16

Русаков собирался с мыслями и силами целую неделю. Пока сходили синяки, он продумал речь, которую собирался озвучить Косте. Мысленно приводил железобетонные аргументы, возможные перспективы, варианты развития событий. Прокручивал в голове реакцию на свое заявление, что не собирается так просто отказываться от Васильева, как бы тот не хотел обратного. Закончилось все тем, что довел себя до еще большей нервной дрожи. В контору пришел в послеобеденное время с полной уверенностью, что застанет Костю на рабочем месте. Там стоял такой хохот, что Игорь невольно засомневался, туда ли он попал, и не переехал ли их офис на другой этаж. В маленькую клиентурную набилось много народа: их начальница, Власова, Ольга, необъятная Юлия Олеговна, оператор и пара клиентов. Все смеялись, утирая проступающие слезы. Анна Николаевна держала в трясущихся руках какой-то лист и, захлебываясь от смеха, пыталась читать: — «…В тот ясный, погожий, осенний день ничего не предвещало беды. Воздух был свеж и прозрачен, никто не хотел возвращаться с обеда и просиживать оставшиеся часы в душном и опротивевшем помещении. Оператор Михаил, которого я знаю с первого дня, как тот устроился работать в наше, не побоюсь этого слова, славное предприятие, принес документы для оформления. Мы с моей коллегой Марией — люди подневольные, крепостные, но, смею надеяться, неплохие специалисты. Даже если нас подвесить головой вниз и силой напоить крепкими алкогольными напитками, мы справимся с любым объемом работы. Единственный нюанс: необходимо правильное и равномерное распределение рабочей нагрузки на наши хрупкие плечи. (И не важно, что наш суммарный вес с Марией составляет полтора центнера!) Наша нежная душевная структура постоянно подвергается необоснованным нападкам со стороны цеха операторов, что приводит к задержкам ввода такой необходимой для нашей высокотехнологичной компании информации. Мы не раз и не два указывали на это упущение со стороны операторов, но каждый раз были посланы в недалекие, но темные, естественные, человеческие выходы. За сим откланиваюсь и обязуюсь и дальше не жалеть живота своего на благо эффективного и конкурентного развития такой мудрой и такой необходимой организации»… — Надо на стенку повесить. — Нет. Надо выдержки перед сном повторять, как мантру. — И как мне его наказывать после такой объяснительной? — притворно сокрушалась Анна Николаевна. — Что случилось? — улыбнулся Русаков, поддаваясь общему настроению. — Васильев напоследок накосячил, запорол ввод информации. Не по своей вине, конечно, но оставил нас разгребать в одиночестве. — Что значит «напоследок» и «оставил разгребать»? Он в отпуске? — попытался справиться с нехорошим предчувствием Игорь. — Нет. Какой отпуск? Отгулял уже, — со всех сторон стали говорить ему. — В командировку уехал. — Надолго? — внутренне холодея, спросил он. — Как повезет, — схохмили в ответ, — может и насовсем. Подробности Русаков слушал уже в пол уха, на автомате проставляя данные в строчках и забирая свою документацию. «Уехал? И даже не попрощался? И не намекнул?» — прокручивал в голове Игорь. Очень хотелось обидеться, психануть. Найти, высказать в лицо все, что думает и уйти с гордо поднятой головой. Или забыть и не вспоминать больше никогда о нем, о них. Как было легко, интересно, спокойно. Как радовался любому знаку внимания со стороны Кости. Как узнавал его с новой стороны. Слушал подколки и похвалу в свой адрес. Или как кормил его с утра после… Русаков даже остановился, мысленно прокручивая последний разговор на повышенных тонах: «Что там Костя говорил по поводу родных? Это не лишено логики. Пора уже самому с собой разобраться. И как бы ни хотелось отодвинуть этот светлый миг, придется сообщить родителям, что внуков от меня у них не будет». Первым на эксперимент был выбран Ромка. И повод подходящий нашелся: Ромка с горящими от счастья глазами поведал, что скоро станет отцом. Возможно поэтому сообщение о том, что его приятель предпочитает мужчин его не испугало. — Я и раньше никогда не ревновал тебя к Женьке, — радостно ответил будущий отец. — А теперь и подавно. Русаков-старший после этой новости только горестно вздохнул. — Мать ведь еще не знает? — Нет, — отрицательно качнул головой сын. — Я так и понял. Иначе бы она уже оборвала телефон, обвиняя, что это мои гены сбой дали. Игорь горестно усмехнулся. То, что близкие люди не отвернулись и не стали относиться к нему с пренебрежением, вдохновляло. Теперь осталось дождаться