Глава 9. Пульс на грани.

Влад стоял над всеми, как статуя. Его руки были крепко скрещены на груди, а взгляд хмур, будто тяжесть недавних раздумий вновь лезли в голову. Сердце билось неровно, будто каждое сокращение было отголоском того самого рыка, что разорвал вечернюю тишину несколько дней назад. Вокруг костра царила почти сакральная тишина. Треск сухих веток в пламени был единственным звуком, разбавляющим напряжённую атмосферу. Лица ребят были освещены оранжевыми отблесками, и каждый взгляд был прикован к брюнету. Он обошёл всех глазами — внимательно, будто проверяя, кто готов услышать то, что он собирался сказать. Его голос был ровным, как прочный стальной меч. — Я знаю, кто стоит за убийствами драконов, — начал он. Ребята не перебивали. Никто не шевельнулся. Даже пламя, казалось, затихло. — Пожалуй, начну с того, что совсем недавно мы с Варей слышали рев, когда на Алену напали. Не обычный, звериный, но для меня он был слишком знаком. Я слышал его раньше, когда охотился на тварей, которые не должны были существовать, а именно оборотни. Не все из них похожи на легенды, некоторые теряют контроль, а некоторые — наоборот, обретают в этом звере себя, — Он провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть не только усталость, но и воспоминания. — Эти существа охотятся не потому, что голодны. Они охотятся, потому что внутри них сидит проклятие или инстинкт, та же магия — древняя, искажённая. Возможно, они даже не понимают, что делают, но они рвут, уничтожают, разрывают всех, кто несёт в себе хоть частицу магии. Полукровок, драконов, даже своих. Маша побледнела. Варя сидела с прямой спиной, как струна. Влад продолжал, будто его голос уже не принадлежал ему. — Несколько лет тому назад я видел, как один из них обращался. Это был парень: высокий, худощавый, с длинной тёмной чёлкой, что закрывала половину лица. Глаза у него были необыкновенно бирюзового оттенка — единственное, что я смог четко подметить. Он рвал человека на части с такой яростью, будто мстил всему миру, а потом… тот рев, и этот крик — человеческий, вырывающийся сквозь звериный гортанный рёв. Маша резко втянула воздух. Её пальцы сжались в кулаки, а глаза дрогнули. — Судя по описанию… — Варя повернулась к стоявшему парню. — Это Корвин. Влад нахмурился. — Корвин? — Всё сходится. В новостях писали, что его отец исчез, бесследно. Если это правда, выходит, он его убил? Но зачем? Почему? А как же Маша? — Алена выстрелила вопросами, как автомат, сама не зная, чего боится больше — ответа или молчания. Марья сидела, не двигаясь. Её губы задрожали, и она прошептала: — Нет, этого не может быть… это не он. Варя мягко, почти незаметно, обняла её. Маша не сопротивлялась. Она была, будто пустая оболочка, внутри которой всё рухнуло. Царевна чувствовала, как по её спине пробегал холод — от боли подруги, от неопределённости, от страха. — Неважно, кто он, — проговорил Влад. — Главное его найти и избавить от проклятия, в худшем случае, — убить. Я абсолютно уверен, что ко всему причастен он. Я чувствую его присутствие где-то рядом. Фил тяжело поднялся с земли, отряхивая штаны. — Завтра разберёмся. Сейчас нам надо отдохнуть, на такую голову проблематично думать. — Хоть раз что-то дельное сказал, Фил, — Саша тоже поднялся, зевая. — А ты зря меня недооцениваешь, Абрикосик, — Фил усмехнулся и ткнул Сашу в нос. Тот закатил глаза, а Алена слабо улыбнулась, едва заметно, как остаточный свет после захода солнца. Влад не двигался. Он наблюдал за всеми из-под тени, потом медленно посмотрел на Варю, которая гладила Цветкову по спине. Маша дрожала, будто её тело не принадлежало ей. — Мы о ней позаботимся, — сказала шатенка тихо, не поворачивая головы. Князев кивнул и скрылся в темноте. Маша опустилась ниже, прижавшись ладонями к земле. Она тяжело дышала, будто воздух не проходил в лёгкие. — Почему… почему он мне не сказал? — шептала она сквозь всхлипы. — Это моя вина, я должна была понять... — Ты не виновата, — Варя шептала ей в волосы, стискивая её макушку, как будто могла силой рук собрать по осколкам мир чародейки. — Дыши глубже, Машенька, — Алена опустилась рядом, положив голову на дрожащие плечи подруги. Они сидели так — молча, рядом, грея друг друга теплом, которого едва хватало. Костёр догорал, и первый свет медленно прокрадывался сквозь ветви деревьев. Утро встретило их горьким молчанием.

