Глава 4.

Когда за ним приходят вновь, он, кажется, не может подняться с ледяного пола. Его вздёргивают за локти, выволакивают из камеры, и в один миг мир все же останавливается: в то самое мгновение, когда яркий до сумасшествия свет вновь врезается в радужки, заставляя судорожно жмурить глаза, Пит видит её, зажатую меж двух миротворцев. Смелая непокорная Джоанна. Несгибаемая девушка из седьмого дистрикта, что всегда бежит с топором наперевес, дабы защитить ставших ей дорогими людей — сейчас едва держится на ногах. Нынешняя победительница значительно потеряла в весе. Кожа успела не побелеть даже — она медленно сереет, подчеркивая темными синяками некогда сияющие наглым озорством глаза. Джоанна замирает, едва не вырываясь из рук миротворцев, стоит лишь ей поднять расфокусированный взгляд на Пита. Её судорожно блестящие глаза расширяются в печальном удивлении, и она кривит посиневшие губы. — Что, так плохо выгляжу? — Пит силится улыбнуться, терпя в таком простом действии грандиозный крах. — На себя посмотри. — пытается простой шуткой вызвать привычный опальный огонь в карих глазах. Но там теплится лишь огонек, жалкая тень того, что было раньше, ничтожное подобие, неправдоподобный двойник — кажется, он все же может потухнуть в любой момент. И вдоль плеч до самых концов пальцев бежит едва уловимый холод, сковывая позвоночник. Джоанна не отвечает. — Заткнись! — кричит один из солдат, в назидание прикладывая его об стену. Мир продолжает вращаться. Джоанна молчит, когда её волочат по светлому полу. Пит смотрит, как её утаскивают по коридору, видит, как её так сильно похудевшее тело скрывается за поворотом; и все же находит в себе силы идти почти самостоятельно. Когда в поле зрения возникает знакомая дверь, они его все же оставляют. Желудок скручивается в узловатый тугой ком, и Мелларка едва не выворачивает наизнанку, когда настойчивый аромат извечных цветов, несущих лишь смерть, врезается в нос, обволакивая почти нежно, обнимая ледяными шипами нездоровое тело. Пита вталкивают в комнату, рассчитывая, вероятно, на то, что он повалится прямо там. Растянется позорно на мраморном полу и больше не встанет. «Хрена с два» — ехидно стучит в голове, когда он удерживается на дрогнувших ногах, пытаясь сфокусировать взгляд на подошедшей к нему чуть ли не в плотную фигуре. Но не президент предстает перед ним — Порция ловит усталый взгляд потухших глаз, и вытягивает руки, почти подхватывая изможденно тело Пита. — У вас полчаса. — выдает один из солдат, и стилистка лишь кивает. — Давай, Пит, — шепчет она, помогая ему сесть на слишком мягкий диван, — сейчас я попытаюсь это … — слова не идут, сказать ведь нечего, — исправить. Пит вытягивает здоровую ногу, сгибая в колене ту, что с протезом, и едва не откидывается на диван, забываясь в черноте мыслей. Его старались не бить по лицу, поэтому Порции нужно лишь выровнять тон почти посеревшей кожи и замазать следы насилия, что все-таки отпечатались на скулах. Через десять минут она вручает ему белоснежный пиджак. Капитолий теперь извечно сияет перед Мелларком бешено-белым. Этот цвет сводит его с ума. Заставляет ярчайшие искры ослепляюще плясать перед глазами. В голове гудит, и Пит не может сосредоточиться, потому что все до одури белое. До сумасшествия однотонное. Это сложно. Это неадекватно. Это… Выбора у него, впрочем, все равно нет. Пит надевает сумасшедше-белый пиджак, невидящим взглядом уставившись в зеркало, и метафоричный тканевый кинжал, идущий от самого воротника, теперь упирается ему в подбородок, в очередной раз напоминая, — выхода нет. Пит поднимает непроницаемые глаза, сталкиваясь со взглядом Порции, что маскирует свой страх за обычным нетерпением, которое прежнему Питу было так знакомо. Прежний Пит переживал о том, как выжить на арене и спасти Китнисс, довести её одну до самого конца. Ещё более прежний Пит переживал о том, как не спалить хлеб и удивить маму, чтобы она хоть немного смягчила свое к нему отношение. Кое с чем он, все же, справился… — Удачи, Пит. — совсем невесомый хлопок по плечу вырывает его из раздумий. Порция сжимает предплечья нежными ладонями и отходит в