Глава 2

— Что это?! — ахнула Мила, в голосе её зазвенела тревога. Глаза её с ужасом впились в платье, уготованное для Кларисы к грядущему торжеству, затеянному властной рукой их матушки. Всего два дня миновало с той поры, как Кристиан, объявил о своем намерении посетить это мероприятие. Рыжеволосая дева, подобно любопытной лисице, заглянула через плечо младшей сестры в коробку. То, что предстало её взору, было чудовищным оскорблением вкуса. Вместо привычных серых одеяний, её ждало нечто воистину из ряда вон – тряпка в тошнотворный горох серо-буро-малинового оттенка, увенчанная отвратительными, кричащими, словно раненные попугаи, ядерно-салатовыми бантами, способными вызвать приступ дурноты у любого, кто хотя бы краем души знаком с понятием элегантности. Это было похоже на костюм предвоенного шута, но никак не наряд для юной девушки. «Я жаловалась на серые платья? Беру свои слова назад», — подумала Клариса, осознавая абсурдность ситуации. Никто, как ей казалось, из здравомыслящих людей не наденет такое. Лицо Милы, полное недоумения и отвращения, лишь подтверждало её мысли. — Сестричка, это какая-то ошибка, — пробормотала блондинка дрожащим голосом, обращаясь к старшей сестре. — Я сейчас же отправлю кого-нибудь к мадам Ролтс. Не успела Клариса вымолвить и слова, как мать поставила чашку на стол. Звякнувший фарфор эхом пронесся по комнате, заставив девушку вздрогнуть, словно от удара хлыстом. Холодок предчувствия змеей скользнул по спине, оплетая сердце липким страхом. «Сейчас в очередной раз она выскажет всё недовольство в мою сторону», — пронеслось в голове Кларисы. Она устала от этих вечных нотаций, от материнской тирании. Каждая попытка достучаться до матери превращалась в бессильное бормотание перед каменной стеной, глухой и непреклонной. Женщина заговорила с ледяным спокойствием, в котором слышалась сталь: – Времени на сантименты нет. Ошибка лишь в мимолетном капризе цвета и узоре, а суть осталась прежней, размер не изменился. Клариса вскинула взор, иссиня-чёрные омуты глаз встретились с материнскими голубыми очами. Светлые локоны, словно солнечные зайчики, сбегали с плеч, вторя облику младшей сестры, Милы. Неизбывное сходство матери и дочери всегда рождало в душе Кларисы вихрь противоречий. Она, словно воробей среди райских птиц, выделялась на их фоне, и порой казалось, что рыжеволосая дева и вовсе им не родня. В пору юношеских грёз сердце Колд старшей часто терзала крамольная мысль: а не подкидыш ли она? Но, вызывая в памяти образ отца, с его пламенной шевелюрой, она гнала прочь сомнения, словно назойливую мошку. Лицо матери, выточенное из слоновой кости, хранило печать невозмутимости, лишь паутинки морщин у глаз выдавали бег времени. В свете софитов светской жизни госпожу Натали неизменно принимали за старшую дочь семейства Колд, и эта ошибка ранила острее кинжала. Легче было поверить в колдовское бессмертие почти нестареющей женщины, чем признать родство с блеклой девицей, чьи рыжие волосы казались отблеском угасшего костра. Натали вперила в дочерей взгляд, холодный и неподвижный, как ледник: — Просто надень это и иди. Клариса замерла. Мать, как всегда, осталась безучастной, и в сердце девушки зародилась ледяная пустота. Зачем она вообще до сих пор питает какие-то надежды? Робкая ладонь младшей сестры скользнула по ее спине, словно пытаясь унять бурю, но иглы разочарования вонзились в грудь, отравляя душу ядом. «Матушка никогда не видела во мне ничего, кроме досадной помехи» — пронеслось в голове Кларисы. «Мои беды для нее — лишь звук, не заслуживающий внимания» В рыжей голове вспыхнул образ Кристиана, родной и любимый, словно маяк в бушующем море сомнений. Его улыбка – солнечный зайчик, согревающий душу, а взгляд – два тёплых озера, отражающих