Глава 10

Восемнадцать лет назад мир озарился рождением дивной девочки, чья красота покоряла чужие сердца с первого взгляда. В её глазах, цвета небесной лазури, словно плескалось поле незабудок, напоенное ароматом надежды. Мила - такое имя дала ей матушка. Её появление на свет стало тяжким испытанием для супруги виконта, да и само рождение дочери не входил в планы Натали. Это сильно может усложнить ей жизнь. Но глядя в лицо дочери она ощущала безграничный трепет и тепло в груди. Мужчина с рыжими, непокорными кудрями стоял рядом с бледной женой, на руках которой покоился маленький свёрток с ангельским созданием, заливающимся громким плачем. Глава семейства одарил супругу теплой улыбкой и нежным поцелуем в щеку, затем бережно принял из её рук новорожденную дочь. Дверь в комнату неслышно приоткрылась, впуская в полумрак маленькую девочку. Две рыжие косички обрамляли её лицо, а большие, чёрные глаза настороженно вглядывались в происходящее. Она робко приблизилась к отцу. — Папа, это моя сестричка? — прошептала Клариса. Отец ласково погладил дочь по волосам цвета осенней листвы, таким же, как и его собственные, и присел на корточки, бережно поворачивая к ней личико новорожденной. Кларисса завороженно рассматривала малютку, словно перед ней открылся дивный, ранее неведомый мир. — Да, милая, это твоя сестричка. Её зовут Мила, — с гордостью ответил отец, в голосе которого звучала безграничная любовь. Кларисса, не отрываясь, смотрела на маленькое личико, на крошечные пальчики, сжимавшие воздух. В её сердце зарождалось новое, незнакомое чувство – нежность и желание оберегать это хрупкое создание. Натали, наблюдая за этой трогательной сценой, почувствовала, как на её душе скребутся кошки. Старшая дочь, подавшись вперед, приблизила лицо к сестре и замерла, очарованная. За нежным изгибом ушка, где вились пряди светлых волос, она заметила крошечное пятнышко в форме сердечка. — Папочка, мамочка, смотрите, у Милы тут милая родинка! – воскликнула Клариса, и восторг расцвел на ее лице озорной улыбкой. Но радостное щебетание, казалось, растворилось в звенящей тишине. Отец, словно пораженный невидимым ударом, недоверчиво всмотрелся в то место, на которое указывала дочь, и в глубине его темных глаз вспыхнул холодный стальной блеск. Резким движением он поднялся с колен и бросил испепеляющий взгляд на жену. Натали вздрогнула, и в ее глазах отразился неподдельный ужас. Эстебан, с трудом выдавив из себя натянутую улыбку, повернулся к старшей дочери: — Доченька, сбегай, пожалуйста, на первый этаж. Попроси кухарку, чтобы она подогрела молока для… Милы. Клариса, ничего не заподозрив, радостно кивнула. Косички весело подпрыгнули в такт ее движениям, и она, распахнув дверь, вихрем понеслась вниз. Мужчина бережно опустил новорожденного на кровать, но внутри него бушевала буря: ярость сжигала, злость душила, а обида разъедала сердце. Он бросил на жену взгляд, полный непроницаемой тьмы. — Не хочешь ничего мне рассказать? — его голос был ледяным будто он нарезал острым клинком, пронзительную тишину. У Натали задрожали руки. Она поджала тонкие губы, в отчаянии ища слова, которых не было. В этот момент маленькая Мила, словно чувствуя напряжение, залилась громким плачем, который эхом отозвался в душе каждого из родителей, разжигая пламя злости еще сильнее. — Ты изменила мне! Ты за кого меня держишь, за идиота? Пока я пропадал на Кове с этой чертовой делегацией, ты тут развлекалась с каким-то жалким бароном?! У семейства барона Гельштейп была одна отличительная черта у всех потомков рода есть одинаковая небольшая родинка за правыми ухом в форме сердца. Мила безутешно рыдала. Натали, словно окаменев, не находила слов. И как ей поступить? Признаться, что никогда не любила Эстебана? Раскрыть тайну, что сердце её навеки отдано барону Гельштейпу? Да, виконт был воплощением добродетели, нежности и искренней любви, но против воли сердца не пойдешь. Государство, где проживал род Колд, с гордым названием - Деймон, было достаточно консервативным. Узы брака были нерушимы, словно гранитные скалы. Развод был немыслим, табу, нарушив которое, можно было навлечь на себя гнев общества. Эстебан, обуреваемый яростью, сжал кулаки до побелевших костяшек, и голос его взметнулся: — Я плохой муж? Разве я не делаю все ради тебя? Ради нас! Натали, собрав остатки самообладания, тяжело вздохнула: — Прости… В его горьком смешке слышалось отчаяние. Запустив руки в непокорные рыжие волосы, он прошептал: — И это все? Просто «прости»? Ребенок останется здесь, в нашей семье, как ни в чем не бывало можешь не волноваться. Натали благодарно всхлипнула, глядя на мужа. Маркуса Гельштейпа — её возлюбленного не стало три месяца назад – его унесла безжалостная болезнь. После его смерти она провела долгие недели в слезах, в исступлении осознавая, что от любимого ей остался лишь ребенок – живое напоминание об их любви, маленький осколок ушедшего счастья. Клариса, сияя, ворвалась в комнату, держа в руках хрупкую стеклянную бутылочку, внутри которой гремела стеклянная трубочка, скрепленная резинкой. С лучезарной улыбкой она протянула ее отцу. Эстебан, находился в полном замешательстве, он принял подношение дочери и, с леденящим душу взглядом, передал бутылочку Натали. Взгляд женщины, скользнув по Кларисe, в призрении. В голубых омутах ее глаз пылал огонь – огонь обиды и ненависти. Именно невинная фраза, слетевшая с детских уст старшей дочери, стала причиной краха ее тайны, разоблачения перед мужем. Клариса, не ведая того, заронила семя нелюбви в сердце матери. Забрав бутылочку из рук Эстебана, она с показной нежностью погладила Милу по волосам. Клариса тоже потянулась к матери, желая ощутить ее ласку, но главав семейства перехватил девочку, заключая в объятия. С теплой улыбкой он проговорил: — Риса, солнышко мое, пойдем поиграем, не будем мешать маме… Клариса с готовностью кивнула, ощущая, как тепло отцовских объятий согревает её маленькое сердечко. Она обожала проводить время с папой, который всегда придумывал интересные игры и рассказывал захватывающие истории. В комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь всхлипами Милы. Натали, с застывшей улыбкой на лице, принялась кормить дочь молоком. Каждая её мысль, каждый жест был пропитан любовью. Она кормила Милу и видела перед собой призрака Маркуса, терзающий её душу и до сих пор будоражащий ей сердце. Эстебан, уведя Кларису в игровую комнату, старался отвлечь её внимание, но его мысли были далеко. Он не мог понять, как жить дальше, зная, что рядом с ним дочь барона Гельштейпа, плод измены его любимой женщины. Ярость, как ядовитый плющ, обвивалась вокруг его сердца, грозя задушить остатки любви и надежды. Вечером, когда дом погрузился в сон, Эстебан стоял у окна, глядя на лунный свет, озарявший окрестности Бертольда. В его душе шла невидимая борьба – между отчаянием и долгом, между ненавистью и милосердием. Он знал, что должен принять решение, которое определит будущее его семьи, будущее Милы, которая, несмотря ни на что, была всего лишь ребенком, не виновным в грехах своей матери.

****

Десять лет пронеслись незаметно, Клариса и Мила тихонько росли. Но младшую Колд неумолимо преследовало ощущение отцовской неприязни. С ней и с матерью он был неизменно холоден, в то время как со слугами и Кларисой – мягок и приветлив. Старшую дочь отец обожал: баловал подарками, проводил с ней долгие часы на прогулках. Миле оставалось лишь издали, с грустью и тихой яростью, наблюдать за этой идиллией. «Почему папа меня не любит?» — этот вопрос, словно навязчивая мелодия, день и ночь звучал в ее светлой головке. Милу любили все вокруг, ведь она росла необычайно красивым и милым ребенком. Все, кроме отца. Однажды младшая Колд, словно мышка, проскользнула в кабинет Эстебана. Он, утопая в горе бумаг, прихлёбывал что-то из граненого бокала. В воздухе густо пахло спиртным, но детское сознание ещё не умело распознавать признаки опьянения. — Папа, ты занят? Мужчина вскинул на девочку тяжёлый взгляд, в тёмных омутах глаз плескалось неприкрытое раздражение. — Разве не видишь? Мила вздохнула и, робко ступая, приблизилась к массивному рабочему столу. — Пап, а когда я тоже начну посещать занятия по подготовке к управлению виконтством, как и Клариса? В мужчине мгновенно вспыхнула ярость. От него разило неприятным запахом, щёки горели нездоровым румянцем. Сквозь зубы, словно змея, отец прошипел: — Ты не будешь их посещать! От тона главы семейства на глазах у Милы появилась влага. Она привыкла, что все в доме выполняют её капризы стоило ей только пустить слезу. Но Эстебан — не все. Он раздражённо вздохнул ощущая, что нервы стали совсем ни к чёрту. Он знал, что жена мутит воду за его спиной. За столько лет Эстебан так и не смог полюбить Милу. Он словно видел её насквозь, он ощущал от девочки тьму и всепоглощающую зависть к старшей сестре, даже когда он пытался её любить. — Прошу не называй меня папой, я..