Глава I. Пролог: семья Афтон.

      23 августа, 1978. Скрип карандаша по ватману — это единственное, что слышалось в комнате, заваленной старыми вещами, от которых мистер Афтон давно планировал избавиться. Уже несколько дней он работал над важным проектом, который должен был улучшить бизнес и создать новое развлечение для детей.       Генри, человек, который с механикой на «ты», не вылезал из «Отдела запчастей и обслуживания» неделю и норовил завершить техническое обслуживание Фокси. В последнее время голосовой ящик аниматроника издавал шипение, а челюсть скрипела, как старая несмазанная дверь.       Совсем неожиданно Уильям резко отбросил карандаш назад, который с глухим стуком врезался в оставшийся ватман у стены, когда услышал детский плач в соседней комнате. Он прижал руки к лицу, постанывая от усталости.       С рождением Эвана в доме стало неспокойно, и мужчине было трудно сосредоточиться на работе. Мистер Афтон неоднократно предлагал жене переехать к его «любимой» тёще, которая, по его мнению, была бы счастлива видеть внуков, а не зятя. Но миссис Афтон ответила, что дети должны оставаться с отцом.       Клара всегда чувствовала себя немного лишней в жизни мужа. Уильям был человеком, который жил работой. Его пиццерия с Генри была не просто бизнесом, а чем-то большим, чем-то, что поглощало его целиком. Она видела, как он часами сидит в кабинете, изучая чертежи, разрабатывая новые детали или обсуждая с Генри тонкости их механической зверушки. Клара понимала, что это важно, но ей хотелось, чтобы он находил время и для семьи.       Семейные ужины часто превращались в формальности. Уильям сидел, уткнувшись в финансовый отчет, и лишь изредка отрывался, чтобы ответить на вопрос или сделать замечание. Праздники были еще хуже. Клара с детьми старались создать атмосферу радости, но Уильям всегда находил предлог уйти пораньше или остаться в кабинете, чтобы что-то «починить». Она пыталась не обижаться, но каждый раз чувствовала, как между ними растет невидимая стена.       Клара вспомнила, как год назад, в одну из редких ночей, когда Уильям остался дома, они провели чудесный момент страсти прямо на кухонном столе. Это было очень чувственно, и она не могла забыть этот вечер. Но с тех пор Уильям больше не прикасался к ней. Она знала, что её муж был пламенным любовником, который, словно искусный скульптор, прекрасно разбирался в женском теле, чувствуя каждую его линию и изгиб. Но он часто направлял свою энергию в работу, оставляя для нее лишь часть своего внимания и души. Она знала, что это связано с ее беременностью, но все равно чувствовала себя отвергнутой.       Когда родился Эван, Клара надеялась, что это изменит что-то. Но Уильям, уставший после тяжелого банкета, спал весь день, а вечером, когда она пыталась обсудить с ним ребенка, он отвечал коротко и односложно. Эван стал для него обузой, еще одним пунктом в длинном списке обязанностей.       Мужчина, раздражённый её упрямством, пытался объяснить, что его присутствие в кабинете не означает, что он всегда будет общаться с детьми. Он утверждал, что переезд к матери не должен стать проблемой. Но для Клары это было лишь очередным доказательством того, что она больше не важна для него. С каждым новым ребёнком в семье он становился всё холоднее к ней, всё больше погружаясь в свою работу.       Но не только плач младенца тревожил его покой. Элизабет и Майкл вели спор, в котором голос страшего сына полного капризности, звучал особенно громко. Их детские голоса долетали до Уильяма, мешая сосредоточиться.       Майкл, старший и, как казалось Уильяму, «нелюбимый» ребёнок, был отстранён от всех. Воспитание отца стало для него началом его отчуждения. Ещё в детстве Уильям не испытывал к сыну того тепла, которое он дарил другим своим детям. Причины этого кроются в незапланированной беременности Клары. В отличие от Майкла, Элизабет была долгожданным ребёнком, и это определило отношение отца.       Дочь Уильям принял теплее, потому что желал её появления на свет, и даже сейчас относился к ней лучше, чем к сыну. К Эвану же его чувства ещё не определились, но всё же Уильям часто смотрел в колыбель сына, чего никогда не делал в отношении Майкла.       Уильям потёр виски, пытаясь абстрагироваться от шума и сосредоточиться на работе. В своей красной рубашке и чёрном жилете Уильям чувствовал, как напряжение накаляет воздух вокруг него, словно летний полдень в южных землях. Он слегка отодвинул стул, чтобы повернуть корпус к зеркалу, и бросил на себя взгляд, пытаясь собраться с мыслями.       Уильям не был поклонником модных изысков, но его жена утверждала, что красный цвет рубашки выгодно подчёркивал его светло-коричневую кожу, которая словно светилась в солнечных лучах. Волосы, зачесанные назад и уложенные гелем, придавали ему серьёзный вид, и мужчина бережно хранил свой дресс-код. Часы на левой руке, подаренные отцом, были для него не столько украшением, сколько верным спутником в рабочих делах. Уильям больше ценил практичность, нежели эстетичность, в которой он, признаться, не особо разбирался.       Он медленно выдохнул, провёл ладонями по лицу, а потом молча взял со стола второй карандаш, чтобы вновь погрузиться в дела. Намеренно постукивая им по поверхности стола, он чувствовал, как внутри всё сжимается.       С утра Уильям остался без завтрака, отказавшись даже от запеканки, которую так искусно готовила его любимая жена. В этот ранний час он был поглощён своими мыслями и не смог насладиться плодами её кулинарного мастерства.       Грифель карандаша сломался в тот самый момент, когда плач младенца достиг особенно пронзительной высоты. Звук этот, словно острый нож, разрезал тишину, заставив Уильяма вздрогнуть. Не в силах больше сдерживаться, он крикнул:       — Клара, прошу тебя, иди успокой его!