***

Тишина повисла в шатре, словно тяжелый, пропитанный гарью воздух после ночного костра. Только слабое потрескивание масляной лампы в углу да тихий шелест ветра за тканевыми стенами напоминали о жизни вне этого замкнутого мира, где трое парней сидели, каждый в своих думах. Фил, развалившийся на кровати, водил пальцем по выпуклости пуговицы на кофтане, чуть нахмурившись — он не любил неопределённость, не любил ловить тени, особенно если эти тени могли вцепиться когтями в горло, но он не сказал ничего. Только его взгляд временами затуманивался, словно он вспоминал нечто — может, ту ночь в старом доме с призраком, может, что-то куда более личное. Влад, стоявший спиной к ним у выхода, приподнял полог шатра и всмотрелся в серое утреннее небо. Его пальцы продолжали постукивать по поясу, отмеряя какой-то внутренний ритм, ритм расчетов, вероятностей и беспокойства. Он не показывал это, но внутри всё жгло. Саша, всё ещё сидевший рядом с Филом, казался отрешённым. Он не шевелился, лишь глаза изредка моргали, будто бы он наблюдал какую-то картину перед собой, невидимую для остальных. Может, он и правда видел этого самого оборотня, его силуэт, неровно расплывшийся в ночной дымке. Он ведь всегда был самым чувствительным из них, хоть и не признавал этого. Руки его сжались на коленях, а голос оставался в тишине. — Если он в облике проклятой птицы, — начал Влад снова, не оборачиваясь, — то его глаза всё равно будут человеческими. Помните, что я говорил? Глаза — последнее, что не меняется. Это их слабость. Их и наше преимущество. Он наконец отпустил полог и повернулся, его силуэт отбрасывал длинную тень в тусклом свете лампы.  — Мы возьмём черную стрелу и снадобье. Я попрошу Машу сварить его к вечеру, думаю, она согласится. Фил приподнялся на локте. — Если ещё будет в состоянии говорить, — тихо буркнул он. — Она же чуть не упала в обморок от одной только новости. Саша поднял голову в его сторону. Его голос прозвучал неожиданно твердо: — Она справится. Мы все должны. Брюнет кивнул. Неслышно, но уверенно. — Тогда завтра — в полночь, берлога у северной тропы. Корвин там, я уверен. Мы не будем ждать, пока он сам придёт. Шатёр будто сжался от этой фразы. Решение принято.