я тебе не отец. Понимаю тяжело это понять, но... Девочка нахмурилась, пытаясь понять смысл этих жестоких слов. Что это всё значит? Мила застыла, словно громом пораженная, перестав слушать мужчину. Слова отца врезались в ее детское сердце острым осколком, как в сказке про Снежную Королеву. Не отец? Но кто же тогда? Мама никогда не говорила ничего подобного. Неужели он ее ненавидит настолько, что готов отречься от нее? Слезы, предательски подступавшие к глазам, обожгли веки. Она молча развернулась и, спотыкаясь, выбежала из кабинета, прочь от этого жуткого места, прочь от человека, которого она так отчаянно хотела любить. В голове стучало лишь одно: «Не отец… Не отец…» Весь день Мила провела в своей комнате, уткнувшись в подушку и безудержно рыдая. Она не могла понять, чем заслужила такое отношение. Неужели она такая плохая, такая недостойная любви? Вечером, когда мать пришла ее проведать, Мила, вся в слезах, бросилась к ней с вопросом: —Мама, это правда? Он мне не отец? Натали, увидев состояние дочери, похолодела. Она понимала, что рано или поздно этот вопрос должен был прозвучать, но надеялась, что время еще не скоро придёт. Чёртов Эстебан портит ей все планы. Женщина рассчитывал, что дочь не узнает правды, что она спокойно может что-то предпринять для того, чтобы муж умер и тогда она бы сделала дочь виконтессой. Взяв Милу на руки, она крепко прижала ее к себе и тихо прошептала: —Это долгая история, моя милая. И однажды я тебе ее расскажу. Но сейчас знай одно: я всегда буду рядом, и я всегда буду любить тебя Месяцы тянулись, словно нити веретена. Клариса, прилежно внимая наукам, неизменно заслуживала отцовское одобрение. В сердце Милы зрела глухая неприязнь к сестре. Старшая Колд станет виконтессой, сестра — отрада отца. Ядовитые семена зависти дали первые всходы: Мила начала плести сети грязных сплетен, очерняя Кларису в глазах прислуги. Дом заполнился тихим шепотом, направленным в спину истинной наследницы. Когда мрак тайны пал, и мать всё же поведала Миле историю её рождения, Натали сказала одну фразу, которая прочно засела у ребёнка в голове: — Не волнуйся, я сделаю всё, чтобы ты купалась в роскоши. Знаешь твой родной отец всегда говорил мне: «Следуй за самыми подлыми и гнусными желаниями, жизнь дана для удовольствий. Иди по чужим головам ради своей цели - не думай о других и только тогда ты будешь на вершине»

****

В один из прохладных весенних вечеров, когда сумерки уже начинали красться по поместью, Натали возвращалась с еженедельной конной прогулки в компании знатных дам. Сбросив дорожную накидку, она направилась в свои покои, но, проходя мимо кабинета мужа, ее слуха коснулись обрывки странного разговора. Любопытство обвило ее сознание, не позволяя пройти мимо. Осторожно заглянув в узкую щель между дверью и косяком, Натали увидела своего мужа. Он нервно расхаживал по кабинету, словно загнанный зверь в клетке. Напротив него, сохраняя невозмутимое спокойствие, стоял Эймон, пожилой дворецкий, верой и правдой служивший семейству Колд уже не одно десятилетие. — Господи, Эймон! Я больше не могу, чую, эта дрянь что-то затевает! Даже кусок в рот не лезет! — в голосе Эстебана звенела паника, как в колоколе, ударяющем в час беды. Натали едва сдерживала предательское хихиканье. Её замысел должен был ужалить прямо в сердце главы семейства, но судьба сыграла злую шутку. Одна из служанок, наглая девка, выпила бокал, предназначенный для Эстебана, и рухнула замертво, как подкошенное дерево. «Эх, жаль, такой яд пропал» — промелькнуло в её голове. Эймон поднял своё лицо, изборожденное морщинами, временем и мудростью. Взгляд его, проницательный и спокойный, был подобен тихой гавани в бушующем море. Склонив голову в учтивом поклоне, он произнес: — Мой Лорд, каждый кусок, каждый глоток проходит через наши руки. В еде нет ни капли яда, клянусь честью! Эстебан, с кислым вздохом опустившись в кресло, словно грузное облако после грозы, проронил: — Рисе почти пятнадцать. На балу в честь ее дня рождения я намерен объявить во всеуслышание, что именно она унаследует титул виконта. Натали, словно ужаленная гадюка, отпрянула от двери, ярость вспыхнула в ее глазах неистовым пламенем. «Старый хрыч! Он снова ставит мне путает все карты.» Натали скользнула в свои покои, а в голове вновь и вновь звучали обрывки подслушанного разговора. «Если его замысел воплотится в жизнь, Миле не увидеть заветного титула.» Решение созрело мгновенно. С наступлением ночи, кутаясь в непроницаемую тьму черного плаща, она взмыла на спину своего верного скакуна, и