Часть 2. Terra incognita

— Ма-а-ам, — жалобно тяну я, заглядывая в кабинет. — Ты не занята? Я неловко хлюпаю носом и тут же прижимаю к груди учебник по математике. Женщина, сидящая в кожаном черном кресле, переводит на меня равнодушный и слегка усталый взгляд. — Что случилось? — Я тут это, — я шмыгаю опять, — задачу решить не могу, не понимаю совсем... Женщина, поправив черные густые локоны, недовольно вздыхает: — Я уверена, няня тебе поможет. — Няня не может! — неожиданно даже для самой себя воклицаю я. — Няня... Не знает. Тоже. Женщина слегка раздраженно прикрывает глаза и взмахивает ладонью: — Я могу поменять тебе няню, если ты об этом. А теперь иди, поиграй или почитай, только не отвлекай. Я хлюпаю и киваю. Я болею уже около недели — няня не замечает, а родители... Тоже. — Ага, — медленно прикрываю за собой дверь, — хорошо, мам. И это... Придёшь со мной поиграть? Я скучаю. — Женя, возьми деньги, купи что-нибудь. Не мешай, пожалуйста. — А. Ага. Люблю тебя, мам. Последнее, что остаётся слышно перед тяжелым хлопком двери, это равнодушное "ясно." Коридор кажется таким темным и длинным, а потолки такими далекими, почти как космос. По коридору катят тележки с тарелками и постельным бельём работницы. Они не здороваются со мной — не уверена, что они хотя бы помнят, как меня зовут, хоть мы и живем в этом доме уже почти год. Сзади слышится шум — брат несется по ковру, залетает без стука в кабинет матери и что-то бодро восклицает. Слышится женский смех. Я разворачиваюсь на пятках и быстро топаю к кабинету другого родителя, прижав к себе учебник. Стучу ровно два раза — отец не любит лишний шум. За дверью раздается тихий, ровный голос: — Входите. Полностью налегая на тяжёлую дверь, больше похожую на половинку ворот, проскальзываю в отцовский кабинет и закашливаюсь. Он сидит в своем черном кожанном кресле, закинув ноги на стол, и меланхолично курит дешевую сигарету. Обычно он курит дорогие сигары — не знаю, что заставило его изменить собственным привычкам, но отец явно этим не очень доволен. — Папа? — говорю тихо-тихо, почти шёпотом. — Ты не занят? Он переводит на меня недовольный взгляд: — Занят. Давай, Женя, иди, поиграй там, или что. Он отворачивается от меня, вновь затягивается и продолжает смотреть в окно. Я тихо бормочу, уткнувшись носом в учебник: — Извини, пап, я просто не могла разобрать тему, и няня то... — Ага, ага, — он раздраженно отмахивается, не глядя на меня. — Мне плевать. Спроси у няни. — Но няня... — Давай, иди уже! — он едва заметно повышает голос, а я втягиваю голову в плечи и выскальзываю из кабинета, прикрыв за собой дверь. В желудке по-прежнему мутит после запаха тех сигарет, и мне кажется, что еще немного, и я либо грохнусь в обморок, либо вытащу свой завтрак наружу. Какой мерзкий запах... Не помню, как отключилась — кажется, мы разговаривали по телефону с Чун Хо, он рассказывал мне о брате, отдавшем ему почку, я рассказывала про Алана, закрыла на кухне окно... А потом, кажется, начала засыпать прямо там же, на полу, успев лишь попрощаться с полицейским. Открывание глаз дается нелегко, я сразу морщусь, уловив носом легкий, едва заметный запах сигаретного дыма. Кажется, именно из-за этого я и проснулась — раздражающий жутко знакомый аромат и сон, не кошмарный, но утягивающий в пучину пустых сожалений о прошедшем. Обнаруживаю я себя скрутившейся на кухонном полу в позе эмбриона и пытаюсь встать, пытаясь зацепиться рукой о столешницу и спросонья снося с нее ладонью пустую пачку из-под сигарет. — С-сука, — вяло шиплю, все же встав и разминая затекшие на холодном полу конечности. Нет, надо что-то делать с этим гадским сигаретным воздухом. Походу, придётся перестирывать всю квартиру, если даже проветривание не помогает. Ноги все еще ноют от длительного лежания, и я хожу туда-сюда сюда по квартире, оглядывая стены. Мда. Давно меня здесь не было. Сначала две недели я разбиралась с документами о проживании, потом Алан не отвечал, а потом я пришла и обнаружила на кухонном столе записку "Извини" и пустующее уже как несколько дней пространство. На полу в коридоре рядом с щелью между шкафом и стеной валяются упаковки сигарет, разбросанные словно в спешке. Несколько таких же обнаруживаются внутри самой щели, словно нычки с сигаретами, тоже распиханые так, словно владелец быстро, практически панически выгребал упаковки, не замечая ничего вокруг и не слыша. Немного подумав, я собираю с пола все пачки и пихаю в ближайший мусорный пакет у