Глава 10. Победа или потеря.

Влад медленно открыл глаза, позволяя утреннему часу проникнуть в сознание. Несколько секунд он просто лежал, слушая тишину и ощущая тепло тела, всё ещё укутанного в одеяло рядом. Затем, выдохнув, он принял сидячее положение на кровати. Плечо снова ныло — слабое, но настойчивое напоминание о вчерашней вылазке. Он поморщился, разминая его, и машинально потянулся назад взглядом. На подушке, утопая в мягких складках простыни, спала Варя. Она лежала на боку, слегка поджав губы, будто бы во сне не соглашалась с чем-то. Концы длинных волос спутались, одна прядь щекотала её висок. Уголки губ парня невольно приподнялись. В памяти вспыхнули обрывки прошедшей ночи — губы, шёпот, дыхание, прикосновения... и вот сейчас такой мирный контраст. Он тихо поднялся, стараясь не разбудить её, и натянул штаны, вытягиваясь в полный рост. Как только рука потянулась за ремнем, то за спиной послышался лёгкий шорох. — Влад, ты куда? — раздался сонный голос. Он обернулся. Варя приподнялась, прижимая одеяло к груди. Её глаза были полуприкрыты, но в них уже светился живой интерес. — У Фила в палатке остались мои записи, — ответил он, застёгивая ремень. — Хочу забрать, пока этот идиот не решит сжечь их. Он поставил руки на пояс и посмотрел на неё с теплом. Было в этом взгляде что-то большее, чем просто привязанность, почти нежность, которую он редко себе позволял. — Ты как? Вопрос повис в воздухе, простой на вид, но с глубиной, понятной только им двоим. Он спрашивал не только о вчерашнем, но и о всём — её состоянии, страхах, утомлении. Шатенка мрачно пожала плечами. — В порядке? Он подошёл ближе, присел рядом на край кровати. Его ладонь легла ей на щёку, и она не отпрянула, наоборот немного наклонилась к нему. Тёплая, живая, настоящая. — Скоро всё закончится, — сказал он тихо. — Я обещаю тебе. И, не отводя взгляда, потянулся к ней за поцелуем. Оторвавшись от пухлых губ, Морок задержался всего на мгновение, большим пальцем он провёл по щеке Вари, ласково, будто оставляя невидимую метку прощания. В её взгляде мелькнула тень беспокойства, но он не дал ей времени заговорить — легко улыбнулся, отступил назад, накинул рубаху и, откинув полог шатра, вышел наружу. Холод ударил внезапно, как щелчок по лицу. Пронизывающий, утренний, с привкусом сырости и тревожного ожидания. Он вдохнул глубже, расправляя плечи, и вдруг заметил знакомую светловолосую фигуру, уверенно приближающуюся по мокрой траве. — Ты должен мне спасибо сказать, — с самодовольной ухмылкой бросил Филип, когда брюнет, не торопясь, подошёл к нему. — С чего вдруг? — в голосе Влада слышалась ирония, но глаза оставались сосредоточенными. — С того, что твою колючую любимицу искали её подруги, а она, между прочим, была в это время с тобой, я видел. Потому сказал им, что она занята, мол хочет побыть одна. Умно, да? Князев усмехнулся. — Иногда ты полезен, Черных. Спасибо. Они обменялись крепким хлопком ладоней — не просто жест, а молчаливое подтверждение старой, неоднозначной, но крепкой дружбы. Фил выпрямился, лукаво вскинув брови. — И как? — Я не собираюсь вдаваться в подробности, особенно тебе. Очередную песню про это напишешь или в своих байках упомянешь. — брюнет говорил серьёзно, без тени усмешки. — Чёрт с тобой, Князев. Ничего не узнать от тебя... значит, буду полагаться на интуицию, — вздохнул Фил, театрально закатив глаза. — Фил, — Голос Влада был предостерегающим. — Ладно, ладно. Сегодня по плану ловим "Птицу" в полночь? — Да. Черных замешкался, почесал затылок, и, будто между делом, добавил: — Кстати, так вышло, совершенно случайно, хотя признаюсь, я не вчитывался, просто... — Ты