конь, повинуясь ее нетерпеливому порыву, стрелой понес ее прочь из города. Пыль дорог, казалось, въелась в саму ткань, когда она достигла Кляйна, этого гниющего портового мира. Соскочив с лошади, словно сбрасывая с себя бремя дней, она повела её за собой в этот клоак смрада и порока. Кляйн был полон отбросов человечества: проститутки, словно мотыльки, обгоревшие в пламени страстей; наёмники, чьи души пропитались запахом крови и стали, уродцы, вывалившиеся из кошмарных снов, и пьянь, чей разум утонул в мутных водах забвения. Здесь смерть танцевала на каждом шагу, и нож, вонзенный в спину, был лишь случайным актом скуки, мимолетной прихотью судьбы. Но женщина непоколебимо , шла сквозь этот ад, не дрогнув ни единым мускулом. В одном из переулков её взгляд упал на скрюченную фигуру старика. Небритый, иссохший, он был похож на живой труп, глаза – два мутных озера, покрасневших от вечного пьянства. Вокруг него витал удушливый смрад мочи и спирта, от него исходила аура разложения. Натали приблизилась, не обращая внимания на отвращение, читавшееся на лицах редких прохожих. — Роберт. Он, словно марионетка, дёрнутая за нитку, тут же исполнил некое подобие реверанса, но запнулся о свою же ногу и рухнул вниз. — Здрасьте, госпожа… Женщина раздражённо повела своими голубыми очами и скрестила руки на груди. У неё не было времени на балаган этого нищего духом пьяницы. — Где товар? Роберт махнул рукой в сторону жалкой, обветшалой палатки. Женщина, будто бросая кость псу, швырнула мешок монет на землю. Мужчина же как голодный зверь, кинулся к ним, и в его глазах вспыхнул хищный огонь алчности, затмевающий собой всякую человечность. Натали вошла в палатку, в царство пыли, паутины и смрада. «Здесь даже мухи дохнут от тоски,» — пронеслось в её голове. Брезгливо скривив губы, она взяла маленький флакон, подписанный кривым подчерком «Для Госпожи Н». Натали вглядывалась в серебристую жидкость и, спрятав склянку в сумку, развернулась,. Осталось лишь влить эту житкую смерть в чашу любимого супруга, превратив его жизнь в горький пепел.

****

Клариса утонула в мягком кресле библиотеки. Сегодняшний день, подаренный учителями выходной, принадлежал ей й всецело. Две книги уже легли прочитанныеу её ног, а разум старшей Колд воспарял в мирах, сотканных из слов и чудес, что расцветали на страницах любимых историй. Тишину библиотеки, словно хрупкий лед, прорезал скрип двери, и в комнату вихрем влетела Мила. — Риса!! — воскликнула она, обрушиваясь на сестру с объятиями, словно лавина нежности. Клариса, отозвалась звонким смехом, обвивая в ответ хрупкую фигурку сестры. — У меня есть идея! Папа сегодня устал, как обычно. Давай приготовим для него маленький праздник — испечём печенье! Ты же давно не баловала его сюрпризами! Клариса, задумчиво поджала губы, не сводя с сестры взгляда своих бездонных черных глаз. Мила же, словно щенок, готовый завилять несуществующим хвостом от восторга, смотрела на неё с надеждой. Рыжеволосая девушка вздохнула, крепость, пала под натиском сестринской любви, отложила книгу, и поднялась с кресла. — Хорошо, я согласна, — произнесла Клариса. Кухня встретила их ароматом ванили и корицы, такими знакомыми. Мила, словно дирижер симфонического оркестра, руководила процессом: мука, взлетала в воздух, масло таяло, а сахар искрился, словно россыпь драгоценных камней. Клариса же, будто скульптор, придавала тесту форму, вылепливая маленькие шарики. Вскоре, противень, усыпанный печеньями, отправился в жаркое пекло духовки. Ожидание тянулось, будто вечность, наполняя дом сладким ароматом. Мила, щебетала без умолку, рассказывая о своих буднях, а Клариса, внимательно слушала, впитывая каждое слово. Младшая Колд имела множество друзей среди аристократии, тем временем пока Риса погружалась в книги и боялась с кем-то подружиться. Только Кристиан сын барона проживающий неподалёку смог пробиться через её стеснение и отчуждённость. Когда долгожданное печенье, источающее дразнящий аромат, было готово, они принялись за его преображение, расписывая сахарной глазурью, словно художницы. Но стоило Кларис отвернуться, дабы смыть с рук следы сладкой посыпки, как Мила, скользнула к заветному месту на столе. Из глубин ее фартука явился маленький пузырек, таящий в себе смертоносную тайну. Лишь капля, упавшая на безмятежную поверхность печенья, превратила его в смертельную отраву. Мила вернула склянку в укромное место. Вчерашней ночью, когда младшая Колд уже блуждала в лабиринтах десятого сна, была разбужена