двери. Владелец этой квартиры все равно давно планировал бросить, да и мне не хотелось, чтобы в момент плохого настроения в нашей дружбе появился еще один курильщик. В гостиной в углу стоит пулемет. Одно из любимейших оружий Алана — немного потрепанный автомат-пулемет вида МР5А2 с с подписью белым акриловым маркером на корпусе "Андрей". В другом углу висит потрепанная боксерская груша. Она держится на потолке, кажется, только с божьей помощью. Мда, стремненькая квартирка. Единственным плюсом этого гадюшника является, по сути, его местоположение в русскоговорящем районе и его планировка — как у типичной квартиры из хрущевки в России. Кухонька со столешницей и холодильником, захламленная гостиная, больше похожая на склад, комната хозяина, заваленная вещами — без владельца все кажется таким пустым и чужим, словно квартира пустует годами. Впрочем, побыть сейчас наедине с собственной шизой мне сейчас, полагаю, требуется. Мне двадцать семь лет, и в этом мире меня ничто кроме Алана не держит. У меня нет близких друзей, нет целей на жизнь, я живу моментом и мыслями об идеальном будущем с лучшим другом, я даже в отношениях последний раз была года два назад. Но что мне делать сейчас, когда единственная нить, что соединяла меня с окружающим миром, затерялась, а возможно, совсем порвалась? Что мне делать дальше, если наш с Ки Хуном план совершится и мы проникнем на те чертовы игры? Что мне делать дальше, если Алана больше нет? Где-то в конце коридора звонит мой телефон. Не дойдя до спальни Алана, разворачиваюсь и меланхолично бреду обратно на кухню, где-то в глубине души надеясь, что упертый человек по ту сторону провода отчается и отобьет звонок. Чуда не случается, а потому беру телефон и, не глядя на звонившего, отвечаю. — Здравствуйте. Мужской твердый голос из трубки кажется мне незнакомым, но я отчётливо слышу русский акцент в словах. Боже. Наверное, это от матери. — Можете говорить по-русски, — устало вздыхаю я и добавляю: — Здравствуйте. Собеседник тотчас переходит на родной язык: — Буду рад. Евгения Сергеевна, затребованная визитка и документы получены. Когда мы сможем встретиться? Есть ли у вас возможность сделать это сегодня? Я несколько секунд тупо смотрю в пол, прокручивая в голове слова мужчины. В горле мгновенно пересыхает, а сердце начинает биться с учащенной скоростью. Я с трудом разлепляю сухие губы, чтобы ответить: — Д-да, давайте рядом... С домом, где я сейчас, я скажу адрес, примерно в шесть вечера. Вы сможете? Несколько секунд в трубке стынет молчание, которое я сваливаю на помехи, а потом слышится ответ: — Понял вас, Евгения Сергеевна. Адрес называть не надо, мы знаем ваше нынешнее место нахождения. Ожидайте. И все. Сбросил. Бугагашенька. Оставшиеся два часа я нервно мечусь по чужой квартире, прикусив кончик большого пальца. В сердце оседает какое-то странное смешанное чувство. Волнение. Да, это волнение. Ведь люди, которые придут ко мне, не просто наемные следователи. Это люди моей матери. Когда после практически шести лет молчания тебе звонит дочь и просит помощи найти какого-то мужика и набрать поддельных документов — тот еще экспириенс, конечно. Я до последнего готова была тянуть с разговором — слишком много и слишком мало одновременно мне нужно было сказать матери. Но когда исчез Алан, когда я нашла в его квартире треклятую визитку с номером, когда после долгих поисков я вышла на след, когда встретилась сначала с Чун Хо, а потом с господином Соном и узнала о том, где он сейчас, шансов тянуть уже не было. Теперь остается лишь оборвать след. Неизвестно, что со мной будет и будут ли искать мою настоящую личность — но если со мной что-то случится, нельзя, чтобы об этом узнал кто-то еще. Первым делом звоню в спортзал, извиняюсь и отменяю запись. Навсегда. Дальше делаю тоже самое, повзонив на полигон, замираю лишь на секунду, подумав съездить забрать оттуда свой автомат, но забиваю и просто бросаю трубку. Вчера я разорвала договор с владельцем своей квартиры, сегодня должны будут привести последние вещи оттуда. Получается, все, что можно, уже сделано. Больше связей фактически не остается. Я встаю и начинаю мерять шагами гостиную. Несколько секунд гипнотизирую взглядом боксерскую грушу, открываю ящик стола, чтобы достать бинты, снимаю рубашку, оставшись в одном спортивном топе, защищаю руки и несколько секунд туплю, залипнув в окно. Справлюсь ли я со своей целью? Мысли путаются в голове, бьются друг об друга, и единственное, на что хватает