I. "Понимаете, я действовал так, словно ни на секунду не сомневался в успехе нашего предприятия, но на самом деле ни во что не верил"

             

Балтиморская Государственная Больница Для Душевнобольных Преступников, -1 этаж

Красный доступ защиты

Отделение "особо опасных"

7:08

             — МОЁ ИМЯ ДРАКОН!       Заливистый гогот служит ответом.       Звук настолько звонкий и жизнерадостный, что, кажется, должен быть отторгаем этим местом как неприжившийся.              Но нет. Сухие коридоры дополнились этой воодушевлённой издёвкой как недостающим элементом ещё прошлой зимой. Дверь в его камеру — решётка с толстыми прутьями на магнитном ключе — отлично пропускает звуки. Ганнибал по обыкновению наблюдает за происходящим с закрытыми глазами, вслушиваясь. Поза лотоса, прямая спина — недвижимая глыба на месте человека. Лишь ухо слегка дёрнулось, уловив громкий смех.              Чилтон никогда не отличался острым умом, но найм санитаров до этого момента был вписан в строгие рамки техники безопасности Балтиморской Государственной Больницы для Душевнобольных Преступников: грубый, туповатый, склонен к жестокому обращению, низкий уровень эмпатии. Редко когда в кадрах мелькало одно-два вежливых лица. В любом случае новенькие дольше года здесь не задерживались.              В противовес сложившимся традициям отзвуки нового голоса не прекращают доноситься до его дальней камеры. Нынешний санитар слишком сильно рискует, дразня Дракона. Но Ганнибал даже рад, он всё ещё гадает о личности хозяина смеха, и это хоть какая-то работа для ума.       Судя по приближению звуков за последние четыре месяца, и по близкому нахождению камеры Фрэнсиса, следующий на очереди был Ганнибал.              — ТЫ БУД…ШС МО…ИТ'С МЕНЯ О П…ЩАСД'!              Ярость фразы кроет разборчивость жирным слоем. Он, судя по всему, успевает отбиваться от санитаров, что не облегчает понимание, учитывая заячью губу Дракона.       Ганнибалу удаётся распознать основной смысл слюнявого гнева в его словах. К несчастью, веса информации уловить не выходит. На его памяти за последние полгода эти крики присутствуют регулярно раз в месяц от разных заключённых. Порядок действий претерпевает изменения в зависимости от поведения несчастного. Язвит, но не кидается — остаётся в своей камере.       Дракона же вывели из камеры в прескверном настроении, и карцера ему не избежать.       Сосредоточение на следующем выкрике всё же стоит той концентрации, которую удерживает Ганнибал. Вероятно Дракона успели довести до поворота, когда он раскрыл рот.       Звук набирается с силами, раздумывает осесть в копне тёмных кудрей и руках санитаров, уводящих буйного пациента, но всё же течёт по направлению к Ганнибалу.              — Я ВЫГРЫЗУ ТВОЮ МАТКУ!              Губа слегка дёргается, и это можно счесть за состояние крайнего шока. Среди устоявшегося персонала не было женщин. Удивительно как Ганнибал не понял раньше. Неужели так сильно на него повлияли эти два года за пределами красоты? С момента, как смех впервые озарил сумрачный туман его Дворца Памяти, Ганнибал всегда относил этот чарующий звук к мальчишке. Голос, громкий и свежий, временами отдавал хрипотцой с низкими нотами твёрдых интонаций.       Как Ганнибалу казалось, "санитар", в силу своей неопытности, но удивительной рациональности, не считал нужным подходить к его камере во время обхода, чтобы не спровоцировать себя на ошибку перед венцом коллекции доктора Чилтона.       Но если это не мужчина, то и не санитар.              — Доброго утра, Доктор Лектер.              Это психиатриня.       Которая подкралась достаточно тихо, чтобы не потревожить его уход в себя. Ганнибал открывает глаза, чтобы разбиться о затемнённые очки, выдающие лишь направление зрачка девушки.              — Некоторые пациенты могут быть ужасно упрямыми, не находите? — сиплый от долгого молчания голос придаёт словам живой, человеческий налёт. Это наверняка создаёт приятный контраст с его тёмным взглядом.       — К моему счастью, Вы вполне конкретный пациент.              