Часть 1. Alea iacta est

— Ебать ты широкий, — растерянно бормочу на русском я, потирая болящий от удара нос. — Извините? — низкий голос откуда-то сверху информирует меня о том, что врезалась я не просто в широкого, так еще и высокого корейца. Ого, не знала, что здесь водятся такие шкафы. Думала, это... Кхм, стезя русских — пробивать потолок башкой. — Айм соу сорри, — откашливаюсь я, поднимаю голову. И оказываюсь практически нос к носу с мужчиной неопределённого возраста (возраста, наверное, вполне себе определенного, но мои навыки определения возраста остаются на уровне "от двадцати до шестидесяти, плюс минус десять лет"), с черными зачесанными волосами. Мужчина приподнимает бровь и склоняет голову. С легким беспокойством уточняет: — С вами все в порядке? Похож на Мадса Миккельсена, кстати. Красивый. — Что? А, эм, да. Кхм. Прошу прощения, — уже на чистом корейском тарабаню и выскальзываю из толпы, к тому, от кого и смылась, раздраженная упертостью собеседника. Ки Хун все еще стоит на окраине дороги, скрестив руки на груди, но теперь облакотившись об фонарный столб. Он хмуро смотрит мне за спину — брови сведены у переносицы, глаза сощурены, губы сжаты в тонкую полоску, поза словно у хищника, следящего за жертвой. Жутковатый тип. Ни за что бы не связалась с ним без крайней необходимости. Таких обычно в переулках за три километра обходят, не то что не ведут какие-то дела. — Успокоилась? — Ты.. — раздраженно бормочу я, сжав ладони в кулаки. Сучка корейская. Он мрачно качает головой: — Если нет, можешь идти. Неуверенность может погубить дело нескольких лет, так что если что, тебя никто не держит. — Да поняла я, — огрызаюсь раздраженно, потирая нос. Все-таки болит после удара, черт. — Я точно найду его. — Ты уверена, что сама сможешь добыть визитку? — Да точно, точно. Я же говорила вам, у меня свои... Кхм, связи. Господин Сон благосклонно кивает. — Хорошо. Возьми пистолет. — Не боитесь, что случайно уроню его и прострелю себе, например, колено? — ехидный вопрос Ки Хун игнорирует, а может, и просто не слышит, просто разворачивается на каблуках и отходит к машине на обочине, предварительно пихнув мне в руки клочок бумаги. На обрывке листика откровенно кривым почерком по-корейски написано: "В оружейной возьми еще нож. Не заколи себя им случайно". Какой заботливый. Я умильно цокаю. В план меня Ки Хун не посвящал. Он, кажется, не то что бы в принципе хотел меня с собой брать, но нож у горла и слова о поиске лучшего друга заставили его согласиться. Причём эффективнее оказались именно слова. Насколько же жутким было то место, где он выжил? И где сейчас, наверное, выживает Алан. Или уже нет. Я, замерев на месте, несколько секунд смотрю вниз, на асфальт. А может, минут. А может, я идиотка. Прокашливаюсь. Провожу ладонью по лицу, треплю короткие рыжие волосы и поднимаю голову к небу. Точнее, к разбитому фонарю на фоне серого от туч неба. Вдруг чувствую, что на запястье чего-то не хватает — поднимаю руку к лицу и практически истерично вздыхаю: ну насколько же можно быть невезучей, чтобы потерять любимый парный с Аланом браслет в такой отвратительно мрачный день? Эта жизнь когда-нибудь меня точно доведет. Корея никогда не была близкой мне страной — она не подходила мне, как я не подходила ей. Целиком, от внешности — рыжих коротких волн по подбородок и россыпи веснушек на носу — до традиций и менталитета. Я бы и съехала отсюда давно — как только исполнилось восемнадцать, но бросить лучшего друга не могла. Алан тоже не был корейцем и совершенно отличался от окружающих его людей. Длинноволосого блондина с ровным носом и пухлыми губами совсем не смущало внимание и интерес, в отличии от меня — тот наслаждался любовью и жизнью в близкой по духу стране, и проблем с деньгами парень особо не испытывал — так хули ты, король вселенной, поперся-то на смертельные игры?! Идиот. Я бросаю взгляд на свои руки. Пойти, что ли, искать потерянный браслет в толпу? Да его же тут не найдёшь — люди несутся кто куда, не замечая ничего вокруг. Я разочарованно вздыхаю. — Прошу прощения, — раздается чей-то голос за спиной. — Кажется, это ваше. О, значит, в толпу возвращаться не придётся. — Оу!.. — я разворачиваюсь на каблуках и вежливо улыбаюсь, киваю головой. — Да, вы правы. Спасибо огромное, что заметили! Сзади я обнаруживаю того самого мужчину, похожего на Ганнибала Лектора, которого чуть не снесла, сбегая от Ки Хуна. В широкой ладони он держит мой яркий браслет из множество разных бусин, который смотрится довольно иронично вместе с этим взрослым высоким корейцем в черном костюме. Я хватаю драгоценное украшение, еще раз вежливо киваю и быстрым шагом покидаю локацию у фонарного столба, оставив того мужчину в гордом одиночестве. Неаккуратно нацепив браслет на запястье, я торможу у перекрестка перед собой и, гипнотизируя взглядом ближайший столб, разворачиваю в голове целый мысленный консилиум — куда идти? Варианта два — к себе домой, где холодно и голодно, или в квартиру Алана, где конечно тепло, и скорее всего в морозилке завалялась пачка мороженого, но сам владелец отсутствует. Дома я, очевидно, буду страдать в глухом одиночестве, а в квартире Алана… Тоже. Но зато хоть буду ощущать его фантомное присутствие кожей. Киваю сама себе и разворачиваюсь направо.

