Глава II. Острый язык.

29 июня, 1984.       Девушка устремила взгляд в окно, где деревья, раскачиваясь под натиском тяжелых ветвей, отбрасывали тени. В голове звучали обрывки мыслей, но ни одна не могла воссоздать слова. Запах выхлопных газов, смешанный с ароматом чужого пота и парфюма, отвлекал её, словно невидимая преграда, мешающая начать.       Аделин, погружённая в свои мысли, задержала руку на пустом листе в своём уже потрёпанном линейном блокноте. Бинт слегка сдавливал запястье правой руки, но это было лучше, чем ехать в другой город без него. Её пальцы, как якорь, крепко удерживали страницы, на которых она записывала свои мысли.       Адель не питала любви к литературе и писательству. Пускай у неё не было трудностей с грамматикой, её неприязнь к языку была глубокой и неизменной, словно старая рана, которая не заживает со временем. Её душа была поглощена числами и формулами, ведь она считала, что слова — это лишь временные мостики, способные передать лишь малую часть её мыслей. Иногда Аделин мечтала о мире, где проблем было меньше, а времени на освоение техники — больше. В уютном сарае, примыкающем к дому, девочка находила особенное удовольствие в изучении физики. Здесь, среди инструментов и своих вещей, она могла экспериментировать и наблюдать за явлениями, которые казались ей захватывающими. Однако ее мать, хотя и понимала интерес дочери, не всегда одобряла такие занятия, считая их несерьезными для девушки.       Но, охваченная желанием привести в порядок свои разрозненные мысли, Адель купила этот кожаный блокнот. Он казался ей всего лишь инструментом, способным записать её размышления, прежде чем они исчезнут в потоке времени.       Аделин незамедлительно начала крутить шарик ручки по блокноту, придерживая страницу.       Отъезд. Примерно год я пыталась поступить в колледж в другом штате. Я понимаю, что должна была это сделать. Так я не мешаю маме устроить свою жизнь после всех ужасных событий во Вьетнаме, которые сильно её изменили. Она так переживала из-за папиного отъезда, который попал в эту лотерею… Мама осталась на попечении моей бабушки, моего травмированного дедушки. Ей было тяжело… Я поняла, что ей нужно время, чтобы всё уладить, когда у неё появился новый мужчина. Она думала, что я ворую ее счастье… Мама меня предупреждала, что я слишком поспешна, и постоянно твердила, что я пропаду или меня кто-то заколет ножом, будто Юта — это Чикаго 20-х. И я понимала, что она хотела моего отъезда… Ей нужно было сыграть роль матери. Только опасения есть и у меня. Это другой штат и другой город. Здесь не так много кукурузных полей или разговоров о Дороти и Тотошке, что меня раздражало с детства. Теперь нужно привыкать к колле…       Автобус резко дернулся, и она, не удержавшись, ударилась головой о мягкую обивку сиденья. Звук удара заставил ее вздрогнуть, и все, что лежало у нее на коленях, рассыпалось по полу. Она зашипела от боли, схватившись за голову, и поморщилась, чувствуя, как по затылку разливается тепло.       Ее руки слегка дрожали, пока она поправляла подол джинсового платья, который задрался во время поездки. Закончив с этим, Адель с облегчением выдохнула и принялась перепроверять содержимое своих сумок. Каждый раз, когда она убирала длинные, шелковистые светло-каштановые пряди волос, они мягко ложились на ее лицо и плечи.       Аделин, не дожидаясь, когда остальные начнут выходить, первой выскользнула из душной кабины. Она почувствовала, как свежий воздух мгновенно наполнил легкие, и с радостью покинула переполненный салон, который уже давно тяготил ее.       