***

Маша, нервно сжав руки в кулаки, ходила взад-вперед, словно хищная птица в клетке. Её лицо было мрачным, в глазах застыл блеск тревоги, а губы шевелились, будто она спорила с самой собой. Варя с Аленой стояли у входа, не решаясь прервать её мысли, наблюдая, как подруга буквально рассыпается на их глазах. Недосып давал о себе знать. — Оставьте меня, пожалуйста, — глухо выдохнула Цветкова, даже не взглянув на них. Голос её был как трещина на стекле — сдержанный, но готовый лопнуть. Варя взглянула на Аленку, та молча кивнула, и вскоре обе девушки покинули свой шатер. Ветер встречал их с той же сыростью, что и все последние дни: сырость в одежде, сырость в воздухе, сырость в сердцах. Ветрова не стала далеко уходить, её ноги сами понесли к ручью, туда, где всё казалось немного тише, немного проще. Теплые источники, клубясь паром, размывали очертания мира, будто между реальностью и мечтой стелилось полотно из лёгкой дымки. Она расслабленно уселась на гладкий камень. Рядом журчала вода, отражая блеклое небо, как зеркало чужих переживаний. Царевна смотрела в поток, глаза её почти не моргали — только грудь едва заметно поднималась в ритме дыхания. Сколько можно жить в напряжении…? Это невыносимо терпеть. Девушка не услышала, как сзади подошла Алена. Рыжеволосая появилась как тень, беззвучно, и уселась рядом, подтянув колени к груди, будто стараясь стать меньше, незаметнее, но ближе. — Я подумала, тебе может понадобиться компания и может, поговорить? — тихо сказала она, глядя на уставшую подругу. Варя кивнула, но глаза не открыла. — Ты всегда чувствуешь, когда я хочу говорить? — её голос был почти беззвучным, рассыпающимся в тумане. — Нет, — Алена усмехнулась коротко, почти печально. — Но я знаю, каково это — держать всё в себе. У нас обоих есть тени за спиной. Варя промолчала. Её сердце чуть дернулось, будто слова коснулись чего-то глубоко внутри. От горячего пара в голове стало немного легче, мысли перестали свербить и тогда, будто в этом странном молчании нашлась нужная нить, она прошептала, открывая глаза: — Ты видела здесь белого оленя? — Да, — кивнула Рыжова. — Владик говорит, что он приносит удачу тому, кто его увидит. Надеюсь, это правда. — Удачу… в каком смысле? — Не знаю, — рыжеволосая пожала плечами. — Наверное, ту, о которой ты мечтаешь больше всего. — А чего бы ты хотела? Алена опустила голову, вдруг став тише. — Честно? — её голос был осторожен. — Хочу прожить спокойную жизнь с Сашей. Хочу научиться владеть своей магией, дабы не бояться самой себя. — А родители? — Желаю, чтобы они просто поняли меня и приняли мой выбор. Возможно, их можно понять, они ведь хотят меня защитить, даже если не понимают, как. — Аленка поджала губы, смотря на молчаливую шатенку. — А чего бы хотела ты, о великая царевна? Повисла короткая пауза. Варя сжалась немного, плечи её дрогнули. Она провела рукой по водолазке, словно прятала под ней щит. — Я… наверное, просто хочу, чтобы этот ад закончился. Не было боли, чтобы я могла жить в гармонии, без страхов, со своими драконами. — Только это? Ветрова прикусила губу. Долго молчала, но Алена ждала. Она не давила — просто смотрела, принимая молчание как часть разговора и только потом Варя выдохнула: — И хотела бы обрести семью. — С Владиком? — голос Алены был почти игривым, но с теплом. — Что? — Варя резко повернулась к ней, её лицо вспыхнуло от смущения. — Ты с ума сошла?! — А ты подумай, — Алена улыбалась по-чеширски. — Ваши взаимоотношения стали теплее, это действительно заметно, и я рада, что вы наконец нашли общий язык. Ты меняешься рядом с ним. Ты смущаешься от его слов, сдерживаешь улыбку, а глаза светятся ярче, когда он необыкновенно смотрит на тебя. Даже он — стал другим, когда рядом ты. Варя молчала и внимательно слушала чародейку, которая делилась своими знаниями о любви и магии. Каждое её слово словно накладывало на Варю невидимое заклинание, заставляя глубже задуматься о своих чувствах. В последнее время она действительно ощущала это тепло — такое неуловимое и трепетное, как в детстве, когда впервые влюбляешься и не знаешь, как с этим справиться. То, что когда-то казалось простым увлечением, теперь обретало новые краски. Воспоминания о Владе пробуждали в ней нежные чувства, но вместе с тем и страх. Она не могла избавиться от беспокойства: вдруг всё повторится? Вдруг её признание обернется очередной насмешкой или, что ещё хуже, издевкой, от которой сердце сжималось бы с такой силой, что становилось бы невыносимо больно? Сидя в тишине, она чувствовала, как её внутренний мир колебался между нежным желанием и страхом быть отвергнутой. Варя не знала, куда себя деть, когда он был рядом. Она терялась в своих мыслях, в которых давно уже не было места её привычной строгости и хладнокровию. Каждый раз, когда он появлялся, её сердце начинало биться чаще, а разум запутывался в противоречивых эмоциях. Она понимала, что хочет быть нежной рядом с ним, но как это сделать? Как позволить себе открыться, когда внутри так много сомнений? Она мечтала о том, чтобы стать ближе к нему, делиться своими мыслями и чувствами, но в тот же момент холодок страха сковывал её. — Хороший выбор, между прочим, — хихикнула Алена и слегка подтолкнула Варю локтем. — Не упусти такое золото. Это — твой белый олень. Закончив, она встала, отряхнулась от пыли и протянула руку подруге. Варя посмотрела на предложенную руку, а потом в глаза Алены. Там не было давления — только поддержка и вера. И она поняла. Да. Пришло время не только чувствовать — но и действовать.

