Глава 21. Рефлексия.

      Нана даже не отворила до конца дверь, когда услышала три громких чиха подряд, после которых последовали болезненный протяжный стон и недовольное бурчание на грани детского хныканья. Смит поджала губы и сочувствующе вздохнула, но все же закрыла за собой дверь и подошла к кровати в лазарете, на которой уже неделю страдала ее подруга. — Привет, — девушка поставила кружку, которую держала в руках все это время, на небольшую тумбочку, а потом присела на стул напротив койки. — Как ты? — она не могла не спросить, даже если было очевидно, что ответом станет «крайне хреново». Помимо травм, полученных из-за падения с лошади и спуска с холма кубарем, Ванда еще слегла с простудой. Вследствие которой каждый чих и кашель отдавались болью в треснутых ребрах, а также в ушибленной голове. — Что говорит доктор Прайс? — Что нужно просто перетерпеть, — хрипло и негромко выдавила из себя Ванда. Ей приходилось почти что шептать каждый раз, чтобы не раздражать горло и не провоцировать очередную порцию кашля. Насморка, из-за которого она очень часто чихала буквально несколько раз подряд, уже хватало с головой. А ведь не только она умудрилась простудиться после грозы на миссии. Так или иначе, половина или даже большая часть тех, кто вернулся, потом сопливила и лихорадила. Кто-то отделался легкими симптомами, а кто-то слег с более серьезными. Даже Нана пару дней температурила, кашляла и мучилась от насморка, но уже успела прийти в норму, в отличие от подруги, у которой появились осложнения. И без того ослабленный ушибами и сотрясением организм не мог справиться еще и с простудой, которая сперва началась безобидно, с легкого насморка, но потом стала обрастать и другими проявлениями болезни. А ведь некоторые лекарственные средства и настойки здесь нельзя было смешивать между собой. Хоть медицина здесь отличалась от их родного мира, но неудобства, связанные с невозможностью принимать сразу все медикаменты, которые работали явно хуже, чем те же таблетки другой реальности, были более заметными. Именно поэтому приходилось терпеть больше дискомфорта во время лечения нескольких болячек сразу. — Что в чашке? — чуть сместив голову на подушке, спросила Ванда. — Ягодный чай. Знаю, ты такой любишь. — И кому ты за него душу продала? — Блэк чуть приподнялась, морщась от боли в ребрах, а после слегка дрогнувшей от слабости рукой взялась за кружку. Сперва она поднесла ее к носу, но быстро вспомнила, что не может почувствовать запах из-за насморка. — Эм, это вообще Трой принес, — сказала Нана, видя, как брови подруги взлетают вверх. — Он приходил пару раз. Но тебя лихорадило и его не пустили, так что он передал для тебя чай и попросил передать это, — она вытащила сложенный лист бумаги из кармана форменной куртки. — Кажется, с такими друзьями, как мы, он поседеет раньше положенного, — усмехнулась девушка. — Судя по тому, как он переживает из-за каждой нашей вылазки. — Не удивительно, — произнесла Блэк, поставив чашку на тумбочку и принимая листок. Она не стала ждать «подходящего времени», читая послание при Нане. Да и не было смысла что-то от нее скрывать. Тем более, что поговорить откровенно они могут только друг с другом.       Нана же терпеливо ждала и ничего пока не спрашивала, хотя прекрасно видела, как менялось выражение лица подруги. От печального до хмурого и, в конце концов, смущенного. Так что содержание письма было в принципе не трудно предугадать. Дочитав, Ванда откинула голову на подушку, глядя в потолок. — Дурак, — прошептала она, но беззлобно и не оскорбительно, а по-доброму, хоть и налетом печали в голосе. — Что будешь делать? — в данной ситуации этот вопрос был самым логичным. Смит не нужно было уточнять детали, чтобы узреть картину в целом, потому что она уже ее видела. Кажется, это было даже понятно с первой встречи в кадетском корпусе еще с той поездки в повозке на пути в лагерь. Хотя ни Ванда, ни Нана не обратили тогда внимания на все предпосылки за ненадобностью. Однако сейчас, мысленно возвращаясь назад, они понимали, что все казалось крайне очевидным. — Я не знаю, — выдохнула на грани шепота Ванда.       