сторону, не сказав больше ни слова. Его хватают под локти, и скорая полутьма коридоров нисколько не успокаивает. Не успокаивает и дневной свет, что он видит, впрочем, впервые за столько дней — его бьют по затылку, и мир ускользает из сознания, смывая любые очертания реальности. Бешеный белый привычно ослепляет, когда Пит наконец приходит в себя. В этом месте бело все: от стен и потолка, до одежды людей и интерьера. Этот отвратительный цвет выжигает блеклые радужки, и Пит уверен, что он теперь ненавидит белый ещё больше. Хотя куда уж там? Он смотрит на камеры, направленные в его сторону, когда неприятной наружности мужчина вдруг хватает его за локоть и ведёт к белому креслу, что больше походит на трон. — Ты будешь стоять справа от президента. — начинает он, раздраженно окидывая Пита придирчивым взглядом, — Ничего не говори. В конце его речи ты посмотришь в камеру. Пит глядит в его яркие-яркие зеленые глаза, фокусируясь лишь на них. Это — то, что не дает его сознанию ускользнуть. Это — то единственное живое в ужасном однотонном выжигающем радужки безумии. Но какими бы цветными они ни были, в них по-прежнему плещется раздраженное безразличие. Пита почти тошнит. Человек перед ним зло фыркает, встряхивая его. — Я спрашиваю: тебе ясно? Парень размыкает пересохшие губы. Ждёт три секунды. — Да. — хрипит, но надменно тянет голову, не давая себе возможности быть униженным. Нервозный мужчина лишь кивает, а после удаляется так же стремительно, как появился. Пит остаётся стоять неподвижно, смотря на размытое пятно перед собой. Ему кажется, он рухнет на этот отвратительный белый пол прямо сейчас. Рухнет, и больше не встанет — лишь надеется. Потому что жить в этом ужасе сил у него больше нет. Ему кажется, что-то толкает его в спину почти невесомо, почти навеяно. И совершенно, впрочем, нереально. Он чувствует, как неизменно накреняется, пока в голове гулко отдается посторонний шум. Сознание медленно ускользает от него, даря слепую надежду на скорый конец. Колени едва подгибаются, и Пит почти готов встретиться с мраморным полом, только вот что-то тяжело ложится ему на плечо, возвращая в неизменную реальность. — Ну, что Вы, господин Мелларк. — раздается голос, заставляющий кровь вскипать в жилах вперемешку с лавой, — Мы ведь ещё даже не начали. И Пит замирает, едва тошнотворный запах окутывает прозрачным туманом. Он готов поклясться: этот запах может теперь будить его по ночам — он учует его везде. Пит не поворачивает головы, промаргиваясь, в попытке вернуть себе ясность зрения. Он не хочет встречаться взглядом с этими жестокими обманчиво спокойными серыми глазами. Он просто больше не может. Рука президента на его плече сжимается сильнее, не давая ему ускользнуть в мир собственного забытия; удерживая его в реальности. — Ну что вы, в самом деле! — раздается его голос на все помещение, — Дайте мальчику воды. И теперь Пит видит, как безразличные глаза подергиваются пеленой волнения. Как люди мимолетом оглядываются на своего Бога, идола. На своего президента и пророка. На Кориолана, черт его возьми, Сноу, спеша исполнить приказ. И теперь Питу кажется, что сейчас его точно вывернет наизнанку. Как все они жалки. — Сегодня мы наконец подойдем к второму акту нашей великой игры, юноша. — теперь Кориолан Сноу вновь говорит с ним, — И Вам в ней, конечно же, уготована не последняя роль. Секундная пауза затягивается, будто давая им обоим время на раздумья. Пит не фокусируется на словах, или на крепкой хватке президента, или даже на этом отвратительном запахе белых цветов. Нет. Питу плевать. Питу просто кажется, что прямо сейчас он испарится, и никто о нём просто больше не вспомнит. Впрочем, Питу Мелларку теперь слишком часто что-то кажется. В его руку вкладывают ледяной стакан с холодной водой, и Пит осушает его в два глотка, испытывая огромное облегчение, когда чужая рука исчезает с его плеча. — С тёмных времен наш великий народ жил в мире. Залог мира — простая система. Она нас кормит и защищает. Пит смотрит в пустоту чуть правее камеры. Он знает: его покажут лишь ближе к концу, сохраняя привычную недосказанность как можно дольше. Его мысли