безмятежность. Вспомнились его слова, всегда такие мудрые и обнадёживающие, как бальзам на израненное сердце. Тепло разлилось по венам, как янтарный мёд, растопив лед одиночества. «Он прав… Это всего лишь наряд,» Но червь тревоги продолжал грызть изнутри. Снова этот страх – быть выставленной напоказ, стать клоуном на потеху толпе. Однако мысль о Кристиане, её верном друге, была якорем, удерживающим от бездны отчаяния. Знала, что в этот миг он будет рядом, его поддержка – словно щит, отражающий стрелы злых языков. *** Званый вечер. Дамы и джентльмены, словно экзотические птицы в оперении из шелка и бархата, величаво скользили под чарующие звуки оркестра, потягивая искрящееся шампанское — жидкое золото в тонких бокалах. Натали Колд, хозяйка поместья, как всегда, превратила свой дом в ослепительный дворец. Каждая деталь, от хрустальных люстр до серебряных канделябров, сияла безупречным блеском. Недаром говорили, что в её руках даже серый камень начинал искриться, а имя её звучало как музыка в высшем свете. Она была той самой "львицей светского общества", чей рык мог заставить трепетать сердца и чье обаяние было оружием неотразимой силы. — Боже правый, взгляните! — прошептала одна из леди, и в голосе её звучало благоговение, какое испытывают, узрев ангела, спустившегося с небес. Взоры всех присутствующих устремились к ней, к незабвенной блондинке, затмившей собой всех. Муслиновое платье, сотканное, казалось, из лунного света, облегало её стан подобно туману, ласкающему утреннюю зарю. Каждый шаг рождал волну, и ткань ниспадала каскадом, превращая движение в танец, исполненный грации и неземного очарования. Волосы цвета спелой пшеницы были собраны в высокую прическу, увенчанную россыпью заколках в форме лазоревых незабудок, будто сама Весна вплела их в её локоны, дабы подчеркнуть невинность и юность, пылающие в её очах. Вокруг Милы, как рой мотыльков, вились кавалеры, сражённые её красотой наповал. Её дебют в высшем обществе произвел эффект, заставив аристократические сердца биться чаще. — Шепчутся, что это вторая дочь Клодов, мисс Мила, — прозвучал шёпот среди знатных дам. — Клянусь небесами, она само совершенство! — выдохнула одна из них. — А что насчёт первой дочери? Мисс Клариса, кажется? — Уверена, она столь же ослепительна, как и её младшая сестра! Словно стая грифов, почуявших падаль, знатные дамы принялись рыскать взглядами по залу, выискивая жертву для своих ядовитых пересудов. И вот, их взоры, острые, как бритвы, зацепились за ничем не примечательную рыжеволосую девушку в углу. Клариса скромно склонила голову, прячась от града злобных взглядов, избегая встречи с их искажёнными лицами. Высокомерные брови поползли вверх, словно гусеницы. Клариса, в этом нелепом платье, казалась белой вороной на фоне общего великолепия. Она походила на циркового шута, облачённого в лохмотья, чем на благородную девицу. "Как можно было допустить такую безвкусицу?" - безмолвно вопрошали их лица, источая презрение. — Это платье… — Боже… Шёпот, пропитанный ядом осуждения и презрения, окутал Кларису. Каждый звук был подобен удару по лицу, разрывающему её душу в клочья. «Замолчите… замолчите», – бешено пульсировало в её сознании, как раскалённое клеймо. Ногти впивались в ладонь, словно пытаясь вырвать из неё дрожь отчаяния. Зажмурив глаза Клариса тщетно пыталась воздвигнуть стену между собой и злобной какофонией толпы. Обида и стыд, подобно цунами, обрушились на неё, грозя смыть последние остатки достоинства. «Это не моя вина, что платье оказалось другим!» – крик души, застрявший в горле, словно кость, не давая ни вздохнуть, ни оправдаться. Как ни пыталась Клариса оградиться от ядовитых взглядов знатных дам, они, вонзались в её сердце, оставляя кровоточащие раны. В памяти всплывали слова