***

Щелкнув замком, поворачиваю ручку. Дверь открывается с тихим скрипом, тормозит, но я надавливаю сильнее. Захожу внутрь и закрываю за собой. С последнего дня моего пребывания здесь ничего не изменилось. Разбросанные по комнате шмотки, запах затхлости и пыли, качающаяся над потолком лампочка, сквозняк. Легкий, ненавязчивый запах сигарет, который уже давно въелся в квартиру и в самого ее хозяина жжет мне нос, поэтому первое место, к которому я добираюсь — окно. Распахнув его до предела, втягиваю в себя относительно чистый и свежий воздух вечернего города и достаю из кармана телефон. Острое желание с кем-то поговорить ворочается в груди маленьким дракончиком, и ждать, когда он превратится в полноценного Смауга и попизделовки у меня начнутся не с телефонным знакомым, а с шизой с вон той стенки я не хочу, а потому, дернув себя пару раз за торчащую прядь рыжих волос, звоню контакту "полицай". После нескольких гудков в ухе раздается сначала шипение, затем тяжкий вздох и практически жалобный вопрос: — Кто-то умер? — Нет, — бодро откликаюсь я, — но скоро может. В трубке вновь слышится неразборчивое шебуршание. Я неловко сползаю вниз по стенке и прикрываю глаза: — Чун Хо, ты меня извини, если отвлекаю. Просто... Зашла тут в квартиру Алана, и захотелось поговорить. Ты свободен? — Для вас я всегда свободен, мадам, — с легким, но каким-то печальным смешком отвечает Хван Чун Хо. Я слабо улыбаюсь. Чун Хо, пожалуй, единственный, кто может полноценно сейчас меня понять. Искавший своего пропавшего брата, отчаявшийся и непонимающий, как быть. Теперь, когда я осталась совсем одна, и обо мне знают, кажется, только Ки Хун и этот полицейский из целого мира... Я открываю глаза и задумчиво разглядываю фотографии над кухонным столом. Мы с Аланом на берегу какой-то реки в лесу, счастливые и растрепанные, он с какими-то давними институтскими знакомыми. Алан в обнимку с воспитательницей своего детского дома. Эту фотографию он всегда любил больше всего — как он любил и Госпожу Янь, женщину, воспитавшую его и подарившую ему родительскую любовь там, где ее, кажется, по определению быть было не должно. В отличии от меня. Возможно именно поэтому мы когда-то и подружились — две противоположности. Мои родители, богатые дипломаты из России в какой-то момент, наверное, забыли, что кроме старшего брата у них была и младшая дочь, и я осталась на заднем фоне — не обездоленная, нет, имеющая все игрушки, которые хотела, со своей няней и комнатой, но забытая родителями, словно ненужная кукла в кладовке. Переехав из-за каких-то важных дел родителей в Корею, я начала задыхаться лишь больше. Я не кореянка, я никогда не была ей и не хотела ей быть. Это было в какой-то степени даже иронично: девочка, считавшаяся "семейной драгоценностью" получила меньше родительской любви, чем ребёнок, выросший в детском доме. Завидовала ли я? Да. Быть сиротой при живых родителях в здравом уме — отвратительно. Жить в чужой стране, сковываться правилами окружающих, иметь право лишь на учёбу и дорогие игрушки. Когда отец умер, я ничего не почувствовала. В сердце только кольнуло, словно иглой, и все. Мать собрала вещи и уехала обратно в Россию, а потом в Италию, а я осталась тут, привязанная к странноватому длинноволосому блондину, похожему на героя аниме, с которым была не разлей вода с двенадцати лет. А теперь исчез и он. Я откашливаюсь. — Я вернулась на квартиру к Алану, — сообщаю я Чун Хо. — Зачем? — Даже не видя его лица, представляю, как он смешно выгибает бровь. — Что ты там-то опять делать будешь, Женя? Мое имя он произносит очень смешно, меняя первую букву на "Дж", а последний слог словно разделяя так, что получалось "Дж'энья" с типичной корейской интонацией чуть вверх. — Сидеть, — философски пожимаю я плечами, совсем позабыв, что он все равно меня не видит. — Думать. Я опять слышу копание и тяжкий вздох на том конце провода. — Ты-то хоть добыла визитку на игру? Ты нам неделю распиналась про то, что у тебя какие-то там связи и ты все найдёшь. — Да нашла я, нашла, — раздосадованно цокаю языком. — Визитки пока нет, но скоро будет. Ждите чуда, друзья мои. Чун Хо тихо смеется: — Ну вот и хорошо. — Ладно, про эту долбанную игру я даже слышать не хочу. Чун Хо, расскажи мне что-нибудь интересное.