***

Естественная всем ночь уже стояла, укрывая лес, как старое, потемневшее одеяло, запахшее с краёв ветром и сыростью. Тени вязались между деревьями, шептали свои сказки листве и шорохам. В этой тишине каждый шаг был как выдох на морозе — едва уловим, но бесконечно важен. Варя двигалась осторожно, будто ночь могла услышать её и разрушить хрупкую решимость. Дыхание её дрожало — не от страха, а от предчувствия. Она не боялась темноты, но боялась собственных слов. Руки крепко сжаты, ногти оставили болезненные, почти гематомные полумесяцы на коже — молчаливые свидетели внутреннего конфликта. Губы приоткрыты, будто она собиралась говорить и всё ещё не могла. В голове гудело, как отдалённый эфир старого радио, шум перекрывал мысли, не давал сосредоточиться. Она шла к нему. Медленно. Точно во сне, не зная — зачем. Сначала казалось, что всё просто: поговорить, рассказать, вывести чувства на свет, но с каждым шагом внутрь, к его шатру, мысли путались. Что, если он не поймёт? Или ещё хуже оттолкнёт, рассмеётся, оставит её в этом лесу не только физически, но и душой? Она почти молилась, чтобы этого не случилось. Искренне не хотела, чтобы он сделал ей больно. И вот она внутри. Тепло. Легкий аромат масла, древесины и пергамента витал в воздухе. Палатка казалась островом в ночи, живым, реальным. Варя замерла. Он сидел, спиной к ней, склонившись над столом. Его тёмные, смоляные волосы спадали на шею, рубаха — та самая, что ещё недавно касалась её кожи — мягко облегала плечи и спину, показывая, насколько он напряжён. Его плечи подрагивали от дыхания, от работы. Она сглотнула. Ноги будто шли сами, приближая её к нему, шаг за шагом. Брюнет не слышал или делал вид, что не слышит. Казалось, весь мир исчез для него, кроме шороха бумаги. Аметистовые глаза шатенки впитывали его образ. Всё было не так уж необычно, но в этой обычности пряталась буря. Её пальцы дрожали, будто не они решали, тянулись к его плечам, словно сами хотели сказать за неё то, что она не могла выразить словами. Кожа под её пальцами оказалась тёплой, почти горячей, словно хранила в себе остатки солнца, давно ушедшего за горизонт великой давности. Он вздрогнул не резко, нет — как зверь, к которому прикоснулись внезапно, но не враждебно. Варя не отдёрнула руки. Не позволила себе струсить. Он должен знать, должен почувствовать её дрожь, её желание, её страх… Пальцы скользнули чуть выше, к основанию шеи. Там, где тьма волос начинала расползаться по коже к вороту. Она не знала, зачем делает это, будто вела её не собственная воля. Влад замер, без единого движения. Только дыхание стало тише. И вдруг, совсем мягко, почти бесшумно — он взял её за запястье. — Варя, — его голос прозвучал так близко, что кожа на её шее покрылась мурашками. Брюнет знал, что это она, её запах он вычислит из тысячи. Она молчала. Губы снова приоткрылись, но ни один звук не смог прорваться наружу. Только глаза говорили за неё, раскрытые, горящие — не от стыда, не от вины, а от чего-то куда более опасного. Он медленно повернул голову. Через плечо Влад посмотрел прямо в её лицо — пристально, внимательно, будто хотел убедиться, что это действительно она стоит перед ним, а не наваждение, вызванное усталостью. Его ледяные глаза пробежались по ней, останавливаясь на каждой мелочи: на дрожащих пальцах, на