Блики не дают рассмотреть цвет её глаз, но голос взбирается по позвоночнику, обхватывая, обнимая. Глубокий, грудной альт, хриплый и суровый. Поверх чёрного спортивного костюма на ней белый халат с бейджем, который Ганнибал не может разглядеть из-за папки в её руках, даже когда встаёт в полный рост. Она перелистывает страницы, хмыкает, кивает сама себе и продолжает, не отводя взгляда от листа:              — Воровство, вандализм, манипуляции, приведшие к убийству, доведение до суицида, преследование, похищение, проникновение на частную собственность, серия убийств, каннибализм, любовь к "волшебной флейте" — впечатляющий набор преступлений, пусть и неполный, — бормочет она недовольно, будто не зная, что каждое слово доходит до его чуткого слуха. Пара секунд, а она уже старается получше цапнуть? Ганнибал, возможно, лишь слегка очарован новизной, изящностью движений, поэтому не может сдержать лёгкой улыбки. Изучать её доставляет удовольствие. Она проводит рукой по коротким кудрям, и выпрямляется, снова всматриваясь в отгороженное пуленепробиваемым стеклом лицо, — На протяжении наших разговоров Вы можете обращаться ко мне доктор Грэм. То, что будет происходить — не выявление новых диагнозов, не психотерапия, не профилирование. Я могу поднимать неприятные темы, а могу их обходить, Ваш комфорт зависит сугубо от Вашего поведения. Я не терплю грубых и глупых людей.       — И в этом я с Вами солидарен.              Она кивнула, делая шаг к разграничительной линии перед стеклом.              — Что думаете? — на фотографии, вытянутой из папки, бледное тело Миггза. Он лежит, раскинувшись на холодном полу, в луже желчи и непереваренного ужина.              Ганнибал делает вид, что рассматривает фотографию, когда от приподнятой руки в его сторону волной несётся запах. Под собачьей шерстью, смогом города, дешёвым мужским одеколоном прячется Аромат. Неестественно сильный, пленящий настолько же, насколько голос. От докторки Грэм пахнет тьмой. Запах её пота, как и себума, многослойно плетётся с чистым сладким застоем развивающейся болезни. Ганнибал не сдвигается, не выказывает своё новое знание. Зрачки за тёмными линзами не отрываются от его глаз.              — Иногда смерть отражает человека так же, как ребёнок отражает своего родителя.       — А иногда, как ребёнок, бывает несправедлива и капризна, — кивает она. — Я вернусь через два дня, если не случится эксцессов. Приятно было с Вами познакомиться, доктор Лектер.              Она направляется в сторону двери, вкладывая папку между рукой и боком, второй нажимая на чёрную кнопку панели входа.              — До свидания, доктор Грэм.              Дни проходят полные анализа и структуризации. Образ суровой докторки не отпускает Ганнибала. Сколь много информации она ему дала, столько же не сказала ничего. Поэтому письма, написанные в ответ паре его поклонников и поклонниц, уже обзавелись вопросами о личности докторки.       Конечно, большая часть информации была пропущена через жернова его убийственного мозга.       Грэм была интересна.       Он видел желание отгородиться от людей, видел очевидную неприязнь к социуму, их шуму и суете, нежелание выходить из своего комфортного кокона. Но общее поведение наталкивало на определенные размышления.       У неё никогда не было проблем с открытым общением. Учитывая её положение психиатрини, она спокойно могла бы проводить разговоры только в своём кабинете, не говоря о том, что спускаться к заключённым ей было совсем не обязательно. Несмотря на это, диалог начинался с момента её приближения к камерам. Иногда заключённые разговаривали с ней просто так. Бывало, что цель визита оставалась в камере весь час. Особенно так происходило в первые встречи, если Ганнибал правильно рассчитал еë временные рамки.              Она была живой, за этой огрубевшей коркой. Маска слетала с неё регулярно за последний год, обнажая околосадисткую жажду перед теми, кто по её мнению заслуживал порицания.       