сжёг бумаги, — спокойно, но с холодком в голосе закончил за него Влад. Его лицо не дрогнуло, как будто это было ожидаемо. — Да… — Фил чуть прищурился. — Ветрова и впрямь хорошо на тебя действует. Парень вперил в него тяжёлый взгляд, подняв брови. — Ты же не забыл договор, приятель? Эти слова прозвучали как напоминание, как якорь, резко возвращающий к реальности. В лице брюнета что-то дрогнуло. Он отвёл взгляд, будто внезапно в груди стало тесно. "Как быть?" — этот вопрос снова поднялся в нём с новой силой. Варя — его идеал, его "та самая", та, что давно жила в его мечтах, но он слишком долго не позволял себе верить, что заслуживает её. Он чувствовал, как разум наполняется сомнениями, словно бурное море терзало его душу. "Почему я испытываю то, что не должен?" — спросил он себя. Ядвига ведь должна была позаботиться об этом… Парень знал, что должен разобраться в своих чувствах. Ощущения становились всё более навязчивыми, и он понимал, что не может просто игнорировать их. Это всё слишком важно, чтобы оставить без внимания — Это уже моя забота, — тихо сказал он, в полголоса, будто самому себе. — Саша проснулся? — Да. Подготавливает оружие заранее, — кивнул Фил, поправляя ремешок лютни за спиной. Слева, с дальнего конца поляны, раздался треск, а за ним раздражённое, почти звериное рычание Абрикосова. — Что ж, пойду помогу бедняге, ведь он без меня, как младенец, — Фил закатил глаза, поигрывая лютней, и, не спеша, зашагал в сторону шума, растворяясь в утреннем свете. Влад остался стоять. Его взгляд был устремлён в пустоту, но мысли метались где-то глубже, путаясь, сжимаясь в тугой узел. Он не мог позволить себе роскошь чувств, но сердце уже сделало выбор. Он медленно развернулся и пошёл прочь, к источникам в одиночестве, чтобы, возможно, в их горячей парящей тишине найти ответ, которого так отчаянно искал: как спасти собственную силу любви и остаться верным себе…?

***

Настал серый полудень. Ветер звучит глухо, как будто мир завёрнут в шерстяное одеяло из тумана и молчания. Солнце пряталось за молочной пеленой облаков, и свет, просачивающийся сквозь ткань неба, был блеклым, тусклым, как пыль на стекле. Всё вокруг казалось выцветшим: деревья, палатки, лица. Только дождь, едва различимый, похожий на дыхание, придавал пейзажу движение. Варя снова пришла в его палатку, ступая бесшумно, будто опасаясь потревожить покой внутри. Она толкнула полог, впуская в помещение запах сырости и травы, и сразу поняла — Влада нет. Всё было на своих местах, но комната чувствовалась пустой. Не по вещам, по воздуху. Он стоял недвижно, пропитанный его отсутствием. Она подошла к столу. Его стол всегда был загромождён бумагами, чернильницами, тонкими перьями, ссохшимися травами. Теперь же внимание привлёк один-единственный лист. Ровно положенный, на нём — знакомые руны, вытянутые, строгие. Шатенка провела пальцами по линиям, не читая, а чувствуя. Чернила уже высохли, но подушечки пальцев отзывались лёгким покалыванием. В этот момент она ощутила, как за её спиной что-то меняется, движение воздуха, почти неслышный шаг, и вот — сильные, знакомые руки охватывают её талию, мягко, но решительно, притягивая к себе. Тепло его тела ощущается через ткань, а дыхание касается её шеи. Девушка не вздрагивает, не отстраняется, оборачивается вполоборота, скользя взглядом по его лицу, и, почти не раздумывая, одаривает его коротким поцелуем. — Что это за руны? — спросила она негромко, чуть хрипло от этой тишины. — Значит, в собственную библиотеку редко заходим, да? — с ленивой усмешкой отвечает он, даже не меняя положения. Она прищурилась, недовольно, но без злости. Быстро, с