В лазарете повисла тишина и, честно, она была даже уютной. Им как обычно не было нужды говорить вслух, чтобы понять мысли друг друга. — Как он? — спросила брюнетка. — Как и ожидалось, — хоть Ванда и не назвала имени, Нана сразу поняла, кого именно подруга имеет сейчас в виду, и печально вздохнула, а потом наклонилась вперед, сцепив пальцы в замок на коленях и склонив голову, словно превращая пряди волос в шторки. Жаль, что от мыслей нельзя было закрыться также легко. — Мужская казарма теперь стерильна, как операционная.       Девушки одновременно усмехнулись, но это больше было похоже на вымученное веселье. — Уже начал командовать? — Да там одного взгляда хватает, чтобы все недовольные заткнулись.       Казалось, этот непринужденный разговор служил всего лишь оттягиванием момента перед более острыми темами, которые прежде они не затрагивали. Не до того было. Сперва нужно было позаботиться о своем здоровье, за чем банально не оставалось сил на все остальное. Однако по ночам, в здравом уме или в горячке, образы последней миссии настигали все разом и неизбежно. — Как думаешь, насколько сильной мразью я стану, если перестану реагировать на смерть сожалением?       Нана вскинула голову, не ожидая, что подруга заговорит о чем-то подобном именно сейчас. Хотя знала, что рано или поздно придется, учитывая, что их недо-попытка стать спасительницами с треском провалилась. Она ведь сама думала об этом, когда разум перестал концентрироваться на болезни и других рутинных делах. Особенно тяжко было по ночам. — Думаю, профдеформация неизбежна, — серьезно ответила Нана, сжимая сцепленные пальцы крепче, до побелевших костяшек. — Но мразью ты от этого не станешь. — Будет ужасно говорить, что мне бы этого хотелось? — Ванда продолжала говорить спокойно, при этом глядя в потолок лазарета. Нана же снова узнала этот тон. Отстраненный. Он означал, что подруга сейчас загнала свои эмоции настолько глубоко, что на поверхности осталась лишь апатия. Это был ее личный способ борьбы с травмирующими событиями. — Нет. Я бы тоже этого хотела, — вздохнула Нана, а потом встретилась взглядом с подругой, когда та повернула голову. И снова не было нужды что-то говорить. По их лицам и так все читалось вполне четко и ясно.       Провал без сомнений отразился на них. И хотя для окружающих это было обычным последствием миссии, девушки знали, что смысл куда глубже. Но не спешили демонстрировать свои слабости перед окружающими, чтобы не ловить взгляды, полные сожаления. Какие ловил на себе Леви в последнее время, пускай он и делал вид, что не замечает. Хотя Нана за ним наблюдала украдкой и, учитывая, что знала, куда смотреть, она, кажется, была единственной, кто замечал те мелкие отклонения от «нормы». То, как Леви тренируется чуть ли не на износ, стращает сослуживцев одним взглядом, чтобы не разводили свинарник, а по вечерам сидит на той самой крыше, где порой устраивались и они с Вандой. Нана наткнулась на него случайно, когда сама жаждала уединения, но только заметив одинокую фигуру Леви, тихонько уходила, чтобы не мешать. И так было несколько раз за прошедшую неделю после вылазки. — Закончила? — прервала тишину Смит, указав на блокнот, выглядывающий из-под подушки. — Еще нет. Но надеюсь закончить в срок. Хочешь, посмотри, может найдешь то, что я не вижу. Свежий взгляд не помешает.       Нана вытащила блокнот и раскрыла его на последней странице, поймав выпавший карандаш, спасая его от удара об пол. Она перевернула книжку горизонтально и тут же ощутила, как грудь сдавило, а глаза стали мокрыми от слез. — Никогда не могла нормально нарисовать волосы. Поправишь? — глухо произнесла Ванда, стиснув пальцами одеяло и старательно сдерживая подступающие слезы. — Да, конечно, — Нана взяла карандаш, замечая, как рука дрожала пару минут, пока она не смогла хотя бы немного успокоиться. — Ему понравится. — Надеюсь. Потому что это все, что мы можем для него сделать.       И снова в лазарете повисла тишина. Было слышно лишь негромкое шуршание грифеля по бумаге. Казалось, девушки даже дышать старались тише. Что у Ванды получалось с трудом, поскольку она несколько раз чихала, сморкалась и негромко постанывала от боли в ребрах.       