Она открыто, громко выражала своё пренебрежение к маниям Дракона. Стоит отметить, далеко не сразу.       До определённого момента Ганнибал не слышал смеха ни в одном диалоге. Эти паузы были, видимо, обусловлены непреступленной тем или иным заключённым чертой.              Границы, пусть размытые субъективным "не грубить, не глупить", были установлены уверенно и чётко для всех. Но он никогда не слышал, чтобы она говорила с другими работниками больницы больше, чем того требовали нормы. Когда как чёткие интонации в обращениях к его соседям легко угадывались, особенно в коридорах.       Более того, её фамилия не мелькала в тихих пересудах во время обхода.              Она не была интересна санитарам? Вряд ли эта женщина с гогочущим смехом и твёрдой оболочкой могла не привлечь внимание. Мог ли присутствовать запрет на её упоминание? Для нагнетания интриги, желания внимания, отсутствия зацепок у Ганнибала? Чилтон так хотел пробраться к нёму в голову, но мог ли он быть достаточно терпелив для такого рода плана?              Или же всё дело было в ней.       Могла ли она сама общаться с санитарами как с коллегами и исполнителями её заданий, но не больше? Значило ли это, что они не подходили под её представление об уме и вежливости? Значило ли это, что ей было легче в окружении убийц, чем среди общих масс? Если так, то загадка, зацепившая Ганнибала, была её тягой к пониманию. К спокойствию во тьме.              Он был честным с самим собой, и точно знал, что надеялся на это. Уже долгое время его творения продолжали жить и без его присутствия, но упускать момент становления было мучительно тоскливо. Так много проектов, окупившихся за дверью, но один из самых интригующих предстояло начать сейчас. Докторка Грэм так и не сказала, зачем ей это. То, как она вела себя говорило что-то. Буквально кричало о хищнице, но было забито, выпотрошено и зарыто глубоко внутри.              И, конечно, спасибо выдержке, но как же давно ему не угрожали. Он пытался скрыть искры в глазах, пока вспоминал фотографию Миггза в её бледной руке. Никто ещё открыто не связывал это дело с ним, особенно так явно показывая своё знание.              Ганнибал засыпал, ощущая пустой взгляд чёрных точек за тёмными очками, вгрызающихся в его лицо.              Интересно, смогла бы она смотреть так же без очков?              Через два дня в его камеру зашли санитары, отрывая от рисования Кëльнского собора. Смирительная рубашка, маска, стоячая переноска с ремнями — стандартная процедура. Единственным отличием было сопровождение. У дверей на выход из камеры стояла чёрно-белым столпом докторка Грэм. Стоит отметить, в слегка приподнятом настроении. Светлая кружка с логотипом БГБДДП была наполнена почти не мерзким кофе. Ганнибал вдохнул, прицениваясь к запаху собачьей шерсти и кофе. Сегодня на ней нет того ужасного одеколона, зато его аналог есть на везущем его санитаре.              — Доброе утро, доктор Лектер, — почти миролюбиво бросает она, салютуя Ганнибалу кружкой. Он вырывается из планов по умерщвлению смрадного санитара, сдержанно улыбаясь глазами.       — Доктор Грэм, — склоняет он подбородок в знак приветствия. — Как вижу, обошлось без эксцессов.              Грэм хмыкает, присоединяясь к процессии. Они проходят мимо камер заключённых, и Ганнибал впитывает их реакции. Неприязнь, боль, страх, ненависть у одних, сочетается с интересом и радостью у других, когда докторка Грэм проходит мимо. Вероятно она успела пройти больше камер, чем думалось Ганнибалу. Если все из них были заинтересованы в ней настолько же, насколько он был, то совершенно непонятна открытая нелюбовь. Конечно, она высмеивала их, но казалась вполне адекватной. Что ж, люди не всегда ведут себя рационально. Он сосредоточился на боковом зрении, наблюдая за её прямой спиной и природно хмурым лицом.       Когда дверь в прогулочный изолятор, о котором Ганнибал мог только знать, но ни разу не видел в качестве осуждённого, открылась, докторка Грэм остановилась в центре комнаты.       