лёгким озорством ущипнула его за шею, так, как знала, что он терпеть не может. Брюнет откинул голову назад, усмехнулся шире, и его хватка ослабла. Он опёрся одной рукой о край стола, продолжая смотреть на неё, но уже более серьёзно. — Это древний язык воронов, — сказал он наконец. — Подумал, пригодится в сегодняшней погоне за крылатым вредителем. Варя нахмурилась. Она не любила, когда он вот так насмешливо называл Корвина. Не из-за самого Корвина — из-за Маши. — Не нужно так, — сказала она тихо. — Он ведь родной человек Маши. Князев на мгновение замолчал. Его глаза потемнели, как небо перед грозой. — Разве человек считается родным, когда он разбивает чьё-то сердце? Он обернулся к ней, теперь полностью, его взгляд был прямым и твёрдым, почти обжигающим. Варя не отвела взгляда. Только её глаза сузились, и в них появилась тревожная мутность, будто в душе поднялся ил со дна. Брови сомкнулись, не от гнева, скорее, от боли, запоздалой и не до конца понятной. — Он не хотел ей причинить вреда, потому и бросил, — проговорила она с нажимом, но неуверенно. — Логично ведь... Парень чуть склонил голову. Его другая ладонь всё это время держала её за пальцы, бережно, почти рассеянно. Теперь он отпустил её. Варя почувствовала, как её ладонь стала холодной и вдруг, слишком быстро, слишком остро — развернулась и вышла. Он не стал звать её. Просто смотрел, как полог качнулся и замер, оставив после себя ощущение разрыва. Она шла, не разбирая дороги, не глядя под ноги. Ветер спутывал волосы, дождь — еле ощутимый, касался лица, но шатенка не замечала ни того, ни другого. Внутри неё жило что-то труднопонимаемое. Нечто большее, чем обида. Не злость и не страх. Скорее что-то, похожее на стыд. Стыд за то, что в ней самой вдруг родилось тёплое чувство к существу, которое, как она раньше думала, недостойно любви. Ведь Влад был прав: Корвин ушёл, не попрощавшись. Сломал в клочья сердце Маши , не оставив за собой ни слова, ни знака. Пропал, как будто чувств не было и вовсе. Но почему тогда ей самой хотелось защищать его? Почему это ощущение... будто сердце сжимается, едва о нём заговорят? Может, с другой стороны его можно понять. Он вовсе не стремился нанести ей боль. Признаваясь в своем уродливом обличии, он боялся разрушить их хрупкие отношения. Он не желал Маше зла, поэтому и исчез, словно призрак. И всё же, запутанно…

***

День угас, оставив после себя только скупую память в виде пепельного горизонта. Теперь луна висела высоко, одинокая и яркая, будто чужак, наблюдающий за происходящим с холодным безразличием. Часы приближали полночь. Время, когда воздух становится гуще, звуки резче, и каждое движение отзывается в теле странным напряжением. Сухая поляна под ногами потрескивала, усыпана серыми зёрнами пыли и опавших листьев. От зелени, казалось, остались лишь воспоминания, всё вокруг было бесцветным, вымытым. Ребята шли молча. Каждый держал оружие наготове, у всех разная привычка, разная форма хватки, но общий настрой. Тревога шла с ними рядом, как седьмой спутник. Варя шагала рядом с Машей и Алёной. Она не сказала ни слова за всю дорогу, казалось, и не собиралась. Её взгляд, хоть и направленный вперёд, всё время скользил, едва заметно, рефлекторно к широкой спине Влада, идущего впереди. Он был сосредоточен, почти отстранён. После их последнего разговора между ними нависло нечто тонкое, как паутина, но прочное, как канат. Ветрова не злилась, не обижалась. Просто… в ней жили две стороны. Одна — говорила, что это всё глупость, недоразумение, вспышка. Другая — упрямо тянула назад, не позволяя первой сделать шаг к извинению, потому что она не чувствовала