Девушка бросила взгляд на пристройку из красного кирпича, украшенную вьющимися растениями, чьи листья создавали округлые формы кроны. Белый забор, обрамлявший это здание, придавал ему аккуратный и ухоженный вид. Это место, известное как Dixie кампус университета, находилось всего в двадцати минутах езды от колледжа. Аделин почувствовала, как её сердце забилось быстрее, когда она увидела темно-индиговую крышу, покрытую черепицей. Прижав серый багаж к себе, девушка не могла оторвать глаз от этого архитектуры, который казался воплощением её мечтаний. Она была очарована не столько внешним великолепием здания, сколько мыслями о новой жизни, которая ждала её там. Впервые за долгое время Аделин могла почувствовать себя самостоятельной, вырваться из-под опеки матери, которая никогда не любила её по-настоящему.       Не то чтобы Аделин не была плохой дочерью, но её мать видела в ней лишь тень своих несбывшихся амбиций. Та мечтала, чтобы дочь стала балериной, но Аделин не оправдала этих ожиданий. Её мать стремилась вылепить из дочери идеальную фигуру, воплощение своей мечты о сцене, но Аделин всегда чувствовала себя чуждой этому миру.       — Что за скетчи новенькие? — послышалось Аделин, как только та переступила порог «превосходного» кампуса. — Даже шуток не понимают!       Она, возможно, была восхищена внешним видом всего здания, но еще более поражена была теми, кто обитал внутри. И сколько бы ни была изыскана красота места, люди внутри походили на червей, пожирающих самое сладкое яблоко.       Кампус встретил Адель как старинная гостиница. Бордовые ковры мягко стелились под ногами, а серый кафель, холодный и гладкий, отражал тусклый свет ламп. Шторы, светлые и воздушные, едва колыхались от легкого сквозняка, пропуская редкие лучи солнца. Всюду, куда ни глянь, стояли цветы — их аромат смешивался с запахом сырости и пыли.       По центру здания возвышалась большая лестница, как колонна, поддерживающее всё здание. По ней неспешно поднимались и спускались студенты, и в их взглядах Адель чувствовала что-то особенное. Она шла, не обращая внимания на шепотки за спиной, с потрепанными волосами, которые выбивались виде локонов. Ее багаж грохотал на скрипучих колесиках, будто жалуясь на свою судьбу.       Вокруг нее проходили девушки, чьи лица были выточены из мрамора. Их волосы, натянутые до болезненного блеска, плотно прилегали к черепам, словно приклеенные влажной кистью.       Лица этих девушек напоминали застывшие маски: плотный слой тонального крема, как гипс, покрывал их, скрывая живую кожу под мертвенно-бледной маской. Брови, выщипанные до ниточек, были нарисованы резкими штрихами, как карандашом по школьному учебнику. Синие тени залегли в складках век, как старая краска, облупившаяся со временем. Ресницы, склеенные комковатой тушью, тяжело опускались, будто пыльные шторы. Губы, обведенные коричневым контуром, неестественно растягивались в улыбках, а липкая розовая помада ложилась неровно, подчеркивая их сухость.       Весь этот макияж казался не украшением, а чем-то вроде маски, за которой лица скрывали свои истинные черты. Даже свет, падающий из окон, не оживлял их, а лишь подчеркивал искусственность, как дешевый грим в провинциальном театре.       Адель шла мимо них, чувствуя, как внутри нее поднимается волна раздражения и неприязни. Она знала, что ей предстоит провести здесь несколько лет, и уже сейчас понимала, что это будет нелегко.       Аделин всегда была далека от мира моды. В то время как другие девушки с восторгом обсуждали мини-юбки из кожи и блестящего нейлона, короткие стрижки, подчеркивающие дерзкий и мужественный стиль, Аделин испытывала глубокое отвращение к этим разговорам. Мода не вызывала у неё ничего, кроме неприязни, а розовый цвет, особенно, вызывал у неё раздражение и даже гнев. Этот оттенок казался ей чуждым, неестественным и неуместным в её мрачном, суровом мире.       