Кристиана, твердившего о том, что истинная красота – не в наряде. Но в этом змеином логове, где зависть и жестокость сплелись в удушающий клубок, слова его звучали фальшивой нотой, пустой попыткой успокоить жалкую тень семейства Колд. «Неужели я должна платить такую высокую цену, страдать и унижаться, из-за ничтожного несовершенства моего платья? Разве можно измерить ценность человека лоскутом ткани?» — вопрошала она себя, и в глазах её вспыхнул огонь разочарования. К себе. К этому миру. Клариса всегда осознавала, что она призрачная тень, которая вечно скользила позади своей сестры, утопая в её ослепительном свете. Изо всех сил, стиснув зубы девушка возводила неприступную крепость на лице, отгораживаясь от ядовитых насмешек. Растерянный взгляд беспокойно метался по бурлящей толпе, тщетно выискивая знакомый каштановый островок волос. Кристиана нигде не было. «А вдруг… вдруг он предал?» - эта тревожная мысль пронзала сознание. Дышать становилось тяжелее. «Он обещал…» — подумала девушка, пытаясь ухватиться за ускользающую нить надежды, словно утопающий за соломинку. В воздухе разлился знакомый звенящий и ехидный смех, от которого по спине побежали мурашки. Рыжеволосая девушка вздрогнула, распахнув глаза и увидев перед собой Аманду. Кузина, как всегда, была воплощением порока в шелках, словно сошедшая со страниц каталога «Лоск и Блеск», отравляя своим присутствием воздух вокруг. Гнилая и прекрасная. Клариса нега видела её каждой частицей своего тело, но других она словно магнит притягивала, заставляя толпу замереть в восхищении. Держа в холеной руке бокал, она прикрыла алеющие губы ладонью и плеснув ядом, произнесла с навязчивым весельем, от которого веяло могильным холодом: — Должно быть, моя милая кузина ненавидит, когда к ней столько внимания. —  в каждом слове таился яд, гораздо сильнее, чем у любой из самых ядовитых змей мира. Было видно по блеску глаз, что она наслаждаюсь тем в каком состоянии находиться старшая Колд. Клариса пала под градом слов Аманды. Пухлые губы сжались в тугой узел обиды. Голова склонилась, и рыжий водопад волос скрыл лицо, где уже разверзлась бездна слез, горьких, как полынь, и жгучих, как крапива. Стыд и злость терзали душу, словно стая голодных волков. Она отступила и без того шаткое равновесие сорвалось в пропасть. В ушах, подобно звону похоронного колокола, разливался насмешливый хохот аристократов. «Очередной провал…» Подлая тошнота подступила к горлу, мир померк, обратившись в вязкую, непроглядную тьму. Клариса бросилась к выходу, ведомая лишь инстинктом самосохранения. Последнее, что запечатлелось в памяти, – ледяной взгляд матери, полный презрения. На бегу она задела кого-то плечом. Но ей было все равно. Единственным компасом в этом хаосе оставалось неумолимое желание – бежать, бежать без оглядки, пока этот кошмар не поглотил её целиком. Достигнув своих покоев, Клариса разразилась потоком слез. Весь вечер она утопала в пучине отчаяния, чувствуя себя песчинкой, затерянной в безбрежной пустыне. В то время как зал гремел отголосками веселья и смеха, в её комнате царила ледяная тишина одиночества, поглотившая всякий проблеск надежды. «Кристиан не пришел…»– эта мысль, как ядовитый шип, вновь и вновь вонзалась в её сердце, вызывая бурю истерик. Обещание, обернувшееся пустотой. Когда сумерки похоронили последний отблеск праздника, Мила, скользнула в покои старшей сестры, где тишина, как саван, окутала всё вокруг. В её небесно-голубых глазах застыла тревога. С тихим вздохом она присела у края кровати, где под толстым одеялом пряталась старшая сестра. Голос её, мягкий и ласковый, прозвучал в сумраке: — Клариса, сколько же можно топить свои печали в этом море слёз? «Она права, как всегда права,» – с горечью отозвалось в душе Кларисы, словно эхо в пустом