О Фарлане и Изабель они не говорили с тех пор, как вернулись. И не потому что не хотели, а потому что просто боялись поднять эту тему, поскольку знали, что тогда откроются врата в Ад под названием «самобичевание». Хотя и так чувствовали себя виноватыми в том, что не смогли изменить. Любые планы и идеи, которые они пытались придумать, казались теперь глупыми и наивными. Словно они были детьми, которые решили поспорить с самой Судьбой. Что, наверное, было не так далеко от правды. Печаль, рефлексия, вина, кошмары — все это было составляющими каждого прожитого дня. Только вот изменить ничего теперь уж точно нельзя было. Отсюда начинали прорастать отчаяние и безысходность. Особенно перед событиями будущего. — Мы расскажем все Эрвину, — не отвлекаясь от дела, произнесла Нана и сделала это так твердо, что у Ванды просто не возникло даже мысли о том, чтобы возразить. Даже если бы хотела. — Не сейчас, конечно. Позже. Сперва нужно придумать, как это сделать так, чтобы он поверил в тот бред, который мы на него вывалим, — девушка водила карандашом по бумаге, отслеживая каждую черточку, которая появлялась за ним. Иногда отстраняя от себя рисунок, чтобы взглянуть как бы со стороны, и порой наклоняла голову в разные стороны. — В нашей ситуации просто необходимы его гениальные мозги, чтобы не облажаться еще больше. — И когда? — Не знаю. Надо подумать, — еще пару минут Нана смотрела на рисунок, а потом, удовлетворившись результатом, протянула блокнот подруге, чтобы она тоже оценила и, если что, подправила уже на свое усмотрение. — А стена Мария? — осмотрев рисунок и поняв, что тот теперь точно почти закончен, Ванда посмотрела на подругу, замечая дилемму на ее лице, сомнения и нервозность. Все было напоказ, пока сама Ванда старалась тренировать свою сдержанность, хотя чувствовала, как внутри ее всю трясет. — Колоссальный и Бронированный, Ви, — мрачно произнесла девушка и Блэк уловила ее многозначительный посыл. Да, тут они точно ничего сделать не смогут, как ни прискорбно. Попытаться предупредить? Но это будет выглядеть словно крики типичных городских сумасшедших о скором «судном дне». Все только у висков покрутят. Даже если они расскажут Эрвину обо всем до падения Сигансины. Вряд ли и ему кто-то поверит, если он попытается что-то сделать со своей стороны. А скрытно действовать явно не вариант. Скрытность уж точно никого не спасет. У них еще не было достаточного кредита доверия, чтобы можно было слепо довериться простым словам двух рядовых девчонок. Поэтому, к сожалению, с падением стены Мария они уж точно не могли ничего сделать. И, наверное, потому, что это событие было поворотной точкой не просто в жизни одного человека, а всего человечества. Что, наверное, должно произойти, чтобы народ прозрел и понял, что нельзя вечно жить в заточении, уповая на надежность каких-то каменных глыб, как бы жестоко это ни звучало. Ведь мирные жители ни в чем не виноваты. Не говоря уже о том, что ту вину, что им вменяют марлийцы только за факт их существования — несправедлива. Тем более, что здесь даже никто слыхом не слыхивал о том, что где-то за морем их ненавидят как расу. Да что там? Тут народ даже о наличии самого моря сомневается. И в чем смысл тогда? Просто в слепой ненависти ради ненависти, которая в итоге приведет к массовому геноциду? Интересно, зная о том, что их ждет в будущем, хоть кто-то поменял бы свое мнение так, чтобы избежать ужасающего исхода? Или все равно продолжили бы гнуть свою линию с упорством стада баранов?       Конечно, ясно как день, что веками сложившуюся идеологию непросто переупрямить. Нации, буквально взращенные на страхе и ненависти, не изменятся по щелчку. Однако ни один из вариантов будущего не был однозначно правильным. Наверняка есть и другие варианты, кроме «геноцида» и «легкой смерти», только мало кто пытался их отыскать.       