Её неприязнь к моде зародилась ещё в детстве, когда она начала с отвращением относиться к мысли о розовых платьишках балерины. Это было не просто безразличие или отсутствие интереса — это было нечто большее. Это чувство вызывало в ней бурю эмоций, которые девушка не могла объяснить ни себе, ни окружающим. Её мир был чёрно-белым, и яркие цвета, такие как розовый, казались ей чем-то чужеродным, чем-то, что нарушало её внутреннюю гармонию. В приступе ярости Адель сжигала модные журналы и разрывала яркие платья, словно они были символом всего, что она ненавидела.       Рука, туго перемотанная бинтами, горела огнем, отдаваясь пульсирующей болью при каждом движении. Эта ноющая боль словно цепкий пес, не давала покоя, мешая спокойно идти, а уж тем более поднимать тяжелый багаж. Особенно тяжко было тащить его наверх, на второй этаж, где, как обещали ей в письме, находилась ее комната.       Коридор был безликим и безвкусным. Двери, хлипкие и ненадежные, готовы рассыпаться от первого же удара.Стены, когда-то ярко-красные, теперь выглядели тусклыми и выцветшими, словно от времени и невзгод они утратили свою былую яркость и энергию. Серый кафель, покрытый разводами и пятнами, лишь подчеркивал убогость этого пространства, вызывая чувство безысходности.       Адель заметила, как некоторые прохожие старались не смотреть в её сторону, пока она вглядывалась в письмо, в котором был написан номер, соседка и вся стоимость проживания.       Адель, погруженная в свои мысли, не заметила, как оказалась в мужском крыле. Ее внимание привлек резкий, глубокий аромат мускуса, который никак не мог принадлежать женским духам. Озадаченная, она быстро огляделась, осознав свою ошибку.       В комнате под номером девятнадцать с глухим скрипом отворилась дверь из потемневшего от времени ясеня. Адель, стоявшая в коридоре, замерла, словно поражённая громом. Из комнаты доносился терпкий запах пота, смешанный с сигаретным дымом, и громкие, грубые голоса, которые разрывали тишину, заставляя всё её существо насторожиться.       — …Даю слово, эта штучка визжала от кайфа! — раздался голос, низкий и хриплый, но с какими-то музыкальными нотками. — Ты бы только видел её дрожащие коленки… Отпад, братан!       Аделин, внимательно всматриваясь, разглядела молодого человека. Его левое ухо украшал пирсинг, ногти были выкрашены в чёрный цвет, а волосы выглядели так, будто их растрепал сильный ветер. На нём был клетчатый прозрачный топ с длинными рукавами и открытыми плечами, поверх которого красовалась ярко-красная майка, режущая глаза своей кричащей расцветкой. Тёмно-русые волосы и серо-голубые глаза смотрели на собеседника с лёгкой насмешкой.       — Прямо дрожали? — протянул второй парень, темнокожий, с широкой улыбкой на лице. — Хорош, Марк, прямо жеребец! Я бы тоже не прочь…       — Не льсти себе, Сим, — лениво ответил Марк, отмахнувшись рукой. — У неё уже есть парень.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием парней. Адель, всё ещё не оправившись от шока, почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Тёмнокожий парень по имени Сим, как разглядела она, был человеком порывистым и страстным. В его движениях и взглядах чувствовалась неукротимая энергия, словно внутри него бушевал огненный вихрь. В отличие от него, другой молодой человек, по имени Марк, держался сдержанно, пряча свои чувства под маской отстранённости.       Сим, с волосами цвета морозного шоколада, коротко подстриженными, имел глаза глубокого лаймового оттенка, сверкающие, как весенняя листва. На его ушах виднелись проколы в форме тройной спирали, придававшие ему дерзкий и необычный вид. Одет он был в тёмно-синий топ, поверх которого красовалась рыжеватая кофта, а на ногах — тёмные спортивные штаны, подчёркивающие его стройную и мускулистую фигуру.              — Я-то не беспокоюсь, в отличие от Фреда, — хихикнул Сим, обнажая мелкие, как у мыши, зубы. — У него, видать, и правда никого нет.       За их спинами появился парень с прической «британка», но его русые волосы были щедро украшены оттенком светлого цвета на макушке. Широкие тёмные брови и слегка янтарные, глубоко посаженные глаза выделялись на его лице, придавая ему загадочный вид. В ухе у него блестела серьга.       