вины. Она говорила правду. Позади шёл Фил, почти расслабленно, с типичной своей ленивой походкой. Рядом — Саша, внимательно скользящий взглядом по местности. Фил кивнул вперёд, указав пальцем: трава начинала сгущаться, пряча в себе тень, едва заметную, но глубокую. Там была пещера. Их цель. Князев не проронил ни слова за весь путь. Он лишь изредка проверял карту, поворачивая её в руках. Его глаза были спокойны, но в них стояла хмурая тусклость, усталость, сквозящая под слоем сосредоточенности. Он чувствовал взгляд. Он знал, чьи глаза смотрят ему в спину и хотя пытался это игнорировать, внутри росло понимание: он должен будет сказать, объяснить, убрать ту нить, которая зацепилась между ними, пока не переросла в узел. Наконец, они остановились. Что-то шевельнулось в темноте пещеры. Влад заметил движение первым — резкое, словно ветер толкнул ткань тени изнутри. Не сказав ни слова, он быстро подал знак рукой, и все, без суеты, но чётко, рассыпались за ближайшими деревьями. Тишина сгущалась, натянутая, как струна. — Ждём моего сигнала, — прошептал он, почти не слышно, но достаточно, чтобы все уловили смысл. Маша спряталась за широкое дерево, прислонившись щекой к шершавой коре. Ветер коснулся её лица, словно предупреждение. Она медленно повернула голову, и увидела. Часть крыла. Огромного, чёрного, слишком чёрного, чтобы быть просто тенью. Оно медленно расправлялось, словно чувствуя приближение. Остальное тело было скрыто глубоко в пещере, но Маше этого хватило. Ком встал в горле, она сглотнула, не дыша. Там, внутри, был он. Он, кого она продолжала любить, несмотря на всё. Несмотря на молчание, несмотря на страх, несмотря на то, что никто из них не видел его с тех пор, как он исчез, оставив за собой только пустое небо. И теперь она увидит его настоящего. Его облик, о котором он так боялся сказать, то, от чего он бежал. Из тьмы пещеры вынырнуло второе крыло — массивное, покрытое плотным глянцевым пером, которое местами казалось обугленным, словно оно пережило пожар, за ним показалось и всё существо. Корвин вышел на свет. Он не тот, кого они знали, а нечто гораздо более древнее, дикое, исконное. Чудовище поднялось в полный рост, и даже воздух будто сжался от его присутствия. Фигура была устрашающей: два гигантских крыла, которые, расправляясь, закрывали собой звёзды; длинный, перистый хвост, по форме напоминающий павлиний, но с металлическим отливом, почти живой, извивающийся в такт дыханию. Клюв — острый, загнутый, как у хищной птицы, но в нём таилась нечеловеческая жестокость. Пасть, когда она открылась, оказалась наполнена двумя рядами зубов — слишком много для птицы, слишком много для человека. Чёрные, устрашающие задние лапы впивались когтями в землю, будто держали его от того, чтобы не сорваться в небо. Всё в нём было чуждым, пугающим… всё, кроме глаз. Бирюзовые. Прежние. Его глаза. — Корвин… — едва слышно выдохнула Маша, прижимая ладонь ко рту. В ней было столько боли и узнавания, что воздух дрогнул. Существо резко дёрнулось, словно услышало шорох, едва уловимый, но опасный. Его голова вскинулась, и он зарычал — гортанно, яростно, с силой, будто вся его грудная клетка превратилась в резонатор. Этот рёв слился с нечеловеческим криком — пронзительным, вибрирующим, от которого заложило уши. Деревья задрожали, а трава приникла к земле, словно и сама пыталась исчезнуть. Он расправил крылья, готовясь взмыть в небо, но голос остановил его. — Корвин! Маша выскочила из-за дерева. Её шаги были быстрыми, но неуверенными. Преодолев короткое расстояние, она остановилась перед ним — хрупкая фигура в очках против чудовищной тени, перекрывающей