Да и вообще, мало кто пытается сделать хоть что-то. А люди, как известно — сами источник своих бед. Эта проблема, кажется, существует в любом мире, указывая на то, что так устроена Жизнь в принципе. — Слышала, сегодня будет какая-то посиделка в столовой. Пойдешь? — Ванда посмотрела на подругу, хотя и без слов по ее нахмуренным бровям уже поняла ответ. — Сходи. — Мне там нечего делать, — пожала плечами Смит. — Ну, да, лучше слушать мои стенания и оркестр из назальных, горловых и легочно-бронхиальных инструментов, — выдав эту фразу, девушка как по заказу разразилась жутким мокрым кашлем. Нана каждый раз морщилась, когда слышала его, потому что знала, насколько это неприятное ощущение, и сочувствовала подруге, у которой вообще с детства был слабый иммунитет. Смит помнила, как та болела порой по месяцу, когда они учились. Хотя Ванда любила шутить, что это была аллергия на школу. А поскольку после выпуска болеть она стала гораздо реже, об этом невольно задумываешься. — Да что мне там делать? — Отвлекаться.       Нана фыркнула, закатила глаза и, скрестив руки, откинулась на спинку стула. — Эрика с собой возьми, а то будет угрюмо торчать в казарме с книжкой или, перетряхивая от пыли УПМ, разбирать его по винтикам. — У него ночное дежурство у ворот. — Скукота, — протянула Ванда, шмыгнув носом. — Выходит, у меня нет причин идти, — развела руками блондинка, победно улыбаясь. Ванда же открыла рот, чтобы что-то сказать. — Предупреждая вопрос, скажу, что Ханджи все еще погребена под толщей отчетности по миссии, с Алексом мы не так прям общаемся, Петра отпросилась домой, а Оруо страдает без Петры, так что сейчас он ходячий кусок депрессухи, — Ванда непроизвольно хмыкнула. — Моблит, ясное дело, погребен под бумажками вместе с Ханджи. А больше мы ни с кем не контактируем, — пожала плечами Нана, с ухмылкой замечая, как надулась Ванда. — Так что, больнуха, я вся твоя на сегодня.       Блэк хотела как-то возразить, и это было видно по ее напряженному лицу, но явно не находила аргументов. Да и болезнь, похоже, замедляла работу мозга, так что брюнетка вскоре сдалась. Поэтому дальше они завели непринужденную беседу, болтая на отвлеченные темы. Разговор прерывался только кашлем, сморканием и болезненными стонами. Ближе к вечеру Нана помогла подруге дойти до уборной и душа, а после принесла воды, чтобы та выпила необходимые лекарства. Этот процесс доктор уже не контролировал, как прежде, поняв, что девушка вполне справляется сама, запомнив дозировки, время приема и последовательность. — Спой что-нибудь, — попросила Ванда, устроившись на кровати поудобнее. Она сразу сказала, что после лекарств ее вырубит в течение часа. К вечеру у нее все еще поднималась температура. Нана и сейчас коснулась ее лба, чтобы убедиться в этом. — Есть пожелания? — Душевненькое что-нибудь, — Ванда повернулась на бок, лицом к подруге, и накрылась одеялом. Только после ночных лекарств Блэк могла так ложиться, так как обезболивающее принималось перед сном, чтобы не мучиться ночью от жуткого дискомфорта в области ребер. Она была бледная, под глазами залегли тени, губы потрескались и были такими же тусклыми, как и все лицо. От такого вида подруги Нана чисто физически ощущала сожаление, тревогу и тоску. Ведь всегда тяжело смотреть, как мучается близкий человек, даже если знаешь, что его жизни ничто не угрожает и это просто простуда и заживающие от трещин ребра. — Подождешь пять минут? — Ага.       Нана не стала тратить время и пулей вылетела из лазарета, а потом почти бегом помчалась до жилых корпусов. Вечером на территории штаба было не очень людно. Все солдаты уже разошлись по своим углам. Кто-то компаниями, кто-то парочками, а кто-то в одиночестве. И лишь дежурные были все еще при исполнении.       Нана забежала в женскую казарму и тут же залезла под свою кровать, откуда выудила большой мешок, в котором хранилась гитара, которую ей отдал Трой, явно сделавший это не без подсказки Ванды. Раньше это была гитара его отца, но тот уже давно ее не брал в руки, так что был не против пристроить инструмент. Потому подлатал, подкрасил, а на увольнительном Трой забрал гитару, чтобы подарить подруге на День Рождения. У инструкторов в кадетском корпусе тоже была старая гитара, явно пережившая не одно поколение, которую кадеты брали на время посиделок. Что помогло некоторым, включая Нану, научиться играть. Хотя в родном мире она тоже училась и гитара у нее была, но со временем девушка забросила это дело. В этом же мире навык игры на музыкальном инструменте помогал скрасить досуг. Особенно в армии.       