вторжением матери, которая ворвалась в комнату с этим проклятым сосудом в руках. — От него зависит наша судьба, дитя мое, — прошептала она, — наша жизнь, наша свобода — все заключено в этом флаконе. Мила бросила взгляд на часы, висевшие на стене, и театрально вздохнула: — Вспомнила матушка просила к пяти быть у нее как штык, помочь нужно. Прости, Риса, отнеси печенье без меня. Клариса не успела и слова вымолвить, как вихрь младшей сестры пронесся мимо, оставив рыжеволосую девушку в тихом оцепенении посреди кухни. Старшая Колд, словно не решаясь, взяла блюдо с печеньем и направилась к кабинету отца. Робкий стук в дверь потонул в тишине, но тут же раздался усталый, приглушенный голос: — Войдите. Риса застыла у порога, пряча поднос за спиной, словно секретное сокровище. Отец оторвался от бумаг, и взгляд его тёмных глаз, до того холодный и усталый, вспыхнул, как уголёк, тронутый ветерком. Увидев дочь, он преобразился в мгновение ока – улыбка расцвела на его лице. — Риса! Какими судьбами? Что привело тебя в мой кабинет? Девушка, зардевшись, вздохнула, опуская взгляд: — Ты ещё долго будешь здесь работать? — Если честно, да… Но для моей звёздочки всегда найдётся минутка! – он вскочил с кресла, словно пружина, и двинулся к Кларисе. Риса нахмурила тонкие брови, словно на них набежала тучка. Вечно он так! Достав из-за спины тарелку с печеньем, девушка едва успела подставить её, как отец, будто голодный медведь, набросился на неё с объятиями. — Моя маленькая принцесса! Неужели ты сама это испекла? Клариса кивнула, и рыжие кудряшки, непокорные язычки пламени, весело запрыгали на плечах. Она попыталась вырваться из его стальной хватки: — Ну, папа! Я уже не маленькая! – пробормотала она, провожая любящую улыбку отца. Эстебан серьёзно взглянул в бездонный омут чёрных глаз дочери: — Клариса, для меня ты навсегда останешься маленькой звёздочкой. Клариса, закатив глаза, лукаво улыбнулась. Ещё немного этих слов, и она вспыхнет, как спичка, от нежности. Схватив печенье, она шутливо затолкнула его отцу в рот, затыкая источник ласковых речей. Эстебан, ничуть не удивлённый, проглотил угощение и положил свою тяжёлую, как камень, ладонь на её рыжую макушку, слегка потрепав волосы. — Поговорим? Клариса, сгорая от нетерпения дочитать свою книгу, уже было собралась ответить отказом, но вдруг Эстебан, словно подкошенный, рухнул на пол, судорожно вцепившись в край дивана. — Папа! — Клариса, как дикая кошка, метнулась к нему. — С тобой всё хорошо? Что за глупая шутка? Голос девушки дрожал. Эстебан не двигался. Трясущимися руками она обхватила его лицо, и слёзы, будто хрустальные бусины, покатились по щекам. — Папа, пожалуйста, это совсем не смешно… Но отец молчал, лишь хриплое, надсадное дыхание вырывалось из его груди. Словно из последних сил, он приподнял руку и положил её на сердце дочери. — Ри…са… — прошептал он, и веки его сомкнулись. Всё происходящее казалось бредовым сном, кошмарным наваждением, от которого хотелось проснуться. Рису била крупная дрожь, а жгучие слезы, обжигали щеки и падали на мертвенно-бледное лицо отца, словно роса на лепестки увядшего цветка. — Папа! Папа! — кричала она, срывая голос до хрипоты, трясла его безжизненное тело, пыталась вырвать душу из ледяных объятий смерти. — Проснись! Не смешно — шептали ее губы, но в ответ лишь тишина, звенящая, оглушительная тишина. В одночасье мир Кларисы перевернулся. Воздух вокруг сгустился, превратившись в липкую, удушающую массу отчаяния. Она словно провалилась в бездонную пропасть, где эхо ее криков тонуло в непроглядной тьме. «Это не может быть правдой,» - — билось в ее голове, как набат, разгоняя остатки здравого смысла. Сжимая в руках его холодную ладонь, она чувствовала, как жизнь, словно песок сквозь пальцы, утекла из этого сильного, надежного человека. Отец, ее скала, ее маяк, превратился в безмолвную оболочку. Сердце, еще недавно согретое его теплом, сжалось в ледяной комок. Мир вокруг замер, краски потускнели. Клариса онемела, не в силах произнести ни слова, ни вздоха. Она цеплялась за ускользающие воспоминания, как утопающий за соломинку: его смех, его объятия, его мудрые наставления. Всё это теперь – лишь призрачные тени прошлого, уплывающие в безвозвратность. Клариса понимала, что жизнь, как неумолимый поток, понесет ее дальше, но она уже никогда не будет прежней. В ее душе образовалась брешь, которую ничем не заполнить. Отныне она — одинокая звезда, в огромном, равнодушном мире, потерявшая свою галактику.