Парень казался тише и слабее своих товарищей. Он не так бросался в глаза, как Сим или Фред, одетый в простую зелёную футболку с прямоугольным рисунком, чёрные митенки на руках и синие джинсы. Его нос, похожий на «button» — маленький и аккуратный, — не выделялся так сильно, как у Сима, но и не был таким узким, как у Марка с его греческими чертами.       Фред, не обращая внимания на слова Сима, мрачно произнёс:       — Это не шутка. Родители снова взяли меня под контроль.       Адель стояла в университетском коридоре, разглядывая троих парней, которые явно выделялись из общей массы студентов. Она не могла понять, чем они заслужили место здесь, среди умных и целеустремленных юношей и девушек. Может, родители помогли? Или они сами настолько талантливы?       Девушка усмехнулась про себя, сравнивая их с экзотическими животными в зоопарке. Их странная одежда, неестественные жесты и странные разговоры — всё это вызывало у неё легкое любопытство и легкую неприязнь. Она держала за ручку багажа и медленно шла по коридору, стараясь не обращать на них внимания.       Колесики багажа тихонько постукивали по гладкому кафельному полу, обходя их стороной. Но вдруг из одной из дверей вышел ещё один парень. Он двигался быстро и уверенно, не замечая ничего вокруг. Адель не успела увернуться, и он внезапно толкнул её в бок. Она потеряла равновесие и чуть не упала.             — Эй, осторожнее! — выкрикнула она, стараясь сохранить достоинство. — Ты меня сбил…       Парень остановился, посмотрел на неё и, кажется, даже не понял, что сделал. Он просто стоял и смотрел на неё своими безразличными глазами, как будто девушка была всего лишь ещё одним предметом в этом огромном коридоре.       — Гляньте на неё, — презрительно процедил высокий парень, небрежно оттолкнув дверь ногой. — Какая щуплая сошка, как те, что на свалке роются.       Он был не просто членом группы, а их несомненным лидером. Его мускулистое тело, с проступающими на животе кубиками пресса, казалось высеченным из камня. Тёмные джинсы плотно облегали ноги, а на груди он небрежно держал серую майку, которую, судя по всему, только что собирался надеть, но не успел. Его причёска — короткий, небрежный маллет — придавала ему дерзкий и уверенный вид.       Она внимательно разглядывала парня, пытаясь понять, что он за человек. В его глазах читался ледяной холод и безразличие, однако в этом взгляде таилась какая-то зловещая угроза. Адель чувствовала, что этот парень может быть очень жестоким, если захочет.       Парень возвышался над Адель, как башня, и его сероватые и пронзительные глаза, смотрели на неё с явным пренебрежением. Его нос, прямой и с горбинкой, напоминал нос Марка, но был более грубым и резковатым, что придавало его лицу хищное выражение.       Друзья парня, стоящие чуть позади, громко рассмеялись, когда он наклонился к Адель. Она почувствовала, как её сердце сжалось от обиды слов, которые он произнёс в ее сторону. Девушка была на целую голову ниже его, и это вызывало у неё ещё большее раздражение.       — Ты… Ты просто нарбо! — ответила она в грубой манере. — Мускулоголовый…             Для неё это было впервые — начать обзывать кого-то так грубо, как это делали её сверстники. Но в тот день она не смогла сдержаться. Девушка стояла посреди этой неестественной, какой-то вычурной толпы, и её всё сильнее охватывало раздражение. Каждое движение, каждый взгляд казались ей фальшивыми, словно нарисованными на картонке.       Слова сами собой срывались с её губ, острые, как осколки стекла, и Адель не могла остановиться, хотя и понимала, что это неправильно. Её сердце колотилось, а внутри всё кипело, как раскалённый металл. Она чувствовала, как её лицо заливает краска стыда, но остановиться уже не могла.       — Придержи язык, хиллибилли… — тяжело произнёс он, — редневский акцент никому не нравится.             — Как ты…       Не успела Адель договорить, как к ней подошли его друзья. На их лицах застыла ехидная усмешка, а глаза, казалось, светились торжеством. Она попыталась что-то сказать, но они не дали ей и слова вставить.       Сим, самый наглый из них, тут же шагнул вперёд. Его рука грубо схватила её за локоть, дёрнув на себя. Девушка почувствовала, как её сердце сжалось от ярости. Этот парень был вспыльчивым, как она и предполагала, но не думала, что он окажется таким грубым.       — Какая тонкая штучка, — протянул он с желанным восхищением, — всей компанией можно пройтись по кругу.       Его слова резанули её, как нож. Девушка почувствовала, как внутри всё закипает. Не говоря ни слова, она резко выдернула свою руку из его хватки и отступила на шаг. Её глаза метали молнии, но она не произнесла ни звука.       Вместо этого она грубо оттолкнула его друзей, которые стояли рядом. Они отступили, но их смех за спиной был ей слышен. Адель знала, что они уже думают о том, как провести с ней время. Но это не имело значения. Девушка не собиралась позволять им так с собой обращаться.       Она пошла дальше, не оглядываясь. Её мысли были заняты не только их отношением к ней, но и к другим девушкам. Слова Сима не были пустыми. Глаза, как и всё остальное, отражали её внутреннее состояние. Аделин была счастлива, что никто не увидел её правую руку, перевязанную бинтом. Багаж в этой руке тянул её назад, причиняя боль. В душе было горько и обидно из-за произошедшего, но она не винила себя. Убеждённость, что во всём виноваты они, не оставляла её. Только они, и никак иначе. Девушка не хотела признавать свою грубость, считая себя жертвой их поведения.       С легкой растерянностью и яростью Адель поспешила к выходу, стараясь не привлекать внимания. Ее путь лежал через коридор, ведущий к женскому крылу. Внезапно она заметила табличку с номером девятнадцать, которая была и в мужском крыле, что вызвало у нее легкую усмешку. Нумерация, разумеется, такая же, но аромат жасмина и кокоса указывали на то, кто здесь живёт, однако стены и полы были теми же.       В комнате номер двадцать, что шла по очереди с обиталищем фриковатой компании из мужского крыла и их главаря, который, казалось, только и ждал случая, чтобы устроить скандал, появилась новая соседка.       Адель резко распахнула дверь, с грохотом втащив свой багаж, и не заметила девушку с каштановыми волосами, которая сидела на полу и разбирала вещи.       Комната в общежитии была небольшой, почти пустой. Две кровати стояли у стен, будто продолжая друг друга. Стены были выкрашены в тусклый синий цвет, от которого становилось зябко. Два маленьких окна смотрели на улицу, где ветер гонял пыль. У стен стояли два тяжёлых шкафа, громоздких и неуютных. Посередине комнаты располагался стол, покрытый пылью, который был старым, с облупившейся краской, и казался чужеродным в этом пространстве.       Полы были выложены плиткой, и каждый шаг отзывался эхом. В центре комнаты висела лампочка под мутным абажуром, освещая комнату тусклым, желтоватым светом. Занавески на окнах были смяты, словно их никто не трогал уже много дней.       Комната выглядела как временное пристанище, место, где можно было перекантоваться, но не жить. Здесь не было ни тепла, ни уюта, ни той душевной атмосферы, которая делает дом домом.              Только потом Адель увидела свою соседку. Каштановые пряди, будто играясь, постепенно светлели и завивались, создавая причудливый узор. Темные глаза девушки блестели, как два уголька, а на ней была одежда, подобранная с безупречным вкусом. Она демонстративно выдохнула и села на кровать, бросив на вошедшую удивленный взгляд.       — Полегче, девчуль, — произнесла она, — мы же не хотим, чтобы за ремонт пришлось платить дважды.       