Нана не обратила внимание на взгляды некоторых девушек, что отдыхали в казарме, когда выбегала в коридор, потом на улицу и снова в лазарет, закинув гитару на плечо, словно биту. — Не спишь? — слегка запыхавшись спросила она после того, как обтерла сапоги о мокрую тряпку у порога. — Еще нет, — Ванда лежала, обнимая край подушки. А когда подруга села на стул и водрузила гитару на колено, ее глаза сверкнули живым восторгом, как было всегда, когда она видела, как подруга играла. Сама Ванда не умела, как бы ни старалась научиться. Но когда пыталась, кадетам было очень весело наблюдать за ее усилиями.       Ванда поерзала на кровати, пока Нана настраивала гитару, и выглядела как нетерпеливый ребенок в ожидании сказки на ночь, что вызвало у Смит легкую, теплую улыбку. — Готова? — Так точно, капитан, — с улыбкой козырнула Ванда двумя пальцами у виска, как это делали в их мире. И тогда Нана начала играть легкую, ненавязчивую мелодию, после чего запела.       Голос у нее был мягким и в то же время мелодичным. Ванда бы сказала, что он больше подходил для романсов, чем для какого-нибудь тяжелого рока. Хотя некоторые песни схожего жанра у Наны хорошо получались. Не Рамштайн, конечно, но из репертуара Короля и Шута или Арии — вполне.       И сейчас Нана просто идеально попала под их общее настроение, даже с тематикой песни. Теперь казалось, что в лазарете стало так уютно, словно сидишь у камина, закутавшись в плед и смотришь на пляску огня, обнимая пушистого мурчащего котика. Не разжимай теплых рук, не опускай рук Мы справимся в новом году, мой друг Может, за этот год было много ошибок — не опускай рук Может быть, в новом станем счастливее? Ведь каждый шаг не туда — лишь способ сменить маршрут Не опускай рук, не разжимай теплых рук Не опускай рук Мы справимся в новом году, мой друг Не опускай рук Не отпускай моих рук Пусть было много ошибок И не быть нам большими И, может, не быть чуть мудрее и красивее Но в новом году, может быть, станем счастливее? В новом году Может, за этот год было много ошибок — не опускай рук Все твои страхи растают с рассветом И у каждого сердца есть дом, где его ждут…       Они обе чувствовали, что им нужны были эти слова. Каждое из них отдавалось в сердце теплом и в то же время немного болезненно. Как бывает, когда обрабатываешь рану: сперва больно, а потом приходит облегчение и понимание того, что со временем рана затянется. Да, возможно, останется шрам, но в итоге он станет лишь воспоминанием о том, что было когда-то.       Им нужны были слова, которые подарят надежду и хоть немного облегчат груз ответственности. Несмотря на то, что ждало их всех в будущем.       Ванда слегка всхлипнула, но уже не просто из-за насморка. На глаза навернулись слезы, которых она не стеснялась. Ведь эмоциям нужен был любой выход. Пусть было много ошибок И не быть нам большими И, может, не быть чуть мудрее и красивее Но в новом году, может быть, станем счастливее?       Когда последний аккорд был сыгран, на пару мгновений залегла тишина. Она была более легкой и теплой, чем прежде.       Неизвестно, кто из них первой протянул руку, но в итоге они сцепили пальцы в замок так крепко, как только могли. Не говоря ни слова, потому что и так все было понятно. Сейчас им нужно было почувствовать опору, связь и тепло родного человека, чтобы продолжать двигаться дальше. Что бы ни ждало их впереди, они знали, что обязаны преодолеть это вместе, как делали все это время.       Нана не отпускала руку Ванды до тех пор, пока ее не сморило и подруга не погрузилась в сон под действием лекарств, что случилось достаточно быстро. Слегка шмыгнув носом и потерев глаза, смахивая с ресниц соленую влагу, Нана еще пару минут просто сидела на месте, хотя знала, что ей уже нужно идти, но встать и прервать эту уютную атмосферу, все еще витающую между ними, казалось кощунством. Словно если она уйдет, то уже не сможет почувствовать того же спокойствия, как сейчас. А ведь в последнее время Нана не могла припомнить моментов, когда чувствовала бы себя так тепло после всего того, что им довелось пережить.       А сейчас ей не хотелось ни о чем думать или переживать. Также, как не хотелось задаваться вопросами: каков предел их прочности и в какой момент наступит точка невозврата?       