подходящего момента для разговора с матерью и можно будет облегченно вдохнуть полной грудью. Случай представился буквально через пару дней. Татьяна Ивановна попросила забрать ее с работы и как обычно завезти в магазин. Для Русакова даже такие простые мероприятия теперь всегда ассоциировались с Костей. И выбор продуктов в овощном отделе, и стеллажи с алкогольной продукцией, и кассирша с проколотой бровью, к которой они попали, оплачивая покупки. Девушка формально поздоровалась, но от Игоря не укрылось, что она как-то странно исподволь изучала его. Когда сели в машину, у матери было приподнятое, веселое настроение. Она шутила, вспоминала какие-то смешные случаи с работы и находилась в редком благодушном состоянии. Остановившись на светофоре, сын, собрав всю свою внутреннюю решительность и не давая время опомниться, выпалил: — Мам, я гей. Татьяна Ивановна резко замолчала, и Игорю показалось, что она перестала дышать. Русаков ожидал всплеска эмоций, взрыва негодования, шквала обвинений. Но в салоне машины повисла такая звенящая тишина, что он нерешительно скосил взгляд, удостовериться, что мать его услышала. Татьяна Ивановна поджала тонкие губы и судорожно вцепилась в ремень безопасности. До дома доехали в зловещем молчании. У Игоря непроизвольно голова втянулась в плечи, когда он понял всю катастрофичность ситуации, но обратного хода уже не было. — Я на тебя когда-нибудь руку поднимала? — тихо спросила мама. — Нет, — также тихо ответил Игорь. — Считай, что ты меня только что ударил. Татьяна Ивановна вышла из машины и, не оглядываясь, направилась в подъезд. А у Игоря закончился воздух в легких. Он не мог вздохнуть или выдохнуть. Вакуумная пустота заполнила все его нутро. Русаков с трудом стряхнул оцепенение: парковался, забирал пакеты с покупками, закрывал машину. Когда поднялся в квартиру, застал мать курящей на кухне около открытой форточки. — Не знал, что ты куришь, — попытался возобновить разговор сын. — Не знала, что ты так серьезно болен, — ответила она, не оборачиваясь. — Это не болезнь. — Это как посмотреть, — она затушила сигарету и потянулась за телефоном. По напряженной спине парень почувствовал, что она опять готова к активным действиям. — Так. Нужно Люське позвонить, у нее знакомый психолог есть. Хотя, нет, — тут же оборвала сама себя Татьяна Ивановна. — В нашем городе этим заниматься не будем, слухи пойдут. Нужно в Питер звонить. Где-то телефон Иришки остался, моей приятельницы из института. Вот. Точно. Она может кого присоветовать, чтобы мозги тебе на место вправили. — Мам, — попытался остановить ее порыв Игорь. — Мам, это не лечится. Нормальный психолог наоборот скажет принять себя таким, какой есть. Я больше не могу врать тебе, себе… — Добро пожаловать во взрослую жизнь, сынок, — приглашающе развела руками Русакова. — Ты думаешь, как нам жить приходится? Только на этом и держимся, закрываем глаза, уговариваем себя потерпеть еще немного, потому что потом все наладится, все станет проще, доступнее, спокойней. Неужели ты считаешь, что я не видела отцовских измен? Не видела, что он задыхается рядом с нами? Но терпела. Потому что тебя нужно было поднимать, тебе полная семья нужна, мужской пример перед глазами. Считаешь меня слепой, равнодушной? Думаешь, я не замечала твой интерес к женским обязанностям? Готовка вся эта, вечное смущение в компании девушек. Ты за кого меня принимаешь, Игорь?  — Мам, пожалуйста, — умоляюще простонал сын. — Мне и так тяжело… — Ах, простите, что задела ваши голубокие чуйства! — огрызнулась Татьяна Ивановна. Она тяжело села на табуретку и потерла складку между бровями. Игорь осторожно примостился с другой стороны «стола переговоров». Оба молчали занятые своими мыслями. — Прости, что не оправдал твоих ожиданий, — промолвил сын. — Да что ты знаешь о моих ожиданиях, — устало вымолвила Русакова и предложила очередную версию решения проблемы. — А может все-таки тебе попробовать с девушкой? Нинка с моей прежней работы довольно свободных взглядов. Может с ней договориться? — Мам, ты прикалываешься? — с тоской поинтересовался Игорь. — Я наоборот хочу отойти от всего этого обмана. Чтобы не прятать глаза от тебя, чтобы вы с отцом знали, чем я живу, с кем… — Я вообще думаю: есть очень много мужчин, которые также как и ты заблуждаются, но все равно умудряются оставаться хорошими мужьями и порядочными отцами. — И кому от этого легче? Он прав. На вранье самому себе долго не протянуть. — Кто «он»? — Ну, — замялся