Фридрих/Теодора. Симфония одинокой скрипки

      Ты появилась в моей жизни в самый темный ее период. В момент, когда внутри не осталось ничего, кроме серой тоски, боли, стыда и чувства вины. Когда я перестал узнавать собственное отражение в зеркале и уже не чувствовал в себе сил сопротивляться бесчеловечной жестокости и ужасам, что творились вокруг.       Ты спасла меня, mein Engel.       Со дня нашей встречи минуло двадцать восемь лет, но я помню его так же отчетливо, как если бы это было вчера. Все во мне оборвалось, когда я услышал твой возмущенный крик. Заметив за моей спиной бледную заплаканную девочку, ты едва не бросилась на меня, немецкого солдата, с кулаками.       Ты стояла в одном лишь шаге — ближе, чем позволяли нормы приличия, но, как я узнал позже, они никогда тебя не волновали. В серых глазах горел огонь, обещая обратить в пепел все на своем пути. Бесстрашная, отчаянная, готовая защищать слабых и биться за справедливость с кем угодно.       С врагами. С судьбой. Со смертельной болезнью. С самим Богом.       Однако стоило мне, пусть и с трудом, объяснить, что случилось, и яростное пламя обратилось в мерцание — мягкое, теплое, завораживающее.       Я увидел тебя настоящую. Увидел — и влюбился как мальчишка. С первого взгляда, на всю жизнь.       Ты выслушала меня. Захотела выслушать. А после, дыша взволнованно и часто, прижала пальцы к губам и тихо, виновато, произнесла: «Простите. Я не хотела вас обидеть. Я подумала…»       Я не верил своим ушам. Хотелось встряхнуть тебя за плечи и накричать. Ты понимаешь, у кого просишь прощения? Ты глупа или просто безумна?       Конечно, я не позволил себе ничего подобного.       «Не извиняйтесь. Я немец. Один из тех, кто захватил этот город и уничтожил половину населения. Я — враг. Вы подумали лишь то, что должны были.»       И вновь ты поразила меня. В твоих глазах отчетливо промелькнула… Грусть.       «Нет. Вы другой. Даже не зная местного языка, вы хотели помочь ребенку, в то время как остальные не щадят ни детей, ни женщин, ни стариков.»       Ты скупо улыбнулась, обошла меня — оставаясь при этом так близко, что наши руки едва не соприкоснулись, — и присела перед девочкой.       «Не бойся. Да, у него серая форма и другой язык, но он хороший человек. Он лишь хотел узнать, почему ты плакала. Ты потерялась?..»       Ты ведь совсем меня не знала. Но тебе очень хотелось верить в людей. Даже в тех, кто носит серую форму.       Пережитые испытания, потери и предательства не смогли отобрать у тебя доброту и чуткость. Даже сходя с ума от вечного страха потерять тебя, я по сей день восхищаюсь твоей верой и стойкостью. Ты сумела сохранить свой внутренний свет, не сломаться и не закрыться — в отличие от меня. Несмотря ни на что, ты продолжаешь любить этот мир.       А я люблю в нем только тебя и еще немного — нашу кошку.       Ты отчего-то не спешила домой, хотя на улице давно стемнело. Спросила, как меня зовут и тепло пожала руку, задержав пальцы на несколько мгновений дольше положенного. В тот момент я узнал, как ощущается счастье.       Я вызвался тебя проводить. Мы оба были смущены, каждый по своим причинам. Ты переживала, что подумала обо мне незаслуженно плохо. Я не хотел с тобой расставаться.       Месяц спустя, прижимаясь ко мне в постели после нашей первой, жадной и слегка неловкой, близости, ты призналась, что выбрала в ту ночь самую длинную дорогу домой.       «Я едва тебя встретила, но уже смертельно боялась потерять.»       Meine Sonne, ты ворвалась в мою жизнь долгожданным лучиком надежды. Я вижу свет твоих глаз и чувствую тепло рук даже сейчас, когда сердце едва бьется, под веками сгущается непроглядная темнота и, засыпая, я теряю сознание. Ты — нить, что связывает меня с этой жизнью вопреки всем прогнозам врачей.       Но сам я бы никогда не осмелился сделать и шага в твою сторону. Ты была красивой, взрослой и очень смелой, я — заикающимся немецким солдатом на пять лет младше тебя. Мальчишка-фашист — так я себя называл, так я себя обрывал, когда мысли снова и снова возвращались к тебе.       А ты, будто нарочно, не скрывала радости от наших встреч и смело подходила ко мне на глазах у отряда — своры голодных озлобленных псов, провожающих тебя издевками и сальным взглядами. Ты не кокетничала, нет. Ты всегда держалась просто и говорила то, что думаешь.       «Я без тебя не хочу.»       За твои честность и прямоту я полюбил тебя еще сильнее.       Ты была родной. Ты была моей Дорой.       