****

День похорон главы семейства Колд навис над поместьем. Натали, вопреки ожиданиям чопорной аристократии, с поразительной собранностью организовала поминки. Но для Кларисы утро превратилось в мучительную пытку – кусок не лез в горло. Воспоминания об отце, умершем на её глазах, будто ядовитые змеи, терзали её сон. Позже врачи констатировали Эстебану порок сердца, но для Кларисы это было лишь сухое объяснение, не способное унять боль. Ей казалось, что из груди вырвали живой кусок души, оставив кровоточащую рану. Безудержные рыдания сотрясали её плечи, находя приют на груди младшей сестры, чьи успокаивающие прикосновения казались единственным спасением в этом море отчаяния. Клариса, поглощенная своим горем, не подозревала, что источник её невыносимого страдания кроется в страшной тайне, связывающей мать и младшую сестру. Когда скорбная процессия тронулась к фамильному склепу, Клариса шла, как во сне. Ноги не чувствовали земли, а в голове пульсировала лишь одна мысль: «Папа, папочка…» Взгляд, затуманенный слезами, цеплялся за массивный гроб, покрытый черным бархатом. Каждый удар колокола отдавался эхом в ее сердце, разрушая последние осколки надежды. Она чувствовала себя маленькой девочкой, потерявшейся в огромном, враждебном мире без отцовской руки. У склепа, когда гроб опустили в землю, Клариса едва не потеряла сознание. Лишь поддержка сестры удержала ее от падения. Слова священника звучали как далекий, невнятный шепот. Она видела лишь лица скорбящих, скрывающие за масками сочувствия равнодушие и скрытые усмешки. После похорон, когда гости разъехались, Клариса осталась одна в опустевшем доме. Холод пронизывал каждую комнату, словно смерть отца оставила ледяной отпечаток на всем поместье. Она брела по коридорам, касаясь знакомых предметов, будто пытаясь вернуть ускользающую реальность. В кабинете отца, где все дышало его присутствием, Клариса разрыдалась с новой силой, обессиленно упав на его любимое кресло.

****

В тот вечер Мила, была самой обворожительной на вечере в поместье Герцога. . Рой джентльменов, как мотыльки, безумно тянулись к ее свету – дебютный сезон во всей красе. Маска скрывала лишь часть лица, но жаждущие взгляды, казалось, проникали в самую душу, не оставляя ни единого шанса на уединение. Тяжело было утаить принадлежность к роду Колд, ведь Мила считалась одним из бриллиантов Бертольда. Заметив растерянную тень сестры, тщетно пытавшейся слиться с мраком стен, Мила не смогла сдержать легкую, победную усмешку. Внезапный толчок вырвал ее из омута собственных мыслей. Готовая вспыхнуть праведным гневом, она обернулась и замерла, узнавая до боли знакомые глаза за прорезями серебристой маски. Шоколадная глубина глаз, непокорные волны каштановых волос… Мила мгновенно поняла: перед ней Кристиан Дан, лучший друг ее ненавидимой сестры, тот самый, чье имя Клариса шептала в своих тайных грезах. В голове Милы вихрем закружился дерзкий, план, и, усмехнувшись про себя, она, словно пантера, вцепилась тонкими пальцами в камзол Кристиана, увлекая его за собой в прохладные объятия сада. Серебристый лунный свет трепетно ласкал пышные бутоны роз, а за спиной журчал живописный фонтан. Кристиан, явно ошеломленный столь внезапным порывом Милы, с притворным изумлением в голосе промолвил: — Чем же я заслужил внимание столь обворожительной незнакомки? Глаза младшей Колд опасно сверкнули, и она, с едва уловимой насмешкой, окинула Кристиана оценивающим взглядом. Парадный фрак сидел на нем безупречно, подчеркивая атлетическую стать. Да, сложен он был безупречно — всё-таки главный следователь. Правда, беден… — Ты сегодня… неплох, — промурлыкала Мила, одарив его мимолетной, обманчиво-нежной улыбкой, за которой скрывалась целая буря. Кристиан лишь хмыкнул в ответ и коротко кивнул, словно не удостоив ее комплимента и толики внимания. Между ними всегда была пропасть — Риса тоже здесь? Тень мимолетного раздражения скользнула по лицу Милы, но