Нана посмотрела на спящую Ванду, а потом убрала с ее лица волосы, которые касались носа и щекотали, из-за чего Блэк забавно им дергала. Не хотелось, чтобы она проснулась из-за приступа чихания, когда только-только заснула. — Прорвемся, — прошептала девушка и задула свечу на тумбочке рядом с кроватью, погружая небольшой пятачок лазарета в темноту. Перехватив гитару поудобнее, Нана тихонько поднялась и отодвинула стул в сторону. — Спокойной ночи, — Нана заметила, как Ванда пошевелила головой, словно кивнула в ответ. Это совпадение отозвалось улыбкой на лице блондинки, когда она уже направилась к выходу на цыпочках, чтобы громко не стучать сапогами. — Красивая песня.       От неожиданности Нана вскрикнула, выпуская из рук гитару и тут же зажимая рот руками, испугавшись, что может разбудить подругу, а у внезапного нарушителя покоя была хорошая реакция, так что он успел поймать инструмент за мгновение до того, как гитара с грохотом ударилась бы об пол. — Боже! Зачем так делать?! — громким шепотом произнесла девушка, почувствовав, как по ней прошла волна злости, негодования и все еще не ушедшего испуга. — Я… — Сколько можно?! Вы такой здоровенный, а передвигаетесь, как тень, и народ пугаете! Ну, что за фигня?! Как такое возможно вообще?! — продолжала возмущаться девушка на чистом адреналине, совсем позабыв, с кем говорит. А, тем временем, на нее сверху вниз смотрели крайне растерянные и по-мальчишески беспомощные голубые глаза, которые будто совсем не принадлежали лучшему командиру Разведкорпуса и ее непосредственному начальнику. — У меня аж сердце в пятки рухнуло! — Нана прижала руку к груди, стараясь отдышаться, но сердце буквально ударялось о грудную клетку, словно сабвуфер. — Я быстрее из-за Вас поседею, чем за пределами стен, — буркнула она, а потом приоткрыла дверь и заглянула внутрь, убедившись, что Ванда по-прежнему спит, свернувшись калачиком под одеялом и поджимая ноги к груди. — Замерзла, — Нана вздохнула, а потом вернулась обратно в лазарет и, взяв плед с полки шкафа, стоящего неподалеку, подошла к подруге, аккуратно накрывая ее, чтобы Ванда согрелась. И только убедившись, что теперь точно все в порядке, Нана будто почувствовала, как ее шибануло по темечку осознанием.       «Господи! Я наорала на Эрвина» — пронеслась паническая мысль в ее голове. Оборачиваться было страшно, но, к сожалению, это неизбежно. Она ведь не сможет закрыть глаза и просто пройти мимо него, типа, «если я тебя не вижу, то и ты меня не видишь». Так что, нервно поправив плед Ванды, лишь бы еще на мгновение оттянуть момент, блондинка развернулась. И вдруг поняла, что вместо испуга в ней появилась готовность рассмеяться от комичности картины, которую она увидела. Кажется, Эрвин был выбит из колеи не меньше нее самой. Потому что стоял в дверях, прижимая к себе ее гитару, и выглядел как-то по-детски растерянно: хлопал глазами и молчал. И не скажешь, будто сейчас перед ней стоял тот самый Эрвин Смит — непоколебимый будущий командующий Разведкорпуса.       И эта картина, немного нелепая, как ни странно привела ее в чувство. Хотя Нана ожидала почувствовать больше стыда и неловкости, но осталось только неожиданное умиление. — Эти недоразумения у меня уже скоро в печенках сидеть будут, — пробурчала Нана, вернувшись к дверям. Эрвин явно на автомате сделал шаг назад, выпуская девушку в коридор. Нана же вздохнула немного устало, хотя она и правда чувствовала легкое утомление. Но, скорее, моральное. Ей даже не хотелось интересоваться: какого лешего он тут делает в такое время? Тем более, что он вряд ли бы ответил. Начальство ведь не отчитывается перед подчиненными. Так что Нана просто приняла его присутствие как данность. — Могу я забрать инструмент, или вы с ним сроднились, командир? — именно низкой эмоциональной батарейкой Нана потом будет объяснять себе эту нелепую ситуацию, а пока… пофиг плюс пофиг. — Кхм… — Эрвин как будто только что начал обретать дар речи, прочистив горло. — Да, конечно, — он протянул девушке гитару, пока Нана пыталась понять — это игра света на его лице или он правда покраснел? В коридоре были зажжены керосиновые лампы, дающие теплый желто-оранжевый свет. — Спасибо, — Нана поборола желание прижать к себе гитару также, как это делал Эрвин мгновением ранее. Но это не контрабас, за которым можно легко спрятаться. — Прошу прощения, но извиняться я не буду. Вы меня напугали. — Но ты ведь только что извинилась, — слегка нахмурился мужчина. — Извинилась, но не за то, что накричала на вас, — пожала плечами девушка, чуть сжимая гриф гитары. Это простое действие помогало не потерять концентрацию, заземлиться, так сказать. — Извинилась за то, что не стала извиняться? — его губы тронула легкая улыбка, которую было видно даже в полумраке коридора. Морщинки на лбу тоже разгладились, а брови разъехались, сделав его лицо более приветливым.       