дыхании, сбившемся от внутреннего волнения, на губах, что то ли хотели сказать, то ли — молчать. Брови его чуть сошлись. — Что ты делаешь? — голос его прозвучал низко, почти интимно, с хрипотцой, от которой по спине Вари прошлись мурашки. Они не отрывали взглядов друг от друга. Голубые глаза парня будто искали ответ, пытаясь угадать: зачем она пришла? Чего хочет? Ветрова смотрела на него с той самой беззащитной искренностью, от которой сердце способно оступиться. Её взгляд сиял — не ярко, а глубоко, потаённо, как угли в ночном костре. Он уловил этот огонёк и будто отреагировал на него без слов, как зверь — на зов родственной души. Парень, не задумываясь, потянул её к себе. Не грубо, но с явной решимостью. Варя не успела отреагировать, как оказалась на его коленях, и мгновенно почувствовала вкус его губ на своих устах. Она ответила на его мягкий поцелуй, её руки робко проникли к его затылку, пальцы зацепились за его тёмные волосы, притягивая его ближе. Сначала поцелуй был нежным, но вскоре стал настойчивым, полным страсти и желания. Влад исследовал её тело, не стесняясь, и она тоже не сопротивлялась. Варя осторожно начала снимать с него черную рубаху, а он, в свою очередь, стянул с неё водолазку. Её руки касались его широких плеч, и Влад, по-хозяйски, прильнул пальцами под черный бюстгальтер, сжимая её грудь. Девушка промычала от нежности и, инстинктивно протянув руку вверх, решила заглушить палатку чарами, но Князев остановил её одной рукой и прошептал в губы: — Мы будем потише, — его язык прошёл вдоль губ, медленно перемещаясь к ключицам. — Не трать и без того истощённую магию. Он вновь поцеловал её, притягивая ближе. Варя почувствовала, как его дыхание ускоряется, когда он прижал её к себе. Её сердце забилось быстрее от этого ощущения, и она наклонилась к нему, их губы почти соприкасались, когда он прошептал ей что-то на ухо, от чего по коже пробежала дрожь. Чуть ерзая, она задевала его чувствительное место, и Влад уже не мог сдерживаться. Её пальцы нащупали ремень, а, с помощью парня, она устроилась поудобнее, крепко хватаясь за его шею. Варя начала медленно двигаться, чувствуя, как их тела синхронно реагируют друг на друга. Стул под ними скрипел, добавляя остроты моменту. Она прижалась к нему ближе, и он ответил ей нежным поцелуем, который становился всё более страстным, от чего её губы опухали от нежности и жажды. Их дыхание, тихие стоны смешивались, создавая атмосферу, которую невозможно было игнорировать. Влад помогал ей наращивать темп, сам исследуя её грудь и спину. Каждый новый поцелуй и прикосновение лишь усиливали это желание, которое росло между ними. Всё происходящее вокруг теряло смысл, оставляя лишь их двоих и эту невероятную связь, которая возникла в моменте. Ещё пару движений, и Варя слезла с него, а Влад, охваченный волнением, почувствовал, как достигнет своего пика. Они не говорили больше, но каждое прикосновение — было диалогом. Каждое движение — обещанием. Влад держал её, как что-то по-настоящему важное и она позволяла. Когда всё закончилось, переместившись, они долго просто лежали на перине, слушая, как друг в друге затихает буря. Его руки оставались на девичьей спине, её лоб касался его шеи. Дыхание выравнивалось, а в сердце оставалась тёплая дрожь, как послевкусие любимой мелодии.