колодце. Слова Милы, простые и ясные, резали её больную совесть. Ведь у младшей сестры, казалось, жизнь всегда текла, как песня, легко и беззаботно. Клариса же по-прежнему оставалась заточена в коконе одеяла, словно гусеница, не желающая превращаться в бабочку. Слёзы катились по её щекам, оставляя влажные дорожки отчаяния. Но вдруг иссяк последний ручеёк слёз. В голове, словно на заколдованном экране, вновь и вновь прокручивались кадры сегодняшнего кошмара: Кристиан, так и не удостоивший своим присутствием, Мила, не сумевшая и даже не пытавшая встать на сторону сестры, презрительный взгляд матери – всё это обрушилось лавиной, погребая под собой остатки надежды. Гнев, ледяными пальцами сковавший тело Кларисы, пробудил в ней вулкан, дремавший доселе. Она, никогда не повышавшая голоса, вдруг ощутила, как внутри рождается буря. Сбросив с себя бремя одеяла, словно оковы, она поднялась. И без того тёмные глаза, обычно скрывавшие бездну тайн, сейчас разверзлись, поглощая свет, зрачки расширились до пугающих размеров, а покрасневшие от слёз белки казались багровыми всполохами в ночи. Растрёпанные волосы, стали похожи на змей Медузы Горгоны, обрамляя лицо, искажённое яростью. Мила вздрогнула, когда ярость старшей сестры прорвалась наружу. Кларису трясло, эмоции бушевали в ней, грозя разорвать хрупкую оболочку тела: — Почему? Почему ты не заступилась за меня?! — Голос Кларисы звенел, словно разбитое стекло, каждый звук резал слух Милы. — Вечно идеальная, вечно добрая! Почему ты никогда не поговоришь с матерью? За что она меня ненавидит? За что?! — С каждым словом, вырвавшимся из глубин её израненной души, новые потоки слез обжигали её лицо, словно кислота. Горечь обиды и непонимания плескалась в её глазах, словно в бездонном омуте. Взгляд Милы застыл, как лед в зимнюю стужу, губы превратились в тонкую, непроницаемую линию. Поднявшись с пола, словно призрак, она бросила: — Успокойся. Потом поговорим. Слова упали на Кларису. Никогда прежде Мила не обращалась к ней с такой отчужденностью, с такой колючей вежливостью. — Мила, почему я? Почему именно я? В глазах блондинки вспыхнул холодный огонь, но, увидев, как по щекам старшей сестры хлынул слезный поток, она натянула на лицо маску мягкости. — Клариса, милая, я не видела, что над тобой смеялись. Поверь, я бы за тебя горой встала, — проворковала оная Но Клариса не верила ни единому слову. Ложь сочилась из каждого звука или это ее обиженный разум, подобно кривому зеркалу, искажал правду, превращая искренность в обман? Сомнение грызло сердце, словно червь, разъедая остатки доверия. — Клянусь, сестрица, такого позора больше не будет! На маскараде у герцога Феликса ты затмишь всех, а я стану твоим верным рыцарем, готовым обнажить меч при малейшем намеке на обиду! Губы Кларисы трепетали. Мила робко протянула руку, желая коснуться ее, но та, словно обожженная, отдернула ее и пронзительно выкрикнула: — Вон! Исчезни с глаз моих! Возможно, когда пелена ярости спадет, Кларису и обожжет стыд за эти слова, которыми она осыпала свою младшую сестру. Но сейчас в ее душе бушевала лишь разъяренная буря, не оставляющая места ни для сожаления, ни для прощения. В этот миг Мила для нее была словно красная тряпка для быка, напоминая о собственном унижении. Когда Мила, словно разъярённая фурия, обрушила дверь на петлях и вырвалась из покоев сестры, девушка метнулась на балкон в одной лишь ночной сорочке. Ветер трепал её волосы цвета осенней листвы, превращая их в огненный хаос, и хлестал по лицу, не давая слезам вырваться из плена ресниц. — Как же я вас всех ненавижу! – вопль, сорвавшийся с губ был полон отчаяния и горечи. – Лучше бы я сгнила в земле! Крик захлебнулся в ледяном дыхании ветра и в ответ лишь злобно завыла пустая, безжалостная тишина.