занимает лишь Китнисс: что станет с ней? Что она почувствует, едва осознает, что он предал их? Он уверен: ни у кого не будет в этом сомнений. Людям легче поверить в это, чем в то, что творят здесь с ним. Он уверен: даже многие их союзники сочтут его простым трусом. Магия Капитолия — выставить все в уродливом свете; так, как угодно лишь президенту. Никто не поверит в его непричастность. Всем будет легче лишь признать его вину И первое интервью этому поспособствует. Если ещё этого не сделало. — Ваши дистрикты — это тело. Капитолий — его бьющееся сердце. Питу кажется сотый раз за день, что его стошнит прямо здесь и сейчас. Он слушает этот ужасный агитационный бред, так складно льющийся из уст человека, сидящего совсем близко, рядом с ним — руку протяни, и шею можно свернуть — и не понимает. Не понимает, как люди дошли до того, чтобы верить в подобные лишенные смысла выдумки. Как опустились до третирования людей; убийства и травли невинных детей. Он думал об этом так много раз, что не сосчитал бы никогда — цифр таких просто не знает. — Ваш труд питает нас, а в обмен мы кормим и защищаем вас. Но если сопротивляться системе, вы истощите самих себя. Пит смеется: защита? От кого? От чего? От чего они «спасают дистрикты»? Ведь единственной угрозой для обычных людей является лишь Капитолий. Со своими зверскими порядками и бесчеловечными законами. Пит понимает, что боится. Боится так сильно, как не боялся с момента первых игр. Он боится, что люди поверят. Что восставшие послушают и испугаются. Что кровь все же прольется в тех пугающих количествах, которые пророчит ему Сноу. Что Китнисс низвергнут, и ни веры, ни символа, ни цели больше не будет. Пит боится, потому что сейчас, стоя здесь, на этом самом месте, он помогает этой пропаганде. Потому что нет у него ни силы воли, ни возможности что-то изменить. Потому что он медленно сдается. — Будете бороться с ней — прольете свою же кровь. Я знаю, что вы со мной, с нами, с народом. Потому что сейчас он делает то, что сказали — смотрит в камеру. Лишь бы оставили его в покое. Лишь бы не бурлила так ощутимо лава в венах. Лишь бы… — Все, как один. Панем сегодня. Панем завтра. Панем всегда. Съемка заканчивается. Пит выдыхает, продолжая неизменно смотреть в пустоту. Ему кажется, силы по-прежнему покидают его. Ему кажется, он все же рухнет прямо здесь. — Не расслабляйтесь, юноша, — вдруг окликает его президент, вставший со своего трона. И Пит фокусирует взгляд на фигуре, темнотой волос мелькнувшей в этом белом кошмаре, лишь для того, чтобы вмиг об этом пожалеть — Джоанна Мейсон стоит перед ним. — Сейчас мы с вами отснимем ещё кое-что. — кривит он губы в улыбке, и вдруг достаёт свой белый платок, отворачиваясь от Пита. Джоанна Мейсон не выглядит сейчас такой, какой он видел её в последний раз. Её лицо почти здорового цвета. Она привычно держит спину идеально ровно. А её порядком исхудавшее тело теперь облачено в такое же белое, как и все здесь, платье. Оно тонкими струящимися волнами обходит её грудь, и Пит кривит губы, проводя пугающую ассоциацию — Капитолий ни на миг не может отказаться от психологических пыток. Джоанна теперь боится воды. Впрочем, онв все же не похожа на себя прежнюю — и это поймёт любой, кто знает её хотя бы чуть-чуть: в её глазах нет теперь ни намека на прежний опальный огонь; ни угля в них больше не тлеет, ни искры. Пит встречается с ней взглядом, пытаясь впитать в себя всю её боль, пытаясь понять. Но в глазах её множится темная бездна, и Джоанна смотрит, будто хочет её с ним разделить. Будто понимает, что он — единственный, кто может помочь ей в этом кошмаре. Они стоят по бокам от президентского «трона», слушая его агитационные бредни, и лишь послушно смотрят в камеру, не выражая ни единой эмоции. Панем сегодня. Сегодня крошит их самообладание, их последнюю частичку собственного «я», их желание жить. Панем завтра. Завтра сломает их окончательно, заставит забыть о собственных убеждениях и клятвах под гнетом тока и кровавой лавы. Панем всегда. Всегда — это слово для них теперь совсем ничего не значит. Потому что всегда — это вечность. А вечности у них, увы, больше нет.