маска скрыла эту едва заметную гримасу. Зачем упоминать сестру, когда рядом такая как она? Тяжело вздохнув, Мила решила, что пришло время начать игру, и сделала шаг навстречу мужчине. — О ком ты? Здесь бал-маскарад, царство анонимности. Откуда тебе знать, есть ли у меня сестра? — Мила, словно хитрая лисица, скользнула еще на шаг ближе и, играючи, обхватила галстук мужчины, накручивая его на кулачок. — Мы незнакомцы, разве нет? В шоколадных омутах глаз Дана опасно блеснуло, но усмешка смягчила этот хищный огонь. Он накрыл ее декольте крупными, чуть шершавыми ладонями, словно оберегая от холода, и склонил голову. — Абсолютно правы, прекрасная незнакомка. Так, может, позволим себе узнать друг друга чуть ближе? Мила медленно провела языком по тонким губам, словно пробуя на вкус запретный плод, и накрыла его ладонь своей, не отрывая взгляда от его завораживающих глаз. И вот она увлекла его в страстный поцелуй. Её губы оказались слаще нектара, чем-то запретным и манящим Кристиан ответил на поцелуй жадно, но сдержанно, словно боялся разрушить иллюзию, он осознавал, что за этим мимолетным порывом последует расплата. Мила чувствовала его колебания, его внутреннюю борьбу, но не отступала, углубляя поцелуй, пока не ощутила, как напряжение покидает его тело, и он отдается ей полностью, без остатка, без сожаления. Разорвав поцелуй, Мила откинула голову назад, тяжело дыша. Лунный свет играл в её раскрасневшихся щеках, делая её похожей на дикую кошку, готовую к прыжку, на жертву, готовую нанести последний удар. Кристиан тоже не был так прост. С соблазнительной улыбкой он был похож на волка, годового разорвать и нанести такой же решающий удар. — Ты играешь с огнем, Мила, — прошептал он, проведя большим пальцем по её щеке, пытаясь стереть с нее невидимую печать греха. — А разве огонь не прекрасен? — парировала она, прильнув к его губам снова. — Особенно, если он горит только для меня. Кристиан зарылся пальцами в её волосы, отвечая на поцелуй с неутолимой страстью, пытаясь погладить её полностью. В этот момент они оба забыли о масках, о бале, о Кларисе и обо всех своих планах. Осталась лишь первобытная тяга, желание быть ближе, раствориться друг в друге под серебристым светом луны, забыть о прошлом и не думать о будущем. Маски сорваны, как и одежды, словно рухнули последние преграды между ними. Нагая, она лежала на траве, укрытая лишь бархатом ночи и чужим садом. Кристиан, грубо и властно, входил в Милу, вырывая из ее горла стон, окрашивая щеки невинным румянцем, печатью позора и наслаждения. Если бы кто-то узнал, что дочь ныне покойного виконта раздвигает ноги перед сыном простого барона…Да их бы засмеяли. Мила чувствовала, как ее душа рвется на части между стыдом и неизъяснимым восторгом. Она ненавидела себя за то, что так легко ради мести отдала ему своей тело и ей это нравилось, она ненавидела его за то, что он так легко завладел им, и одновременно желала, чтобы эта пытка длилась вечно. Самодовольная улыбка расползлась по лицу Кристиана, и Мила, теряя остатки самообладания, издала громкий стон. Мужчина, не церемонясь, вцепился ей в волосы, грубо намотал пряди на кулак и рывком приблизил её лицо к своему, прошептав с обжигающей страстью: — Тихо, нас могут услышать… Вдруг со стороны балконов особняка раздался крик, пронзительно знакомый. Дан замер, прервав бешеное движение бёдер, и в его голосе прозвучала тревога: — Риса? Мила нахмурилась, тень омрачила её лицо. Обвив его шею руками, она требовательно прошептала, словно отчаянно пытаясь удержать его здесь, сейчас: — Не думай об этом… И, обхватив его талию ногами, выгнулась навстречу, отчего Кристиан издал мучительный стон, ощущая обжигающую тесноту её лона. Забыв обо всём, Кристиан вновь отдался власти момента, как будто тонул в океане страсти. Её движения стали требовательными, отчаянными, словно она пыталась заглушить любые сомнения, любые мысли о Клариес, утопить их в бушующем пламени желания.