парень, — «он». Ради кого я все это затеял. Но Татьяна Ивановна так просто сдаваться не собиралась. Размышления подбросили очередную идею, как вывести сына из этого порочного круга. — Слушай, может тебе с кем-нибудь из нормальных, адекватных мужиков поговорить? Чтобы они тебе объяснили всю неправильность ситуации. — Это с кем же, например? С отцом я уже разговаривал, для него это не конец света. — Кто бы сомневался, — язвительно скривилась мама. — Я имею в виду других. Вот Васильев к примеру, с Ромкиной свадьбы. Он и женат был, и ребенок есть. Производит впечатление серьезного, основательного мужчины. Игорь закрыл лицо ладонями, чтобы скрыть переполняющие его эмоции. Хотелось и рассмеяться, и расплакаться одновременно. — Мам, — простонал Игорь, — если я скажу, что это «он» и есть, как ты прореагируешь? — Ну, знаешь ли, — возмутилась мама. — Я твоих вкусов не знаю… Подожди-ка. Так это получается, он отказал тебе? — Да. Отказал. Предложил повзрослеть и не рассматривать его кандидатуру. — Эка цаца какая! Перебирает он еще! — искренне изумилась Татьяна Ивановна. Игорь отнял руки от лица и удивленно уставился на возмущающуюся мать. — Разборчивый какой, гляньте-ка! — негодовала она. — Можно подумать, сам-то он подарок? Раскрасавец писаный! Прям выигрыш лотерейный! Звезда эстрады! Ален Делон, блин! Да Васильеву этому цена пять рублей в базарный день. Он сам-то глаза имеет? А мозги? Как можно так равнодушно отнестись к такому парню, как ты? Сын подошел к ней, обнял за плечи и уткнулся носом в теплую шею. — Спасибо, мам, — пробормотал Игорь. — Мне очень важно было твое мнение. — Не за что, бестолочь, — шмыгнула носом Татьяна Ивановна и предприняла последнюю попытку. — А может, ну его, этого Васильева? — Нет, ма. Не «ну его». Он уехал, чтобы дать мне и себе возможность жить как прежде, но я так не хочу. Я поеду. К нему. И даже если он меня не примет, останусь рядом. Все равно буду в его жизни и постараюсь задержаться. Татьяна Ивановна ничего не ответила. Молча проводила сына до двери, молча поцеловала на прощание, молча вернулась к домашним хлопотам. Обсудить эту проблему было не с кем. Не с бывшим же мужем, в конце-то концов, разбирать эту ситуацию на составляющие. Она себя знала: одно неверное слово, и скандал будет похлеще ядерного взрыва. Мадам Русакова попыталась представить, что у ее сына неизвестный недуг, который не лечится. Ведь есть же много болезней, от которых еще нет лекарств, но с которыми живут много-много лет. Эти мысли не очень-то помогали. Особенно стало невыносимо, когда на работе в обычном бабском трепе поднимали темы детей. У одной в музыкальную школу ходит, на конкурсах призовые места занимает. У другой четверть на одни пятерки закончил. Третья устала запоминать имена девок, которых таскает сын. «А у меня сын — гей». Если бы она произнесла это вслух — случился бы ее личный полный «армагеддец». Эта мысль выжигала в Татьяне Ивановне последние крохи самообладания. На работе она стала еще более раздражительной, требовательной и не в меру придирчивой. Тут еще начальство благополучно в отпуск отчалило. А кто у нас зам? Татьяна Ивановна Русакова у нас зам! А что делает начальство перед отпуском? Правильно! Все самые сложные дела, которые оно не смогло решить, остались для такого замечательного специалиста, как Татьяна Ивановна. Мадам Русакова прекрасно это знала также как и то, что сроки проблемных дел поджимают. Не поленилась и высказала все, что думает по этому поводу начальнику перед отъездом. За что получила приличную прибавку к зарплате и обещание привезти экзотический подарок. «Не засунул бы ты его себе…» — Татьяна Ивановна еле успела прикусить язык, чтобы не произнести это вслух. За то время, что она исполняла обязанности начальства, контора стонала чуть ли не в голос. Она не умела быть добренькой, не умела прогибаться, не шла на уступки. За это Русакову побаивались и лишний раз старались не пересекаться. Разговор с сыном не выходил с головы; мысленно она постоянно к нему возвращалась, то ли для того, чтобы привыкнуть к факту, то ли найти ещё какое-то спасительное — по её мнению — решение. И чтобы забыться, вытеснить разлагающие мозг рассуждения, она окунулась в работу. Ей приходилось почти каждый день задерживаться, перепроверять отчеты и сводные, готовить документацию для юристов. И эта практика даже давала результаты: в течение дня она не думала об Игоре, только ближе к вечеру паника опять подступала к горлу, и приходилось тянуться