Её скучающий взгляд ощупывал белые стены, пока Ганнибала приковывали к подвижной цепи на потолке с помощью ремней на шее, груди и животе. Таким образом он мог бы ходить только по кругу, не отступая ни на шаг в стороны. Санитары затянули дополнительные ремни на ногах, проверяя короткую цепь, ограничивающую широту шага. Их обеспокоенные лица были настолько же неестественными, насколько смешными. Возможно, Ганнибал ошибся. Они волновались за докторку Грэм. Николас Бойл сжимал ручки каталки до белых костяшек, прикрывая новенького, Эллиота Буддиша. Ганнибал улыбнулся в ответ на их грозные взгляды. Николас всегда защищал своих напарников, лишь обостряя желание показать бесполезность сего действия.       Ганнибал подавил желание подмигнуть, выжидая развязки.              — Парни? — обернулась она, когда движений со стороны санитаров не было уже с минуту.              Два рослых мужчины в униформе мялись, откатив каталку к стене.              — Я не нуждаюсь в помощи. Вы можете идти.       — Да, доктор Грэм, — сказал Бойл.              Когда железная дверь захлопнулась, Грэм глотком допила кофе, поставила кружку на пол и направилась к Ганнибалу.              — Надеюсь Вы не будете против, — обошла она его сзади, — если мы будем общаться, — пластмассовая маска на лице щелкнула, повисая на резинке. — без этого намордника?       — Но с ошейником?              Грэм встала перед ним, и Ганнибал увидел кривую ухмылку поджатых губ, перед тем как тёплые ладони подцепили края подложки на затылке. Холодный зрачок за тёмными очками нашёл довольный взгляд Лектера. Она чуть потянула ткань вверх, и моргнула выжидая.       Ганнибал послушно закрыл глаза, внося в небольшую комнатку, отведённую под воспоминания о докторке Грэм, её аккуратность по отношению к нему.       — Хм, — "намордник" оказался в руках Грэм, она подняла его, покрутила, и отложила в карман на задней части каталки.       — Что-то увидели, доктор Грэм? — сказал Ганнибал, улавливая лёгкую озадаченность от неё.       — Ваша маска кажется прочнее, чем у других парней из крайне опасной категории, — бархатный альт гудел по помещению, пока она снова приближалась от каталки к неподвижной фигуре Ганнибала. Он прикрыл глаза, впитывая этот звук, пока Грэм не появилась в поле зрения, — Неужели они правда думают, что Вы сможете прокусить его? — она вздохнула, протирая глаза под темными стёклами очков. Достаточно беспечна рядом с монстром, чтобы отвести взгляд, находясь в зоне досягаемости. — Иногда страх, как и его отсутствие, просто ужасающе влияет на умственные способности.       — Часто хватает и простой осторожности, доктор Грэм.              Он встретил её острый взгляд многозначительным довольным видом. Докторка Грэм будто только сейчас заметила, что встала не сбоку, а прямо на пути у хода подвижной цепи. Она подняла брови и поджала губы, выглядя несомненно скептичной.              — Приму это за заботу, доктор Лектер, — она сделала шаг вперёд, протягивая руку к его голове. — Это всё, конечно, очаровательно, но я не могу смотреть на такого рода хаос. Позволите?              Ганнибал, честное слово, не потерял самообладание, лишь на мгновение, оставляя её вопрос без ответа.       Он кивнул, не меняя довольной маски.       Её поведение было неестественным, странным, интонация либо сухой, либо скучающей, либо издевательской. Но действия говорили гораздо больше. То, что от кого-то другого воспринималось бы как напускное, а от того глупое и ошибочное, от неё было лишь проявлением силы. Казалось, ей претила сама мысль подчинения. Девушка, на почти год ведущая себя здесь, как единоначальница. Кем она была?              — Сопротивление Вам к лицу, доктор Грэм, — тёплая рука пригладила ему волосы, структурируя прическу в более подобающий вид.       — Спасибо, не жалуюсь.              И вот опять, её кривая усмешка с поджатыми губами. Ганнибал решил считать такое выражение лица знаком удавшейся попытки рассмешить докторку Грэм.       Она встала справа, вкладывая руки в карманы спортивных штанов. Полметра, разделяющие их, не позволили бы Ганнибалу коснуться её. Они неспешно двинулись по белому полу белой комнаты. На белом бейдже белого халата Ганнибал всё же смог разглядеть имя.              — Перед тем, как Вы начнёте задавать вопросы, доктор Лектер, — сказала она, даже не повернув головы. Боковая защита её очков мешала разглядеть направление взгляда. Ганнибал перевёл взгляд на рот докторки, ища крупицы невербальных подсказок. — мы установим правила. Вопрос-ответ, всё просто. Вопрос, оставленный без ответа, пропускается. Если соберётесь лгать, лучше промолчите, и уверяю Вас, я буду так же честна.       — Приемлемые условия, — высоко поднятая голова по-кошачьи склонилась слегка вбок и в сторону, когда она остановилась. Докторка Грэм сменила выражение со скучающего на выжидающее.       — Право первого хода.       — Уравниваете мои шансы на победу?       — Я бы не стала делать таких поблажек. Вы задали свой вопрос?       — Нет. Но вы только что задали свой.       Её губа едва дёрнулась вверх и вернулась в исходную позицию. Ганнибал удовлетворённо выдохнул.       Они неспешно продолжили свою ходьбу.       — Фамилия Грэм имеет староанглийские корни. Впрочем, как и Германские. Общее значение её можно свести к понятию "серость", — сказал Ганнибал через пару шагов.       — Я не сочетаюсь с этим понятием.       — Но имя могло бы уравновесить композицию.       — И Вам интересно, почему у меня его, — она постучала по бейджику короткостриженным ногтем. — здесь нет.       — Могу я узнать Ваше имя? — наконец спросил Ганнибал.       — Уилл. Сокращённая форма, — отрезала она.       Ганнибал кивнул. Спешить было некуда.       Они сделали пару шагов, заканчивая и начиная очередной круг.       — Ход чёрных, прошу.       — Куда Вас возвращают воспоминания, когда реальность блекнет?              Ганнибал взял секунду на обдумывание. Такой размытый вопрос давал слишком много свободы. Она будто специально подводила его к ошибке: Ганнибал может ответить как угодно, но не должен солгать или понять её неправильно. Вероятно, она помнит, как незаметно ей удалось подобраться к нему несколько дней назад. Он вдохнул тонкий запах земли и хвои, исходящий от её волос. Буйные короткие кудри ловили флуоресцентный свет, отдавая зимний холод. Ганнибал сосредоточился на тепле прогулочного изолятора.              — Мир открыт для меня. Места, в которых я бывал остаются со мной.       — Усечённый вариант красоты.       — Баланс прекрасного со вторичным.       Уилл совершенно открыто усмехается, и Ганнибал чувствует, как скрипит открываемая им дверь к её доверию.       — Вы видите их так, правда? Людей, которые ложились на Ваш стол. Они были вторичны.              Вероятно, вторая дверь под охраной фурий. Уилл обогнала его, отходя ближе к стене, продолжая:       — Нет, вторичных ты не замечаешь, они должны были быть по-настоящему отвратительными, — она говорила всё быстрее, но почти остановилась в движении. Альт налился чем-то тёмным, рычащим. Ганнибал аккуратно продвигался вперёд так, чтобы звенья цепи почти не издавали шума. — Хоть какими-то. Не безвкусными. Их горечь ты превращаешь в искусство.              Он остановился в жалкой декаде сантиметров от неё, наклоняясь до щелчка подвижной конструкции.              — По возможности, нам всегда стоит поглощать грубость, Уилл, — приглушённый голос Ганнибала стал внезапно громким всплеском в её погружении.       Она медленно повернула корпус в его сторону.       — В этом случае у нас с тобой слишком схож modus operandi, Ганнибал.              Он знал, что должен был оскорбиться на интонацию, которой Уилл сказала его имя. Острое ощущение опасности уберегло его от оскала. Дальняя рука Уилл почти незаметно спустилась к карману, вытаскивая, вероятно, какое-то оружие. Чёрные точки за очками остановились на его глазах.              — Так беспокоишься о других, но совершенно не интересуешься собственной безопасностью?       — Это Ваш вопрос, доктор Лектер?       — А это Ваш, доктор Грэм?              