****

Мила влетела в комнату в полном бешенстве. Кристиан стоял, отчуждённо облокотившись о стену, будто ледяная скульптура, его равнодушие – острый осколок айсберга, пронзивший хрупкую скорлупу её терпения. — Как… ты… мог?! Что за дурацкое предложение руки и сердца?! — голос, разорвал тишину. Кристиан, будто перед ним не разверзлось персональное выступление, с демонстративной небрежностью смахнул воображаемую пылинку с пиджака. — Могла просто сказать «нет». Сразу. Без этой драмы на три акта. Из горла Милы вырвался стон, похожий на предсмертный писк мыши, полный невыразимого страдания и раздражения. — Там была Клариса! – выпалила она. В глубине его шоколадных глаз мелькнул хищный огонек, казалось, что какой-то чертик высунул голову из табакерки – и тут же захлопнулся обратно. — Ах, вот оно что! Значит, я должен был предложить руку и сердце твоей благоверной сестрице сразу после того, как ты буквально отдала мне свою невинность в саду герцога? «Он знает. Он знает для чего это было» — Дай угадаю… — Кристиан навис над ней. Он прижал ее к столу так что бы Мила не могла уйти его дыхание, обжигало щёку, а от шёпота бежали мурашки: — …тебе просто хотелось потешить самолюбие, зная, что твоя сестрица выйдет замуж за того, с кем ты, так сказать, делила постель? В её глазах вспыхнул первобытный ужас, словно она увидела крысу размером с дом. Резкий толчок – и спина Милы с глухим «бум!» встретилась с дубовой столешницей. Кристиан навалился сверху, его ладони, будто стальные тиски, впечатали её руки в стол, лишая последней надежды на побег. Внутри неё бушевала ярость, смешанная с отчаянием. — Отпусти! – взвизгнула она, но в ответ услышала лишь тишину. Разведя её колени, он цинично встал между ними, словно воздвигая неприступную стену, его тело – непробиваемая преграда. — Нет, – отрезал он, ставя точку . Небрежным движением пальцев он сорвал с нее хрупкое кружево трусиков, не отрывая взгляда от её лица, пылающего от стыда и унижения. Он вертел этот трофей на пальце, словно оценивал картину на аукционе. — Видишь ли, пташка сама залетела в клетку. Я, признаться, рассчитывал на другой более удачный и и приятный вариант, но приходится довольствоваться тем, что под руку подвернулось Милу обожгла ненависть, впервые кто-то после смерти виконта ставил её на второе место после Кларисы. Девушка вырвалась и от всей души влепила ему пощёчину, от которой у Кристиана, кажется, даже зубы скрипнули. Багровый след расцвел на его щеке. Кристиан ухмыльнулся, перехватывая её запястье стальной хваткой. — Ты или Риса — мне, честно говоря, наплевать. Важно лишь то, что я женюсь на дочери семейства Колд. — Он дернул её за руку, причиняя острую боль, и, склонившись к её уху, с дьявольским прищуром прошептал — Твоя задача – заменить сестрицу и стать моей женой. Выбор невелик, правда? Мила забилась в его хватке, словно бабочка, угодившая в паутину. Каждое её движение отзывалось болью, но упорство было единственным оружием в этом кошмарном танце. «Он что пытается мной манипулировать?! Как он меня переиграл?!» – пронеслось в голове, а губы против воли дрожали, пытаясь выплюнуть слова проклятия. — Никогда! – выдохнула она, словно заклиная саму себя. Её глаза метали молнии, способные испепелить самоуверенность Кристиана дотла. Он лишь рассмеялся, этот звук резал слух, как скрежет металла по стеклу. Его пальцы скользнули по её шее, словно удав готовился к смертельному объятию. — Наивная дурочка. Жизнь научит тебя смирению быстрее, чем ты думаешь. Скоро ты сама приползёшь ко мне на коленях, умоляя о милости. Внутри Милы поднялась волна леденящей злости. Она больше не чувствовала страха, лишь жгучее желание уничтожить этого человека, стереть с лица земли его надменную ухмылку. «Я покажу тебе, что такое ад!» — прошептала она внутри себя. «Я покажу тебе, что такое ад!» — прошептал он внутри себя. – Ты ещё пожалеешь, что связался со мной! В её взгляде мелькнула сталь, будто клинок, готовый нанести смертельный удар. Игра только началась.