за стратегическим запасом сигарет. А ведь Русакова бросила курить, когда забеременела, и вот сейчас снова зачесались руки. — Татьяна Ивановна, — послышался знакомый голос от дверей, — вы курите?! Геннадий в форме охранника стоял на пороге кабинета и сурово, осуждающе смотрел на нее. — Это мой кабинет. Что хочу, то и делаю. Она все же затушила сигарету и закрыла форточку, у которой стояла. — Не ваш. Если пожарные датчики сработают — устанем отписываться. Прекращайте это дело. С какого-то неуловимого момента этот охранник по отношению к Татьяне Ивановне стал позволять себе намного больше, чем обычные служащие. То поинтересуется самочувствием, то историю какую интересную расскажет. Однажды даже прикрыл ее случайное опоздание. — А вы чего так поздно? Все уже домой ушли, — спросил охранник. — Сейчас все закончу и пойду, — почему-то отчиталась она, стараясь смотреть в сторону. — Татьяна, сядьте, — твердо распорядился Геннадий. Его тон заставил Татьяну Ивановну безоговорочно подчиниться, она не посмела ослушаться. Присела с краю стола, сложив руки перед собой, и удивленно подняла на него взгляд. — Что с вами в последнее время? Вы себе места не находите. Такое чувство, что вас что-то гнетет, — охранник сел рядом, так же сложив руки на столе. Русакова упрямо сжала губы и громко выдохнула. Хотелось уже сказать эту фразу вслух. Не только переваривать ее внутри. Хотелось услышать, как она звучит. Проговорить, прочувствовать. Узнать, как отреагирует другой человек, по сути чужой, посторонний для нее охранник. С чего-то, а скорее с кого-то ведь надо начинать? Она набрала воздуха в легкие, зажмурилась и выпалила: — Мой сын — гей. Татьяна внутренне сжалась, ожидая ответной реакции, но ее не последовало. Она приоткрыла глаза. Геннадий все еще серьезно смотрел на нее, надеясь на продолжение. — И? — Что «и»? — не поняла она. — Дальше-то что? — Этого мало? Ее очень заинтересовали канцелярские принадлежности в вертушке. Руки непроизвольно начали перебирать карандаши-ручки, раскладывая их по местам. — Это действительно все? — А что вы еще хотите от меня услышать? — Я думал, как минимум, Игоря избили, надругались, заразили какими-то болезнями, и он теперь лежит в коме, ждет последнего часа, — произнес Геннадий, сдерживая ее мельтешения и подальше отодвигая подставку. — Сплюньте! — вскричала Татьяна Ивановна. — Что вы несете?! Она и не заметила, как их руки соприкоснулись и не разъединились. — Ваш сын — замечательный мальчик. Очень толковый молодой человек. В наше время это редкость. И если бы у меня был сын, я бы хотел чтобы он походил на Игоря, — честно признался Геннадий, прямо смотря в глаза Татьяне. — Но, — она растерялась. — Но ведь это сложно. Он обрекает себя на осуждение, на предвзятое отношение, на проблемы, которые не сможет решить в одиночку. — Это его выбор. Его жизнь. Его решение. Как бы нам не хотелось, чтобы дети оставались маленькими, они растут. Делают ошибки, свои синяки набивают. Все, что мы могли — вложили в них, осталось только смотреть, как устраиваются в жизни, и продолжать любить такими, какими стали. — Что-то банальщиной отдает, — скривилась Русакова. — Мне тоже так показалось, — признался Геннадий. Они синхронно хмыкнули и только тут заметили, что держатся за руки. Татьяна Ивановна смущенно убрала пальцы из его рук, опуская глаза. — Но это не значит, что я не прав, — настаивал охранник, чуть улыбаясь. — А у вас дети есть? — в первый раз за все время поинтересовалась она. — Две девчонки, но они с матерью жить остались. Сейчас-то уже взрослые, сами мамы. Да и бывшая моя удачно второй раз замуж вышла. Мы часто созваниваемся. Каждый год друг к другу приезжаем. — А чего сами не женились? Он неопределенно пожал плечами и тоже почему-то заинтересовался органайзером с ручками: — А вы, Татьяна, домой собираетесь? — Да, пожалуй, уже пора. — Можно я вас провожу? — краснея, спросил охранник. — Зачем? — не поняла она. — Ну, как зачем? Вдруг по дороге случится что. — Что? — Обидит кто, — пробубнил Геннадий. — Кто? — все еще не разумея, поинтересовалась Русакова. — Да хоть кто! Вы совершенно не реагируете на мои попытки ухаживать! — Так вы ухаживать пытаетесь? — оторопела Татьяна Ивановна. Они смущенно уставились на стол перед ними. — Так бы и сказали, чего кричать-то сразу, — растерялась она. — Ладно, проводите. После этого Геннадий стал провожать ее домой. Чуть позже и подвозить с утра на работу. А вскоре его машина нашла постоянную парковку в ее дворе.