небо. Варя, затаив дыхание, вцепилась в ветку дерева, не в силах пошевелиться. Она прикусила губу, тело невольно подалось вперёд — каждый её инстинкт кричал: останови её! Но она не двигалась. — Ты узнаёшь меня? — голос Маши дрожал, но звучал искренне. Она сглотнула, и на миг Корвин замер. Птицеобразная голова дёрнулась вбок, затем в другую сторону, он рассматривал её, будто боролся с чем-то внутри. Лёгкие рывки шеи, дрожь в крыльях, дыхание… всё выдавало замешательство. — Это я… твоя Маша. Её пальцы бледные, дрожащие потянулись вверх. Она будто касалась воздуха между ними, как невидимой преграды. В этот момент Варя не выдержала. — Маша! — крикнула она и кинулась к подруге. Корвин, не ожидавший такого поворота, взревел. Громче, яростнее, будто его голос раскалывал землю. Все инстинктивно закрыли уши, крик бил по сознанию, заставляя мозг вибрировать. Когда когтистая лапа метнулась вперёд, Варя схватила Машу за руку и потянула назад. — Варя, сюда! — закричал Влад, натягивая лук. В его руках была чёрная стрела — глухо поблёскивающая в ночи. С другой стороны выскочил Саша — огненная стрела сорвалась с тетивы, пронзая ночь. Она попала прямо под крыло Корвина, и он издал невообразимый вопль. Существо дёрнулось, хвост метнулся вбок, острые концы ударили Варю и Машу, швырнув их на каменистую стену пещеры. Они рухнули, сбитые с ног, воздух вырвался из лёгких. Алёна метнула стрелу, но промахнулась. Корвин, будто посмеялся: хриплый, прерывистый звук, почти похожий на смех. Он резко рванулся назад и, расправив крыло, схватил обеих девушек, одною лапой, с силой, сжав тела. Варя вскрикнула. Маша ударила кулаком по когтю, безуспешно. Обе боролись, но хватка была чудовищной. Цветкова, собравшись, вызвала лианы — они обвили шею существа, но он не падал. Он лишь рывком дёрнул головой, и лианы треснули. Варя пыталась использовать магию, отблески света вспыхивали в её ладонях, но быстро гасли. Силы уходили слишком быстро. Она задыхалась, ослабевала на глазах. Корвин сжал Машу ещё сильнее и, она закричала, грудь сжалась, зрение потемнело. Влад, видя происходящее, закрыл один глаз и прицелился. Саша снова отвлёк существо, крикнув и метнув камень, зажжённый заклинанием с помощью Алены. В этот момент короткий, как вдох — охотник выпустил стрелу. Чёрная стрела рассекла воздух и вонзилась в живот существа. Глухой, мясистый удар и всё замерло. Корвин взревел. На этот раз неугрожающе, больно. Взвизгнув, он инстинктивно отдёрнул лапу. Варя и Маша выскользнули, но коготь всё же задел её. Царевна вскрикнула — багровая полоска рассекла ключицу, кровь моментально залила ткань. Она рухнула, прижимая руку к ране. Корвин, пошатнувшись, сделал шаг назад. Крылья беспорядочно били воздух. Затем он рухнул, тяжело, с глухим грохотом, от которого сотряслись камни. Рёв, прежде полный ярости и боли, постепенно угасал. Он словно выдыхался, становился всё тише, ломался, дрожащим эхом разбивался о деревья, пока не слился с другим звуком — истощённым, почти человеческим криком. Этот крик был отчаянным, надломленным, как будто изнутри самого существа вырывалось то, что оно больше не в силах было удерживать. И тогда чудовище стало меняться. На глазах быстро, судорожно, перья потускнели, начали исчезать, будто растворяясь в воздухе. Крылья втянулись внутрь, обнажив плечи, кожу, дрожащие лопатки. Хвост дёрнулся один последний раз, а затем исчез, как тень, растворённая светом луны. Нечеловеческие лапы начали сжиматься, кости хрустнули, когти исчезли, кожа побледнела, потянулась, сменила оттенок. Остался только человек. Молодой, худощавый, со всклокоченными тёмными волосами, с