Что бы за оружие она не держала в руке, оно легло обратно в карман. Уилл отошла к кружке на полу и села, привалившись к стене. Ганнибал прошёл по кругу за ней, вставая напротив.              — Я не собираюсь трястись над своей сохранностью. Любой ущерб лишь данность в уравнениях которые я решаю, — Уилл грустно всматривалась в дно кружки, очевидно расстроенная отсутствием самовосполняющегося кофе. — Твоя очередь задавать вопрос.              Держала себя в руках, но так легко показала уязвимость сразу после? Её слова, слишком точный анализ, поглотивший разум на секунды.       Ганнибал смотрел в пустые блики на очках докторки Грэм, складывая пазл.              — Ваше воображение плотоядно, — вкрадчиво начал он, — то, что Вы видите, когда закрываете глаза, — Ганнибал удовлетворëнно наблюдал сжавшиеся на кружке пальцы. — лишь минутные обрывки чужих сознаний, поглощëных, присвоенных. Каждый день опасен, ведь Вас может уже не стать. Облепленная чужими воспоминаниями, как основа под папье-маше, с забытой формой, сутью. Вы не создавали своих репродукций, не пытались запомнить путь к себе, ведь осознали свою нужду в собственном "Я", когда было слишком поздно. Вместо этого Вы срываете слой за слоем новую сущность, которую переняли, разрушаете, чтобы собрать себя заново...       — Вопрос, Ганнибал.              Эта твёрдость, но скука, такие напускные на её лице. Раздражение, гнев, нетерпение в напряжённом теле. Как же она хотела уйти. Он не отрывал глаз, смакуя запах убийства. Букет голода, ярости, восторга, больной сладости, тревожного возбуждения, и обречённости, паники, сопротивления. Ганнибал знал, что лоскуты чужих костюмов бегут у неё перед глазами, чувствовал напряжение в секундах до броска.       За металлом двери резкий сигнал подала решётка, отделяющая изоляторы от камер выше. Уилл поднялась, направляясь к каталке.              — Ты ошибаешься, если считаешь мои возможности безграничными. У нас мало времени, — бросила она по пути.       — Когда мне ждать Вас в следующий раз?       — Можешь начинать, как только я выйду из поля зрения.              Она подошла к нему сзади, копируя их недавнее положение. "Намордник" с надетой на обе её ладони подкладкой опустился на макушку.              — Глаза.              Ганнибал закрыл глаза и слегка кивнул. В секунду маска обхватила скулы, а замок щелкнул на затылке. Сколько опыта в этих руках. У Дракона тоже была маска? Снимала ли Уилл её только чтобы не переносить на себя унижение подобного ограничения? Опасность в угоду свободе. Ганнибал это понимал.       Она встала перед ним. Дождался.              — Я смогу быть только на следующей неделе. Не планируй ничего, что не смог бы отменить, — сказала она и поджала губы, сдерживая усмешку.              Дверь открылась, отрезая его возможность на ответ. Грозные санитары отдали папку с какими-то файлами Уилл и направились к Ганнибалу.       Он не мог доказать, но знал, что сдавленное фырканье, которое выпорхнуло в белые стены прогулочного изолятора не было мужским. Оно было кудрявым, дерзким и наглым. Главным образом оно было позабавленным хмурыми взглядами санитаров на заключённого. Ганнибал же не пытался сдержаться. Его довольный вид лишь подстëгивал затягивать ремни на коляске сильнее, чем стоило.               Они стояли в коридоре, на развилке по пути к камерам особо опасных и к помещению для персонала.              — Ребят, я за кофе, Вам сделать?       — Нет, доктор Грэм, спасибо, отдыхайте.              Она кивнула, в задумчивом ступоре оглядывая далёкие решётки. Тонкий профиль Уилл напоминал ему скульптуру Микеланджело. Холодный, твёрдый материал в условиях нежной формы. Ганнибал был готов отступить, в ожидании ответов. Её уязвимость казалась странной, неестественной в прогулочном изоляторе.       Зато сейчас тёмные кудри качались не в пример тревожнее, а кружка сжималась слишком крепко.              — До встречи, — он подождал, пока Уилл не отомрëт и не повернётся к нему. — Доктор Грэм.       — Спокойной ночи, доктор Лектер.              Мелкая испарина на её шее — последнее, что Ганнибал заметил в тот день.