Аделин, всё ещё чувствуя горечь от встречи с этими парнями, безвольно опустилась на ближайшую кровать, что стояла рядом. Её соседка слегка приподнялась, и серьги-кольца на её ушах издали тихий, но раздражающий лязг. Она, словно кошка, грациозно подошла к Аделин, лениво проведя длинными розовыми ногтями по своим шелковистым волосам, отбросив их за спину.       — Эй, — начала она, чуть наклонив голову, — выглядишь как модель в худшие свои годы. Что за вид? Пытаешься кого-то напугать?       Аделин не хотела начинать разговор с ней. Эта девушка вызывала у неё отторжение: её длинные и пышные волосы, ярко-розовые вычурные ногти, обилие косметики и навязчивый запах лаванды, который преследовал Аделин с детства, напоминая о духах её матери. Но сейчас она не могла просто проигнорировать ее.       …Джессика, имя которой я узнала позднее, оказалась девушкой бойкой и неугомонной. Она не стеснялась выражать свои мысли и чувства, не знала границ в разговорах и не испытывала стыда. Её стиль в одежде и косметике был утончённым, и она выглядела как модель с обложки модного журнала... Она не скрывала своего презрения и высказывалась прямо, без обиняков. Более того, Джессика обожает быть в центре внимания…       Адель, угрюмо сдвинув брови, принялась разбирать свои вещи, с трудом вытаскивая их из тяжёлого багажа. Каждое движение было словно вымученным, будто сама сумка противилась ей. Она краем уха слушала свою соседку по комнате, Джессику, которая, не скрывая раздражения, называла её колючей и джерком. Адель не просто отмахнулась от неё, когда та села рядом с её кроватью, а огрызнулась, бросив резкое «Проваливай».       Джессика, не ожидавшая такой отповеди, вспыхнула. Её голос поднялся до крика, наполнив пространство громкими нотами возмущения. Адель почувствовала, как внутри неё что-то сжалось, но она не могла позволить себе поддаться на провокацию. В конце концов, это был её первый день в кампусе, и ей не хотелось ссориться со всеми подряд.       … Её слова могли ранить глубже, чем чьи-то руки, побывавшие в нескольких битв. Она смелая, никто бы не пошёл с ней спорить просто ради забавы. Вы просто потратите свои нервы, словно вы разговаривали с бетонной стеной, которая намазана розовым цветом…              Джессика поправила прядь светлых волос и, наклонившись к Адель, тихо произнесла, делясь секретом.:       — Может, ты и стерва, но всё же девчонка что надо. — её голос был мягким, но в нём проскользнула лёгкая насмешка, но она не пыталась поддеть Адель, не переходя на грубость. — А твоя талия… — девушка прищурилась и оценивающе посмотрела на собеседницу, — просто загляденье. Даже завидно.       Слова Джессики, как горячий душ, обожгли Адель. Её тело вздрогнуло, как от удара. В ушах зазвенело, сердце сжалось, будто невидимая стальная рука сдавила его. Она почувствовала, как внутри всё превратилось в тугой узел. Её лицо побледнело, а губы плотно сжались.       Эти слова, брошенные Джессикой, были для Адель как удар кинжалом в спину. Они напоминали о том, что она всегда была объектом насмешек и зависти. Её худощавая фигура, орлиным носом с горбинкой, угловатые черты лица и привычка говорить прямо, не смягчая тон, делали её мишенью для тех, кто искал, в кого можно вцепиться.       Адель почувствовала, как внутри неё поднимается волна ярости.       — Не стоит, — произнесла Аделин, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Не стоит делать вид, что ты меня понимаешь.       — Ну вот, — цокнула Джессика, — снова грубим. Я же хотела похвалить.       — Твоя похвала неуместна. — парировала она, заметив расслабленное выражение лица собеседницы, — извини, мне уже испортили настроение…       — Ох, извинения? Исправляемся, дорогая, но тебе стоит держать эмоции, тебя легко задеть.       — Кто бы говорил… — Аделин присела на край кровати, сжав губы в ожидании новых слов.       — Я не скрываю, что не лучше, но тебе явно нужна помощь, ты выглядишь разнузданной…       — Ничего мне не нужно. — выдала Адель, доставая свой блокнот с ручкой внутри. Она медленно царапала чернилами края, пытаясь унять неловкость.       — Мы начали не с той ноты, предлагаю начать общения заново.       — Что бы ни двигало твою лодку…       — О’кей, меня зовут Джессика, но зови меня Джесс. — смело выдала девушка, пока Адель разрисовывала нижнюю часть блокнота.       — Эм… Я Аделин, — ответила она, — называй меня Адель.       — Интересное имя, но о твоём происхождении потом поговорим.       — Я не думаю, что это что-то важное.       — Пока нет, но мы же не будем молчать всё время, пока живём вместе. — Джесс положила руки на изголовье кровати, опустив голову, коснувшись подбородком костяшек пальцев. — Я заметила, что ты пришла сюда очень…агрессивной.       Адель закрыла блокнот, который забрал у неё довольно много чернил. Джессика незаметно глядела на ее хаотичные движения, словно та спряталась со стрессом. Девушка хотела забыть этот случай, но поняла, что скрывать нет смысла, если они живут рядом с этими фриками. Прямо за стенкой.       — Да… Ещё раз извини, — неловко ответила Адель, нервно теребя блокнот, — эти парни…       — Ох, снова они? — перебила Джессика. — Кого они сегодня не выбесили?       — Прости. — удивлённо произнесла Адель, — ты их знаешь?       — Как их не знать? Всю мою старшую школу были нарушителями спокойствия.       Джессика откинулась на спинку кровати, тяжело вздыхая. Её лицо было маской разочарования, которая держала всю обиду на эту четвёрку. Адель могла её понять: компания была не самой приятной.       — К тебе пристал тот темнокожий?       — Ты про Сима? — вспомнила Адель наглого афроамериканца.       — О, ты знаешь его кличку? Да, Сим, а точнее Саймон Моралес. Ещё в школе ходили слухи, что его отец умер в перестрелке, поэтому он живёт с мамой. Не суть. Он настоящая горячая голова, лезет с кулаками на людей, если его взбесить… — выдохнула Джессика, — он просто лузер, который не может подцепить девчонку. Однако он неплох в плане юмора. И, черт возьми, он верный пёс!       — Я это заметила, но меня интересует…       — О, ты про Марка? — снова перебила Джессика, — чертов long underwear! Его родители глубоко верующие люди, которые заставляли его петь в хоре. Он получил идеальный голос для пения, но не любовь к религии.       — Значит, он ненавидит родителей за это? — спросила Адель, кладя подбородок на изголовье кровати соседки.       — Если бы… Он ненавидит любую религию и его песни посвящены именно ненависти к ней. Он женоненавистник, который любит самоутверждаться за счёт других. Но самое смешное, что его фамилия Престон. Родители часто приходили в школу, пытаясь контролировать Марка и запретить ему ходить на занятия по французскому. Они называли французский вульгарным языком, но Марк к тому времени уже не считал их авторитетом. И…       — Всё-всё, — громко сказала Адель, — я поняла!       — Ох, — выдохнула Джесс, приподнимаясь, — из всей их компании мне жаль только Фредерика.       — Его обижают?       — Нет…— без энтузиазма ответила Джессика, садясь на кровать, прижавшись к стене, — а может и да. В старшей школе он появился за два года до нашего выпускного. Приехал из Европы, но мало, кто узнавал из какой страны, хотя его фамилия Виланд имеет немецкие корни.       — Он такой же?       — Такой же? — Джессика посмотрела с непониманием на неё, а потом поняла. — А, нет! Фредерик очень добрый человек, прилежный парень, но он стал жертвой насмешек со стороны…думаю, ты знаешь кого. Я не знаю как они приняли его в свою компанию… Но Фреду там явно не нравится.       — Разве он не мог сказать родителям?       — Не всё так просто, милая. Его родители это причина его зажатости. Фред умеет играть на пианино, знает немецкий, изучает археологию и проводит время в библиотеке. Они не давали ему время на общение с другими людьми, — Джесс снова выдохнула, — а люди не любят слабых.       — Да, я понимаю… — Адель отвела взгляд. Фред единственный, кто не пытался ей грубить. Он стоял в стороне, за спинами своих товарищей, и его фраза про родителей заиграла новыми красками. — Но, Джесс… Меня интересовал другой парень. Он сбил меня, пока я шла сюда.       Джессика не смогла сдержать раздражения, когда до неё дошло, о ком речь. В её голове всплыли образы и слухи, которые окружали этого парня со дня его появления в школе. Он был той самой фигурой, о которой говорили все. Каждое событие, будь то праздник, соревнование или скандал, непременно связывалось с его именем. Его имя звучало так часто, что стало почти нарицательным.       — Майкл Афтон.       — Что?       — Тот, о ком ты говоришь, зовут Майкл Афтон. Избалованный мальчишка и не более…       — Избалованный? — резко спросила Адель. — Он грубиян.       — Поверь мне, это мягко сказано. — надулась Джесс. — Он хвастается своим телом и знанием техники. Недавно попал в крупную аварию, когда ездил на своём мотоцикле…       — Знаешь, мне его фамилия знакома… — произнесла Адель, начиная что-то искать в багаже, — он как-то связан с Пиццерией Фазбер?       Адель нашла небольшую брошюрку, которую она взяла на автобусной остановки. Слова «Аниматроники ждут вас» так и выделялись среди всей красочной информации, которая была оформлена в детском стиле.       — Бинго! — ответила Джессика с усмешкой. — Он сын владельца этой компании.       — Ты шутишь?       — Если бы это была бы шутка, то я бы не стала этого говорить. Но да, Майкл — сын Уильяма Афтона.       — Похоже отец его не очень любит, если он связался с такими людьми…       — Ты права. Можно сказать, что Майкла не очень любили. Я была его соседкой и часто замечала, что его отец слабо общался с Майклом, нежели с его сиблингами…       — У него есть кто-то ещё?       — Конечно! Они живут в двухэтажном доме и у них трое детей. Мистер Афтон тянет всё это на своих плечах. Моя семья часто называла его «британский работяга».       — Почему британский? — не особо поняла юмора Адель, поинтересовавшись.       — Родители мистера Афтона чистокровные британцы, которые приехали в Америку после войны. В нашем районе часто ему давали кличку, но добавляли слово «британский».       Аделин призадумалась. Возможно, это забавно, но она слышала от матери, что её отца часто называли немецкой фамилией на букву «Г», так как её семья была с немецкими корнями. Даже ее фамилия «Максвелл» выделялась, но она больше имела шотландские корни, несмотря на то, что родственники по папиной стороне немцы.       — Что насчёт миссис Афтон? — спросила Адель, смяв брошюрку, норовясь убрать неловкость.       — На самом деле, это загадка для нас… Все говорят, что она помешанная и что она часто сидит в дурке, но при этом никто не видел, чтобы она делала что-то плохое.       — Ладно-ладно, — сказала Адель, чтобы закончить диалог, — я поняла, что эта семья — адская яма. Меня больше интересует, как они все попали в этот колледж?       — Ох, Адель, — издала тихий смешок Джесс, — все мы учились в Харрикейне и этот колледж просто ближе к нам.       Адель почувствовала себя глупо. Ей стоило бы догадаться, что всеми известная пиццерия находится в штате Юта, в Харрикейне.       Она осторожно отвела пряди волос, упавшие на лицо, и взяла в руки старый блокнот, исписанный неровным почерком. Мысли ее путались, словно в густом тумане, пытаясь разложить по полочкам тот лавинообразный поток информации, что обрушился на нее сегодня. Пальцы дрожали, когда Аделин аккуратно открыла блокнот и вывела несколько слов, которые должны были стать началом ее размышлений.       Семья Афтон — загадка для Джессики, — написала она, а затем добавила чуть аккуратно, будто боясь, что кто-то увидит: И для меня.