ухом один из бесчисленного множества миротворцев и тянет за волосы назад. Пит смотрит в серость президентских глаз. Пит наблюдает за тем, как неспешно расплывается картинка, даже не пытаясь сфокусироваться; не пытаясь ухватиться за неё концами трясущихся пальцев. Пит вырывает голову из чужих рук, сплевывая кровавую слюну под ноги подонка, что считает себя богом. Так не похоже это на Пита. На прежнего Пита, что все стремился решить сперва мирно. В спокойной беседе, не доходя до радикальных методов. Но прежнего Пита нет больше. А «сперва» давно утрачено где-то в начале далеких 74-х игр. Мир взрывается сотней цветов, и чёрный привычно побеждает — Пит больше не видит. Ему кричат что-то. Вздергивают на ноги, безостановочно тряся в четных попытках привести в чувство. Плевать. Образ девочки с косичкой предстает в темноте силуэтом. Силуэтом надежды. И тотальной обреченности. Наверное, это конец. Может быть. Возможно. Огненная Китнисс разжигает неподдельный огонь: в сердце и в душе. Огонь надежды и яростное пламя ненависти. Только вот, чем ему это поможет? Пит хватается за голову, прикрывая трясущимися ладонями уши. Девочка с косичкой выглядывает из темноты, смотря до раздражения сочувствующе. Стереть. Стереть стереть стереть. Хочется стереть этот полный собственной боли взгляд с её лица. Хочется разбить осточертевшую маску сочувствия. Питу оно не нужно. Питу это все никак не поможет. Кто обрек тебя на страдания — Китнисс… — он не успевает замолчать. Президент Сноу замирает. И улыбается. Улыбается как псих. Как конченный маньяк. И это, наверное, пугает теперь даже больше. — Уберите здесь. — доносится приглушенно, перебивая звон в ушах. «Китнисс!» — пустота её поглощает, скрывая в собственной черноте. Символ революции не реагирует на мольбы, просьбы и крики. Не оборачивается и на собственное имя — идёт по прямой, скрываясь вдалеке, а Пит чувствует ток, бегущий по венам, и содрогается от бесконтрольных ударов. Вовсе, к слову, не своего сердца. Китнисс — последнее, что он увидит. Китнисс — первое, о чем вспомнит, придя в себя. Китнисс — та, о ком его ещё сотни раз спросят и кого его заставят предать и убить. Китнисс — его огненная девочка с косичкой, обреченная собственной жестокой судьбой лишь на победу, смотрит сейчас интервью с живым Питом и молчит, слушая крики и обвинения его в предательстве. Молчит и лишь впитывает его образ в собственную подкорку, сохраняя там, в подреберье, пряча под самые кости, чертя на обратной стороны век. Так, чтобы не нашли, не достали, не забрали; а что будет дальше — её не волнует. Её не волнует, что вместе с её обливающимся кровью сердцем, ею истекает тот, кого сейчас, совершенно здорового и невредимого, транслируют на экранах по всей стране. Её не волнует.