телом, покрытым испариной и ссадинами. Корвин... Он лежал на боку, полуобнажённый, измождённый, будто пройдя сквозь муку и пламя. Его плечи вздрагивали от неровного дыхания, глаза были закрыты, но лицо… оно было мирным. Почти детским в своей уязвимости. — Варечка, ты ранена… — дрожащим голосом прошептала Алёна, присев рядом с подругой. Аккуратно она усадила её у основания дерева, прислонив к коре, чтобы Варя не упала. Алёна пыталась остановить кровь своей ладонью, затем тканью от своего рукава, но рана была глубока, и кровь продолжала сочиться сквозь пальцы. Её собственные руки дрожали, и страх был написан на лице. Она оглянулась. Сзади с хрустом веток прибежал Влад. Он был растрёпан, на лбу тонкая царапина, губы плотно сжаты. Без слов он сбросил кожаную куртку, резким движением оторвал подол рубахи, скрытой под ней, и опустился на колени рядом. Плотно прижал ткань к ране, завязывая узел под ключицей. Его пальцы были ловкими, но грубость в движениях выдавала — он зол. На себя, на всё это. — Терпи, — коротко сказал он, не глядя в Варю, но его голос был тише, чем обычно. Девушка была сильно ранена, и её состояние требовало немедленной госпитализации. В то время как она закрыла глаза, на охотника давила тревога, словно весомая тень. Время поджимает, а беспокойно стучало в голове. Маша, дрожа, встала на ноги с помощью Фила и Саши, которые подхватили её под руки. Всё вокруг казалось размытым, как будто реальность отступила, и осталась только тишина после шторма. Она с трудом дышала, грудь болела от удара, но её глаза смотрели только в одну сторону — вправо, туда, где на траве лежал парень с длинной челкой. Голый, беззащитный, его тело было измождённым, местами, в порезах и синяках, в ссадинах от когтей, возможно, собственных. Он лежал неподвижно, будто сломанный. Маша поправила очки, жест, привычный, механический, будто он должен вернуть ей чёткость. Затем, не задумываясь, она побежала к нему. Ступни скользили по траве, сердце колотилось, будто хотело выбить дверь между телом и разумом. Она опустилась на колени рядом с ним, осторожно подняла его голову, прижимая к груди. Его волосы были мокрыми, прилипали к её пальцам. — Корвин… — прошептала она, будто только теперь осознавая, что он здесь, настоящий, живой, пусть и в изломанном теле. Он не открыл глаз, но его дыхание стало спокойнее. Она сняла с себя длинный тёмный тренч, что был слегка прожжённый на рукаве, запачканный в грязи и укрыла им его тело, стараясь не смотреть на раны. Её губы дрожали, а в уголках глаз скапливались слёзы, сдерживаемые на пределе. — Всё хорошо, — шептала она, не зная, слышит ли он. — Я с тобой. Всё хорошо…

***

Лес всё ещё шумел — мягко, приглушённо, будто шептал сам себе сквозь тонкие ветви. Этот звук — не буря, не гроза, а что-то странно убаюкивающее и тревожное одновременно. Ветер тянулся между соснами, цеплялся за сухие листья, рвался в клочьях паутины и развевал уставшие пологие травы, будто время здесь замедлилось и само природа чувствовала чужую боль. Влад стоял у входа в палатку, ни на что не реагируя. Его глаза, цвета ледяного утреннего неба, были устремлены в пустоту. Ни один мускул на лице не дрогнул, но внутри всё сжималось. В груди тупая тяжесть, на висках глухой пульс, в голове гул, похожий на раскаты далёкого грома. Рядом тихо шуршала хвоя, хрустела под ногами невидимая жизнь, но всё это было фоном для его ожидания — долгого, мучительного. Он не дышал или забыл, как это делать. Из шатра раздался лёгкий звук, как будто кто-то передвинул медный котелок. Брюнет вздрогнул, поднял голову. Полог раздвинулся, и вышла Ядвига Петровна. Рыжие волосы