Нана лишь пожала плечами в ответ, как бы говоря этим: «уж не обессудьте, командир». — Что ж, в таком случае, разрешите откланяться, — Нана чуть выпрямилась и стукнула пятками друг о друга. Отдать честь с гитарой в руках было неудобно, но вряд ли Эрвин стал бы ее за это журить. Сейчас ей просто хотелось уйти на свежий воздух. Так что вопрос был чисто формальным.       Вот только Нана совсем не ожидала, что услышит шаги рядом с собой уже через пару секунд, а высокая широкоплечая фигура командира нарисуется рядом. Что, если честно, было неловко. — У тебя красивый голос, — вдруг произнес Эрвин.       Нана поняла, что на самом деле вот сейчас ей стало неловко по-настоящему! — Кхм, спасибо, — произнесла она, глядя себе под ноги и радуясь тому, что уже вечер и на улице достаточно прохладно, чтобы можно было списать красные щеки на морозец, а также прикрыться волосами. Плюс утешала себя тем, что командир был на голову выше и чтобы увидеть выражение ее лица, ему пришлось бы достаточно ощутимо и заметно наклониться. Чего он точно делать не станет, а посему Нана была избавлена от возникновения еще большей неловкости. — У вас нет других родственников? — спросил вдруг командир. — А разве в личном деле об этом не написано? — Написано, просто…       Если бы Нана его не знала, то подумала бы, что он просто ищет предлог, чтобы завести неформальную беседу. Не как с солдатом и подчиненной, а как с обычным человеком. — Ты заботишься о ней, — Нана почувствовала его взгляд на себе, но предпочла сделать вид, что не заметила. Иначе точно провалится сквозь землю от неловкости. — А как иначе? — девушка слегка сжала гриф гитары. — Мы все, что есть друг у друга, — возможно, ей не стоило с ним откровенничать, но ей хотелось. Без какой-то особой на то причины. Потому что чувствовала доверие к этому человеку и не только потому, что знала его ранее как вымышленного персонажа, а потому что так чувствовала прямо сейчас, прожив здесь часть жизни и узнав о нем немного больше. — Почему вы пошли именно в разведку? — спросил Эрвин и вдруг притормозил посреди небольшой дорожки между корпусами. Рядом росли высокие кусты орешника, скрывающее окна, источающие теплый свет, а с другой стороны располагалось потонувшее во тьме поле для тренировок, которое в ближайшие пару месяцев будет редко использоваться по назначению из-за зимнего времени года. Почти все тренировки будут проходить теперь в помещении. — У тебя вообще был шанс пойти в Военную полицию, — Эрвин снова нахмурился. Казалось, над этими вопросами он думал и раньше. Вот только с чего вдруг? — Я, если честно, даже не думала, что попаду в десятку лучших. — Но ты попала. И пошла в Разведкорпус, хотя могла бы спокойно жить за внутренними стенами.       Нана стояла напротив него и пыталась понять: зачем он спрашивает? Складывалось ощущение, будто он пытался ее то ли отговорить от чего-то, то ли разгадать некую тайну. Но его мотивов Нана не улавливала. — Разве важно «почему», если я уже здесь? — Переводы в другие подразделения еще никто не отменял.       