моральных сил — бездумно бить грушу до покрасневших костяшек пальцев и пытаться не думать о будущем. Наступает шесть часов вечера. Я цепляю на плечи толстовку, надеваю конверсы, несколько раз глубоко вздыхаю и выхожу из квартиры. Мысли в голове путаются, мечутся туда-сюда, ладони потеют, я выхожу на улицу и слегка растерянно замираю, увидев на улице четверых мужчин в черных костюмах. Один из них тут же обращает внимание светлых мутно-зелёных глаз на меня и приветливо, но отстраненно кивает. — Здравствуйте, Евгения Сергеевна, — он мягко улыбается, но только губами — глаза остаются холодными, словно мысленно он совсем не тут. — Здравствуйте, — бормочу я, но старательно втягиваю воздух и чуть более уверенно пожимаю протянутую руку. — Вы принесли затребованые материалы? Надеюсь, это абсолютно секретно, и информация о моем запросе не просочится в широкие круги. — Ну разумеется, — приподнимает мужчина уголок губ. — Основное правило нашей фирмы — забота о конфедициальности наших клиентов и в особенности для некоторых... Особо важных ситуаций. Для таких ситуаций, как ваша, к примеру. В голове пролетает вопрос о том, что же наплела им эта женщина, называющая себя моей матерью, учитывая то, с каким интересом и иронией на меня глядят его напарники. Господи, за что же мне такое наказание?... Я благодарно киваю, принимая у одного из мужчин папку с документами и небольшой кейс. Что же так переклинило у матери в голове, раз та впахала столько денег в мою просьбу? Мужчины уходят, а я остаюсь стоять на улице, опустив пустой взгляд на асфальт впереди. Словно заколдованная, достаю из кармана телефон, открываю ее профиль в телеграмме и заторможенно начинаю листать аватарки матери. Мать действительно изменилась. С возрастом роскошные черные локоны поредели и потускнели, она постриглась по каре, и, кажется, начала улыбаться. На нескольких последних фотографиях она с счастливой улыбкой обнимает какого-то мужчину в пиджаке, чье лицо оказывается обрезано. Логика подсказывает, что за кадром остается мой брат. Сердце словно сжимается в груди. Интересно, если бы я не разорвала с ней связь ещё до смерти отца, смогла бы сейчас стоять с ней на этой фотографии? По коже пробегается ветер. Я ежусь, словно смахивая наваждение, и выключаю телефон. Все равно сейчас уже ничего не сделаешь. Я прижимаю к груди папку, сжимаю во вспотевшей ладони ручку кейса и на слегка дрожащих ногах возвращаюсь в квартиру. Ключом попадаю в замочную скважину только с пятого раза, захожу, даже скорее заваливаюсь в коридор и ставлю кейс и папки на пол. Сажусь туда же и тянусь к документам. Мелко подрагивающими холодными от нервов пальцами вынимаю первый лист. На бумаге видна распечатка корейского паспорта. Кан Шин Юонг. Вот мое новое имя — то, с которым я проживу ближайшие несколько дней и, возможно, умру. В нижней части листка в кавычках другим шрифтом указано: "Шин — доверие, Юонг — храбрость". Это, получается, значение моего псевдонима. Звучит достаточно необычно для Кореи, но сойдет. Остальным наполнением папки оказываются оригиналы документов — паспорт, свидетельство о рождении, даже водительские права — и распечатки с остальной информацией, не внесеной в официальные документы. Типичная история про миграцию, братья и сестры отсутствуют, родители умерли несколько лет назад один за другим. Созданы даже фейковые аккаунты в соцсетях для особо дотошных. Боже, и где еще настолько усердная подготовка может потребоваться? Листы откладываю вбок, притягиваю к себе кейс и открываю. С одной стороны лежит несколько колец и небольшой нож, такой, чтобы его можно было спрятать в ладони. При ближайшем рассмотрении я нахожу у колец скрытые кнопки, с помощью которых на двух кольцах появляются шипы, как у кастета, а у еще одного маленькое лезвие. Но важно не это. С другой стороны в кейсе лежит небольшой файл с тем, ради чего все и затевалось. Визиткой. Все, как и рассказывал Ки Хун — три символа с одной стороны, телефонный номер с другой. Руки мгновенно тяжелеют, начинают подрагивать, но я тянусь за смартфоном, лежащим тут же на полу и медленно, вглядываясь в каждую цифру, ввожу номер. Несколько секунд прокручиваю в голове слова Ки Хуна об игре, разглядываю распечатки и оружие на полу, вспоминаю свое ненастоящее имя — Кан Шин Юонг. И, глубоко вдохнув, как перед последним прыжком, нажимаю на вызов. Спустя несколько гудков на том конце провода слышится незнакомый голос: — Слушаю вас. Вы хотите принять участие в игре?