распущены, в свете угасающего дня они пылали. Её одежда, простая и будто вытканная из леса, сливалась с окружающим — тёмные штаны, вязанный болотного цвета свитер, завязанный на узел. Камни на её шее блестели приглушённо, будто впитали в себя свет костров и слёзы мертвых. На руках десятки браслетов и фенечек, каждая из которых звенела своим особым колоколом. — Как она? — выдохнул Влад, и голос его прозвучал, как хруст стекла в тишине. — Слаба, — ведьма не стала лгать. — Но я сделала всё возможное, чтобы она поскорее почувствовала былые силы. Она должна очнуться, если захочешь навестить... — Ядвига, — он шагнул ближе, голос его дрогнул, но взгляд остался твёрдым. — Для чего ты оставила мне чувство, которым запрещено владеть? — Неужто, речь идет о любви, мой дорогой? — усмехнулась она, переставив таз в другую руку. — Она запретна только для тех, кто боится её. Я оставила тебе не слабость, Влад. Я оставила тебе искру. — Но ведь договор... — Ты молод. И глупо было бы вырывать из тебя то, что делает тебя живым, — спокойно ответила она. — Я забрала лишь то, что должна была, а остальное… оставила. Потому что ты не машина. И если однажды ты решишь связать себя с княжной — никто не узнает, поверь мне. Охотники, старшие, совет — они смотрят, но не всегда видят, но я вижу и понимаю. Он замер. Её слова звучали неправдоподобно точно, словно она вытащила их из его головы. Он не знал, что сказать, с чего начать, как объяснить, что никто, никто не должен узнать о нём и Варе. Ядвига чуть наклонилась, её голос стал мягче: — Иди, она нуждается в тебе. Князеву не нужно было повторять. Он раздвинул полог и шагнул внутрь. Ткань палатки, натянутая на деревянные шесты, дышала влажным теплом. Пахло травами, кровью и медом. Свет от слабого светильника мягко разливался по пространству, окрашивая всё в охристые, туманные цвета. Варя лежала под покрывалом, бледная, но такая родная. Её волосы разметались по подушке, глаза закрыты, дыхание едва слышно. Он сел рядом, стараясь не нарушить её покой. Он протянул руку, коснулся её ладони. Тёплая. Живая. — Влад… — прошептала она, и его сердце сорвалось с места. — Я здесь, я рядом, — прошептал он в ответ, прижав её ладонь к щеке. — Спасибо… — выдохнула Варя. — За что? — Ты решил помочь мне с самого начала. Ты рисковал своей жизнью ради меня. Ты был рядом, даже когда было страшно, когда мог бы уйти. Он посмотрел на неё, не отводя взгляда. — Я бы пошёл с тобой хоть в самую тьму, если бы ты попросила, и не потому, что должен. Потому что иначе не могу. Она улыбнулась — еле заметно. В её фиолетовых глазах дрожали отблески огня и отражения той, другой стороны. Усталость и тепло сплелись в них в неразрывную ткань. Он замолчал, но внутри всё звенело, как натянутая струна. Он чувствовал, что должен сказать. Сейчас. Именно сейчас. — Варя, — он запнулся, набрал воздух, голос предательски дрогнул. — Я люблю тебя. Она тихо усмехнулась, веки дрогнули. Снова закрылись. — И я тебя люблю, Влад. Безумно. Голос её был почти сном, и он стал сном. Парень наклонился и поцеловал её ладонь, ту самую, которую держал всё это время. Остался рядом. Молча. Охраняя её дыхание, её покой. Он не знал, сколько пройдёт времени, но это больше не имело значения. С каждым касанием, они впитывали в себя уверенность, что теперь не придётся снова бороться с одиночеством. Ведь, возможно, настоящее счастье — это не грандиозные события или победы. Оно в том, чтобы быть рядом, когда тот, кто тебе дорог, нуждается в тебе больше всего. И в этот момент, среди тени деревьев и далёких звуков, они почувствовали: да, теперь всё будет иначе. Всё будет хорошо.

Ведь так…?