Нана в этот момент вздернула брови в чрезвычайном удивлении. Она совсем не ожидала услышать такие слова от Эрвина, который считал, что в Разведкорпусе каждый солдат на счету. — Если это был какой-то завуалированный намек, командир, то я сделаю вид, что не слышала этого, — Нана почувствовала, как внутри вспыхнула искра недовольства. И кажется, Эрвин почувствовал надвигающуюся в его сторону опасность, замечая ее враждебное замешательство. — Я вовсе не хотел принижать твои навыки или твой выбор. Я просто хочу понять: почему? — он смотрел на нее серьезно и выжидающе, отчего Нане стало казаться, словно он ее вовсе не отпустит, пока не получит ответы. — Многие кадеты, приходящие в разведку, либо наивны, либо глупы, либо вовсе неадекватны, — Нана еле сдержала улыбку на последнем критерии. — Первые романтизируют службу, мечтают о мнимой свободе за стенами и не воспринимают всерьез угрозу титанов, так как никогда с ними не сталкивались. Вторые рвутся стать героями, мечтая о подвигах, считая себя рыцарями без страха и упрека. А третьи, — Эрвин пару секунд помолчал, словно подбирал точное определение. — Не вписываются в рамки? — предположила девушка, встретив внимательный взгляд командира. — Не от мира сего? Люди, которые больше нигде не могут найти свое место. Для которых Разведкорпус стал смыслом жизни, домом, пристанищем, семьей. Если так, то, думаю, вы уже поняли, к какому типу относимся мы с Вандой, командир. Стоит ли мне продолжать? — Нана чуть склонила голову набок, мысленно наслаждаясь легкой растерянностью на его лице. Видимо, она попала в самую точку с этим описанием. Ведь про многих из разведки она могла сказать то, что сказала сейчас, с точностью в сто процентов. — Почему? — его голос был твердым и решительным в своем желании получить четко поставленный ответ. — Потому что это правильно. — И все? — он явно был удивлен. — А вы чего ожидали? Пафосной речи о долге, чести и патриотизме?       Эрвин усмехнулся и, кажется, сделал это неожиданно даже для самого себя, судя по тому, как отвел взгляд в сторону и чуть поджал губы. — И тебе не страшно перед лицом смерти? — Все мы там когда-нибудь будем, — пожала плечами девушка, снова уловив на себе удивленный взгляд командира. — Единственное, чего я боюсь… — Нана осеклась, подумав, что вот теперь уж точно стоит болтать поменьше. — Чего? — а вот Эрвин выглядел крайне заинтересованно и выжидающе. — Не успеть сделать то, что должна сделать. И не добиться того, чего хочу. — И чего же ты хочешь?       Нана пару мгновений думала, что ответить. — Вас… — Нана снова замешкалась на секунду, мысленно продолжая перебирать наиболее безопасные варианты, — это не должно волновать, командир, — на миг ей показалось, что Эрвин вздрогнул, а в его глазах мелькнуло что-то такое, что она не успела расшифровать. — Боюсь, свои желания и цели я хотела бы оставить при себе.       Мужчина вздохнул, но кивнул в знак согласия. Однако тень некого разочарования клубилась вокруг него легким мороком. И Нана даже думать не бралась о том, какие мысли крутятся сейчас в его голове. Наверняка мозги себе сломает, если хотя бы попытается.       И только после отбоя, лежа в кровати и прокручивая их странный разговор практически покадрово, Нана поняла, как прозвучала ее последняя фраза, повторив ее мысленно несколько раз. Особенно ярко звучало в контексте вопроса Эрвина первое сказанное ею слово. А ведь Нана даже не планировала вкладывать какой-то подтекст, который Эрвин вполне мог для себя отыскать, учитывая его повернутость на тайнах, что хранит в себе внешний мир.       «Кажется, неловкие ситуации рядом с ним скоро станут привычными» — подумала девушка, зарываясь носом в подушку и стараясь заснуть.       Пол под ногами дрожал и как-будто вибрировал. Слышался звон и странный гул, особенно возле окна. Как будто рядом едет крупногабаритная машина, вроде камаза, из-за чего окна противно дребезжали, а на уши давило. Но еще сильнее. И этот гул не прекращался. До тех пор, пока не прозвучал оглушительный грохот. За яркой вспышкой последовала боль. Ужасная, страшная и невыносимая. Но продлилась всего секунду, хотя казалось, будто это тянулось целую вечность….       Девушки проснулись одновременно, хотя и не знали этого, будучи в разных частях штаба. Нана упала с кровати, пытаясь отдышаться и ощущая появившийся из ниоткуда липкий холодный пот по всему телу, вкупе с дрожью. В груди сердце снова отбивало чечетку. А Ванде казалось, будто она горит заживо и теряет способность дышать, разразившись кашлем, не унимающимся до хрипоты и боли в легких.       Им обеим думалось, что они уже привыкли к кошмарам, но сейчас все было уж слишком реально. Реальнее прежнего, включая испытываемые ощущения и боль, протекающую раскаленной лавой по жилам и венам.