Впервые я ослушался голоса разума — и отца, что восемнадцать лет, не замолкая ни на секунду, звучал у меня в голове, жесткий, прокуренный и гнусавый.       Всю свою жизнь я был никому не нужен, а ты смотрела на меня так, словно я — последний глоток кислорода в отравленном дымом и порохом воздухе.       Тот белый цветок, символ надежды и мира, что ты вплела в мои волосы, еще долго хранился между страниц книги, которую я втайне ото всех взял в местной библиотеке. Я с детства очень любил читать. Отец смеялся надо мной за это так же сильно и жестоко, как за дефект речи.       После войны мне часто снились кошмары. Ты будила меня, ласково касаясь щеки. Мы зажигали камин, пили чай, читали и разговаривали о настоящем и всякой насущной ерунде — или просто любили друг друга, неторопливо, нежно и долго, до самого рассвета, растворяясь в прикосновениях, поцелуях, близости.       Когда мои руки стали так слабы, что уже не могли выдержать даже небольшой вес книги, ты устраивалась рядом со мной на постели и подолгу читала мне вслух, а затем засыпала, прижавшись щекой к моей груди, измученная усталостью и переживаниями. Меня же одолевала бессонница, но я не хотел принимать снотворное. Я знал, что мое время на исходе, а потому хотел провести с тобой каждое мгновение своей угасающей жизни. Я гладил тебя по волосам и тихо напевал старинную немецкую колыбельную.       Память подводит меня. Мысли путаются, переплетаются, рвутся. Но я помню нас, Дора. Я помню тебя, meine Seele.       И ярче всего — день, ставший самым счастливым в моей жизни.       Мягкое шуршание твоего свадебного платья и восхищенный шепот гостей, когда ты вошла в церковь и легким, но уверенным шагом направилась к алтарю. Шаг навстречу. Переплетение наших рук. Робкие взгляды друг на друга. Дрожащие улыбки. Клятвы. Согласны ли вы…? Нетерпеливое, прозвучавшее в унисон да. Прохладный ободок кольца на безымянном пальце. Мои губы на твоих. Опустевшая церковь, замолчавший мир. Поцелуй длиной в вечность.       Эти драгоценные воспоминания — и твои теплые пальцы, все эти годы крепко сжимающие мою руку, — будут со мной до последней минуты. И потому мне совсем не страшно.       Я очень виноват перед тобой, meine Liebe.       Прости, что в последнем этюде, который я сыграл для тебя, было столько фальшивых нот.       Прости, что уже не смогу прочитать твою первую книгу.       Прости, что молчал слишком долго и не сумел выиграть эту войну.       Дора, если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет.       Я написал его после непростого разговора с Джоном, о котором мы оба решили умолчать. Пять лет ты самозабвенно билась за мою жизнь и не хотела слышать ни слова о сроках.       Я попросил Лоуренса сохранить послание и передать тебе, когда придет время. Не сомневаюсь, верный друг выполнил мою последнюю просьбу.       Ты не будешь одна. У тебя есть Йоке, Бруно, Лоуренс, Джон, Томас и… Соломон.       Жаль, что мы с ним так и не познакомились. Ты говорила, мы похожи — у него такие же умные голубые глаза.       Пусть он оберегает тебя, моя дорогая.       Когда ты пришла ко мне в тот теплый мартовский день, твой взгляд был сухим и ясным, а на губах расцвела улыбка, которую я не видел уже очень давно. Ты принесла букет ярко-желтых тюльпанов, свою свежую статью и неожиданную новость: наша старая кошка родила котенка.       «Он совсем крошечный и очень слабый, но я выхожу его, вот увидишь! Готова поспорить, к тому времени, как ты вернешься домой после курса лечения, он уже поймает свою первую мышку! Вы обязательно друг другу понравитесь. Нужно только придумать ему хорошее, сильное имя…»       Я предложил назвать малыша Соломоном за цвет глаз — голубой, как мирное небо.       Через несколько дней мамы-кошки не стало. Ты горько плакала на моем плече, впервые за все время не скрывая от меня своих слез.       Я обнимал тебя, насколько хватало сил, и гладил по спине, уткнувшись носом в твои пахнущие весной, но преждевременно поседевшие волосы. Ты дрожала в моих руках, жалобно цепляясь пальцами за больничную сорочку и бессвязно шепча свою молитву.       «Я не хочу без тебя, я не хочу без тебя, я не хочу…»       В тот день, заглянув в глаза пришедшей в наш дом смерти, ты впервые со всей ясностью осознала, что очень скоро вы с Солом останетесь вдвоем.       Тебе нужно быть сильной, mein Licht, ведь ты для него — весь мир.       Как и для меня.       Навсегда, где бы я ни был…       Ich liebe dich, Dora.       Я очень тебя люблю.